всполохи света на потухших щеках

      Воск от свечи, зажатой в длинных пальцах Дазая, прозрачными слезами стекает ему на ладонь и застывает белыми разводами. Слегка чадящее пламя не дрожит, потому что несмотря на все сказанное, на вновь растравленное воспоминаниями нутро, голос юноши за всю ночь не дрогнул ни разу – утекло столько воды и сгорело столько мостов, что иногда он с трудом осознавал, что все это происходило с ним, а не с героем какого-нибудь романа. И несмотря на то, что воск почти сразу же впитывается в серые бинты, Осаму все равно разглядывает его, пытаясь гадать – когда-то он читал о том, что в разводах от свечи можно разглядеть свое будущее. Но сейчас его будущее молчало, прикрыв свои черно-синие глаза тяжелыми от вина веками.       Не то что бы у Чуи не находилось слов, их, на самом деле, было так много, что им не хватало места ни в легких, ни в горле, но, разглядывая задумчивый профиль Дазая, он чувствовал, что сейчас любые слова, лишь зря сотрясающие воздух, будут неуместны. Но это не проблема, ведь разговаривать можно на разных языках. Чуя знает несколько. Он протягивает руку и пальцами касается тонких изумрудных линий на веках Осаму, пряча его уставший темный взгляд за опустившимися ресницами. Дыхание юноши тепло щекочет ладонь рыжего, он аккуратно забирает почти выгоревшую свечу из спрятанных за бинтами рук и ставит ее на небольшой столик. Полностью накрывает чужие глаза своим запястьем и задумчиво склоняет голову к плечу, скользя в полутьме внимательным взглядом по опущенному подбородку, по линии пахнущих горькой облепихой губ, старается мысленно представить Дазая без его бинтов, четырнадцатилетнего и одинокого в своей пагубе.       Он мог бы злиться, мог бы так чертовски сильно злиться на людей, из-за которых Осаму пришлось пройти через это, мог бы желать растерзать их, не используя собственную способность, просто так – голыми руками, чтобы чувствовать, как раздирается под ногтями их кожа. Нет, не так. Ни та девушка, ни опекун Дазая не были людьми. Кареглазого юношу так часто называли монстром, что совсем забыли о том, что кто-то этого монстра создал и вскормил прокисшим молоком ненависти, и именно они заслуживали того, чтобы их порочили именами мразей и ублюдков.       И Чуя обязательно бы злился, если бы чувство глухой, безвыходной тоски и жалости не заполняли бы в нем все до самых краев, не оставив места для других эмоций. Медленно сморгнув с ресниц душный морок воспоминаний Дазая, продолжая прижимать сухую ладонь к чужим глазам, Накахара, сидя на коленях возле опершегося спиной на стену юноши, пальцами второй руки легко касается скулы и убирает каштановую прядь за ухо.       – Что ты чувствуешь, когда я трогаю твое лицо? – осипшим от долгого молчания голосом спрашивает Чуя, борясь с тем, сколько непрошенных чувств просачивается в его словах. Сейчас он прячется от взгляда Осаму, потому что его собственный может выдать то, что он пока не готов признать вслух.       Дазай задумчиво молчит какое-то время, прислушиваясь к своим ощущениям.       – Чувствую твою кожу и шрамы на ладонях, особенно тот, который ты получил, бросившись на нож вместо меня, – спокойно выдыхает он, слыша возле уха отрывистый смешок. – Не смейся, Чуя. Ненавижу, когда кто-то прикасается к открытой коже, чужие руки всегда либо слишком холодные, либо слишком влажные, пахнущие бензином или болезнями, еще хуже – воспоминаниями и хересом. Я просто терпеть не мог того, что твои руки при случайных касаниях всегда были горячими и сухими. Приятными.       Дазай с опущенными уголками рта осторожно сжимает пальцами руку Чуи на своем лице и отводит ее в сторону, обнажая свой такой же уязвимый и кричащий взгляд, как и у рыжего. Накахара прикусывает изнутри нижнюю губу, пытаясь убрать с лица выражение, которое, как он точно знает, не понравится его бывшему напарнику. Сочувствие, сожаление, ненужные извинения и, главное, жалость. Весь этот двигающийся змеиный клубок эмоций он заталкивает как можно глубже, стараясь выразить их по-другому, так, как это будет приемлемо для Дазая.       Под весом Чуи тяжело проминается матрас, когда он, вынуждая кареглазого юношу поджать под себя ноги, садится напротив него с нечитаемым выражением лица. Взгляд насыщенно-индиговых глаз слегка расфокусирован, когда он протягивает руку к началу повязок на плече и замирает, не дотронувшись до шершавой марли. Чуя опускает руку и поднимает отсутствующий взгляд прямо на Дазая, который спокойно наблюдает за каждым движением парня.       – Сними их, – c претензией на требование в голосе просит он. – Я не буду тебя трогать, если ты сам не захочешь. Хочу видеть.       Плечи Осаму подрагивают от тихого, грудного смеха. Он упирается локтем в свое колено и кладет подбородок на руку, развеселившись от этого прямого и открытого «хочу». Ожидал ли он, что Чуя будет деликатничать, сглаживая острые углы и тщательно подбирать слова, беспокоясь о его самочувствии? Конечно же, нет. Нравился ли ему жадный и собственнический оттенок просьбы, когда рыжий, не колеблясь, изъявил желание посмотреть, что находится под бинтами после всей этой истории? Определенно, да. Он не чувствует себя чрезмерно драматичным или жалким, когда Чуя говорит и смотрит на него вот так – спокойно, открыто, не как на жертву. Дазай ненавидел эти взгляды, каждый раз отплевываясь и особенно тщательно смывая их с себя в душе.       – А вдруг ты раскроешь мою последнюю тайну и, насытившись, сбежишь от меня, чиби? – лукавая улыбка совсем немного смягчает его взгляд, Дазай, отодвинувшись, стягивает с себя домашнюю рубашку, оставаясь в одних бинтах.       – Очень может быть, – легко соглашается Чуя, склоняя голову на свое плечо. – Не попробуем – не узнаем. В любом случае, у тебя останется козырь.       – Какой?       – Я никогда не смогу разгадать тайну твоего длиннющего и изворотливого языка, а значит – никуда не денусь.       – Ты мне льстишь, – говорит Дазай, притворно смущаясь, а его пальцы находят выступающий край бинтов. Со вдохом он начинает неаккуратно стягивать их с себя.       Один за другим, медленно, словно это своего рода медитация, а Чуя – случайный зритель, заставший сакральный ритуал, который пристально следит за каждым новым оголенным участком кожи, словно на них должны быть иероглифы, рассказывающие ему о том, чего он еще не знает. Для самого Дазая в происходящем нет особого смысла. Все, что его когда-то болезненно мучило, Чуя уже давным-давно разбередил и вытряс из него. Глупые бинты и повязки – лишь спектакль одного актера, последний, самый хрупкий барьер, который пал под натиском пребывающего во всем и везде Накахары. Дазай пытается спрятать снисходительную улыбку, склонив голову, потому что Чуя сейчас так жадно всматривается в каждое его движение, что, кажется, перестал дышать.       – Эй, Чуя, – Осаму заканчивает с левым предплечьем и грудью, глаза по-кошачьи мерцают в темноте светло-золотистым отблеском.       – М?       – Рот прикрой, птица залетит, – беззаботно усмехается юноша и, потянувшись, принимается за правую руку. – Кажется, на мне не написан перевод священных скрижалей, ты вгоняешь меня в краску.       Легко толкнув замершего рыжего босой ступней, Дазай спокойно и размерено продолжает свое занятие. Пушистая челка касается кончика носа, плечи немного ссутулились, но поза естественная и расслабленная. Внимание Чуи переключается на открывшийся плоский, тронутый рельефом мышц, живот с темной дорожкой волос и выступающие бедренные косточки, на которых держится слабая резинка домашних штанов. Он так увлечен игрой света от оплывших свечей на коже Дазая, что забывает ответить.       Они сидят напротив друг друга, а между ними – полосы полупрозрачной ткани, насквозь пропитавшиеся потом и запахом Осаму, лежат назойливой преградой. Чуя, выпрямив спину, незаметно придвигаясь ближе, с ревнивым интересом рассматривает тело Дазая, а тот беспечно отводит взгляд в окно, чувствуя себя редким экспонатом на вернисаже, или что-то вроде того. Шрамы на запястьях чешутся под ощутимо тяжелым взглядом накахаровских глаз, Дазай задумчиво постукивает пальцами по нижней губе и фыркает, понимая, что ожидает какого-то вердикта.       Чуя молчит, про себя отмечая тот факт, что под вездесущими, проклятыми и трижды ненавистными бинтами нет совсем ничего особенного. Обычное юношеское тело, где-то тронутое повторной пигментацией, а где-то – шрамами от лезвий, но они не такие глубокие и не режут глаза. Предплечья и сгиб локтей эстетично красивы – с точеным рельефом, чуть проступающими венами и непропорционально тонкими запястьями. Темная, тронутая редкими волосками кожа ареол, широкие плечи и длинная, девственно-чистая шея без каких-либо отметин на коже. Где-то слишком очевидно выступают суставы, но в силу своего от природы астенического телосложения, это выглядит естественно. Никаких следов ужасных травм или нанесенных собственной рукой увечий; перепончатых дьявольских крыльев за спиной тоже не оказалось – лишь выступающие позвонки, переходящие на пояснице в глубокую впадинку. Единственное, что за что цепляется вспыхнувший взгляд Чуи – до глупого наивные созвездия родинок на животе, спине и плечах Дазая.       – Тебе бы тренировки не помешали, – наконец сообщает рыжий, вальяжно откинувшись на подушки. – Теперь я понимаю, за бинтами ты прятал свое ожирение, вот и все. Придется сократить твою норму шоколада.       – Противная ты язва, – усмехается Осаму, швыряясь в увернувшегося Чую подушкой. – За собой следи, ты такой тощий и костлявый, что обниматься больно.       – Это каменные мышцы, придурок, – бровь рыжего изгибается с высокомерием.       – Ой ли?       – Даже если ты не хочешь, чтобы кто-то трогал твое тело, я все еще спокойно могу ударить тебя по твоему самодовольному лицу, – напоминает Чуя. На всякий случай. Он честно старается отвлечься на словесную перепалку, потому что. Потому что.       Он не выкован из железа, и нервы у него и выдержка как у всякого другого человека. Инстинкты и желания берут свое, он переводит взгляд на легкую штору, чуть заметно подрагивающую на сквозняке, стараясь не зацикливаться на блятски привлекательном и почти раздетом Дазае, который, словно провоцируя, подсаживается ближе, неторопливо сматывая бинты. Чуя видит, как по его плечам бегут легкие мурашки и закусывает губу от досады, что не может показать ему, что дрожь от поцелуев под ребрами ощущается намного приятнее, чем дрожь от холода.       – Дазай, – рвано бросает он.       – Что? – юноша отвлекается от своего бесполезного занятия.       – Бинты не объясняют твое нежелание близости. Тебе придется сказать это вслух, чтобы я понял.       Дазай несколько раз моргает, проведя ногтем по бледной, натянутой на ключицах коже.       – Секс переоценен, – просто пожимает плечами юноша, а Чуя встряхивает головой, боясь, что он ослышался.       – Что, прости? – это настолько не то, что он ожидал когда-либо услышать от Дазая, что глупый смешок срывается с губ рыжего сам собой. В душной от первобытных желаний комнате это звучит неуместно.       Осаму хмурится, не замечая широко распахнутых синих глаз, на дне которых ожили темные и алчные тени.       – Природа человека неприятна сама по себе, – он морщит нос. – Что за охота пытаться всунуть свой член во все, что движется? Все искусство, творчество и старые устои подшиты нитью разврата.       – Скажи, что ты шутишь, – Чуя со стоном зарывается лицом в свои ладони.       Как они добрались до этой точки? Два молодых, упивающихся беззаконием и свободой парня, сидящие полуобнаженные совсем рядом друг с другом, и, пока один пытается незаметно соблазнить второго, этот второй читает ему лекции о нравственности. Чуя не сдерживает еще одного стона.       – И сколько же у тебя было партнерш и где ты их таких вообще, блять, нашел? – интересуется он, убирая руки от лица. Ему срочно нужно закурить. – Наверное, они были чертовски ужасны в постели, судя по твоим суждениям.       – М, кажется, три, – выдыхает Дазай, осторожно касаясь пальцем кончика носа Чуи. – Но с третьей девушкой все получилось так мерзко, что тошно вспоминать. Меня редко выбирают в любовники, Чуя. Пошли на балкон, я же вижу, что ты сейчас свихнешься, если не закуришь.       – Боюсь, что сигареты тут не спасут.       Они льнут плечами друг к другу на балконе, кутаясь в пледы и поджимая под себя босые ступни, и курят, пытаясь рассмотреть хотя бы тени звезд, которые беспощадно выжигает подсветка ночной Йокогамы. Скоро рассвет, поэтому здесь так холодно. Сигареты с корицей закончились, остались только со вкусом меланхолии, приходится курить их, но ни один из парней не жалуется.       – Хочу, чтобы ты знал: твое «меня редко выбирают в любовники, Чуя», – рыжий ломает свой голос до фальцета, – прозвучало ужасно дешево и пафосно. Долго репетировал?       – Я выкину тебя с балкона, если ты не перестанешь меня раздражать, – напевает Дазай, предупреждающе наступая на ногу зашипевшего Чуи. – Я говорю правду.       Накахара вскидывает острый взгляд на Осаму и выдыхает дым ему в рот, бескомпромиссно накрывая сухими губами чужие, вырывая скупой, угловатый поцелуй.       – Расскажи.       – Если я скажу, что могу расслабиться только тогда, когда чувствую полный контроль, доминируя над своим сексуальным партнером при помощи боли и насилия, и это помогает проходить мне через собственные травмы, не чувствуя себя жертвой, это тоже прозвучит дешево и пафосно? – Дазай запрокидывает голову, позволяя ночному свету пролиться по его волосам и щекам, и выпускает дым из легких.       – Нет. Это прозвучит так, как будто ты никогда не занимался этим с тем, кого по-настоящему хотел, – не колеблясь, отвечает Чуя и тушит окурок, забирая догоревшую сигарету из озябших рук Дазая. – Идем, здесь слишком холодно.       Кареглазый юноша безразлично пожимает плечами, хотя сам давным-давно сходит с ума от сквозняка. Живя столько лет под неснимаемой броней в виде бинтов, отвыкаешь от ощущения ветра на своей коже. Поймав рукой кончики пальцев Чуи, он коротким движением сжимает их и первым проскальзывает в спальню, с головой забираясь под тяжелое одеяло. Его отчаянно клонит в сон, внутри удивительно-хорошо пусто, никакие мысли не прогрызают себе путь наружу через его органы.       Накахара слишком уж грубо садится рядом и рывком стаскивает с его головы одеяло.       – Иногда мне кажется, что ты меня совсем не любишь, – сонно ворчит Осаму, переворачиваясь на живот и подставляя свои выпирающие лопатки под нетерпеливый взгляд рыжего.       – А я, кажется, никогда и не пытался убедить тебя в обратном, – отрезает Чуя и, уперев ладонь рядом с головой Дазая, наклоняется так, чтобы тот почувствовал на затылке чужое, распаляющее дыхание.       Усмехнувшись, Дазай переворачивается, рассматривая парня с привычно-непривычного ракурса. Воспоминание наслаивается черно-белым фильтром на реальность. Когда несколько лет назад он впервые увидел Чую, тот точно так же возвышался над ним, втаптывая его в пыль и обещая причинить боль. Тогда на его лице не было ничего, кроме язвительной усмешки и чувства собственного превосходства. Как странно сейчас видеть заботу в синих глазах, чувствовать желание в исходящем от тела тепле, вдыхать запах понимания. Дазай с мутной головой от бессонной ночи, которая с непривычки пьянит даже больше, чем выпитое вино, несколько раз медленно моргает, а затем осторожно перехватывает ладонь Чуи.       И прижимает ее к груди.       Тонкие пальцы мелко вздрагивают на его ребрах, когда Чуя, продолжая неотрывно вглядываться в безмятежные черные глаза, меняет позу, усаживаясь поудобнее. Дазай закрывает веки, непривычное тепло от чужой руки ощущается не более весомым, чем скользящий по коже теплой осенью солнечный блик – ладонь рыжего, как всегда, горячая и знакомая на ощупь. Ничего не происходит. Никаких душевыворачивающих ощущений или воспоминаний, ни Жан, ни Агата не материализуются из утопленных в полумраке углов и не начинают скалить на него зубы.       – У тебя кожа как у девушки, которая загорает только под лунным светом, – хрипло отзывается Чуя, чувствуя приятное тепло, облизавшее позвоночник и низ живота. Стряхнув со лба медные пряди, он ложится рядом, не разрывая касания.       – Утихни, – шепотом просит Дазай, пребывая в легкой, полудремной прострации, – У меня правда бьется сердце?       – Правда.       – И ты его слышишь?       – Нет, но услышу, если сделаю так.       Он дает ему ровно несколько мгновений на то, чтобы оттолкнуть от себя чужие руки и оставить все так, как есть. Но Дазай все это время тратит на короткий вздох, и тогда Чуя, зажмурившись, ложится разгоревшейся щекой на грудную клетку юноши, крепко вжимая его вздрогнувшие, обнаженные плечи в кровать.       – Успокойся и открой глаза, Дазай. Слышишь? Вынырни из воспоминаний, тебя трогаю я, а не они.       Осаму делает рваный полувздох, что сорвавшимся аккордом пробегается по его ребрам, и поднимает на него блуждающий взгляд. В карих глазах танцуют безжизненные тени незнакомцев, они не нравятся Чуе, он злится и злорадствует одновременно – прах этих призраков давно сгнил в земле, а он здесь, трогает подушечками пальцев солнечное сплетение Дазая, чувствуя, как тяжело начинает вздыматься грудь того от спокойных, обещающих большее прикосновений. Прохладная рука привычным движением зарывается в ржавые от тусклого освещения волосы, свободно накручивая мягкую прядь на кончик пальца, и тянет в сторону, вынуждая Чую приподнять голову.       – Что? – собственный язык по ощущениям похож на наждачную бумагу, и это определенно жажда провести им по бледным ключицам и впиться зубами в шершавые губы Дазая высушивает его горло.       Поймав в голосе Накахары знакомые нотки плохо сдерживаемого раздражения, Дазай лишь сильнее оттягивает его волосы, упиваясь видом тяжело дышащего, обнажившего зубы партнера. В синих с поволокой глазах кипит страсть – Осаму тянет сильнее, вынуждая Чую повернуть лицо под другим, правильным углом – с этого ракурса можно разглядеть более низменные желания: влечение и похоть. В играх Дазай лучший, поэтому он принимает условия.       – Ты такой жадный, Чуя, – голос кареглазого юноши становится низким, а взгляд – масляным, он с повышенным интересом разглядывает вздрагивающий под тонкой кожей кадык. – Я так долго распинался перед тобой, и что я получаю взамен? Требуешь всего и сразу.       Накахара усмехается, впиваясь ногтями в держащую его руку, почти до хруста чужих пястных костей, и, не отрывая взгляда от лица Дазая, отводит его кисть в сторону, небрежно отбросив ее на простыни. Рывком стягивает с себя футболку, обнажая тронутую незаживающими напоминаниями о неудачных миссиях кожу, швыряет одежду в лицо беззвучно засмеявшемуся Осаму и усаживается на чужих бедрах, вдавливая их в кровать. Дазай молча стискивает зубы, борясь с химерами из своих воспоминаний. У них слишком много лиц и хвостов; и когтей, что не счесть.       – Кажется, я уже советовал тебе приберечь свои здоровые конечности, – предупреждающе произносит Чуя. – У меня большие планы на них.       – Даже так? – кареглазый юноша невольно отвлекается от подкрадывающейся липкой паники, когда сидящий на нем Накахара надавливает жилистыми руками ему на грудь, склоняясь и кусая за щеку, словно лесной зверек. На ум почему-то приходит мысль о куницах, и Дазай не может сдержать глупого и совершенно неуместного смешка. Чуя на это лишь раздраженно хмурится, впиваясь ногтями во вздрагивающие плечи. – Поделишься? А то я никак не пойму, к чему ты клонишь.       – Перестань паясничать, – взгляд Накахары неестественно темный, он проводит кончиком языка по высохшим губам, выжигая глазами лежащего под ним и задыхающегося Осаму, царапающего пальцами простыни, – ты можешь попытаться соврать себе, и даже мне, но – пальцы без предупреждения проходятся по обнаженной коже от мышц груди к чужому паху; ладонь Чуи ложится на слишком очевидно проступающую под серой тканью штанов эрекцию, надавливая на нее и сминая, – твое тело – то еще Иуда, Дазай.       Продолжая опираться одной рукой на ребра юноши, Чуя слизывает с его губ тихое шипение и почти любовно встречает упрямый, сочащийся вызовом взгляд темно-карих, раздражающе близких глаз. Вторая рука умело скользит по нагревшейся ткани штанов, очерчивая контуры чужого возбуждения и неожиданно сильно прижимает указательный палец к проступающей головке, продолжая надавливать до тех пор, пока Дазай не запрокидывает голову, позволяя тихому, хриплому полустону сорваться с губ. Этого достаточно для того, чтобы Чую окончательно повело.       Он вцепляется в волосы Осаму, пропуская их через пальцы, и грубо сминает его горькие губы своими, жадными, не прекращая скупых ласк через ткань одежды, чувствуя, как руки Дазая по-собственнически обхватывают его затылок, притягивая тяжело дышащего партнера к себе. Бедра юноши подаются навстречу руке Чуи, когда парни особенно сильно бьются зубами в поцелуе, перешедшим почти сразу во что-то пошлое, мокрое и вульгарное. Язык Осаму, горячий и скользкий, нагло проталкивается в рот рыжего, тот не вытерпливает и одной рукой пытается стащить мешающуюся одежду, но тормозит, когда чувствует, что движения Дазая, его зубы и руки становятся слишком агрессивными. Вкус собственной соленой крови на кончике языка, смешанной с чужой слюной, и боль вынуждают его отстраниться.       И для этого действительно приходится выдергивать свое запястье из огромной руки Дазая, сильно заехав коленом в его бок. Чуя, не глядя, тыльной стороной ладони вытирает сочащуюся с прокусанных губ кровь, тяжело рассматривая хрипло откашливающегося после удара в ребра юношу.       – Ты весь такой из себя благородный, что просто тошно, – восстановив дыхание, спокойно произносит Чуя, возвращая свои руки на чужой живот. Дазай, весь разметавшийся и взлохмаченный его же рукой, кривится, когда замечает на бледной накахаровской коже глубокие следы укусов. У него снова сорвало крышу, и это наихудшее чувство – потеря контроля. Поэтому сейчас он протяжно вздыхает, пытаясь столкнуть со своих бедер порочного Вельзевула, что своими речами и ласками пытается столкнуть его в эту бездну. – Сейчас же прекрати и слушай, – короткие ногти впиваются в чувствительную кожу затылка, – Я не могу представить, через чьи руки тебе пришлось пройти и что ты при этом чувствовал. И я понимаю, что это не твое желание калечить и причинять боль тем, к кому тебя влечет. Но послушай-ка меня, Дазай. Я – не те одноразовые подружки, что терпели истязательства над собой.       – Ты – осиное жало, Чуя, – вздыхает Дазай, успокаиваясь от чувства чужого тепла и веса на себе. Он перестал ерзать, пытаясь столкнуть с бедер рыжего и сейчас задумчиво оттягивал край чужих штанов.       – Нет, я тот, кто собирается пройти через это дерьмо в твоей голове вместе с тобой, – Накахара отдергивает гуляющую по его одежде руку Осаму, насильно переплетая их пальцы и вынуждая поднять взгляд. – Ты не должен бояться чувствовать себя открыто рядом со мной, вместе со мной, потому что красная нить на наших с тобой запястьях выткана не из шелка, а гнева и крови, но она есть. И это просто еще одна вещь, с которой мы должны справиться. Ты слышишь?       В ответ Осаму медленно прикрывает веки.       – Просто расслабься и смотри только на меня. И даже если ты начнешь вести себя как ненормальный маньяк, я остановлю тебя. Затем мы попробуем снова.       Дазай смотрит на жаркие пятна света от догорающих свечей на щеках Чуи; глаза – Бостонская гавань, а виднеющаяся в них живая страсть, привязанность к такому человеку, как он – расползшиеся по поверхности воды мутные разводы чая. Он хотел через насилие вытащить Чую из грязи мафии, а теперь сам топит его в болоте намного более глубоком и безжалостном, название которого – его имя. Но Накахара прав. Если кто и способен сжечь весь торф и осушить топи с мертвыми розанами, то только он. Поэтому руки Дазая стягивают с себя Чую и, когда он ложится рядом, знакомый до каждого шрама, он оставляет на его губах самый долгий и мягкий поцелуй, на который только способен.        Чуя млеет от терпкого запаха кожи Дазая, ощущения его рук на своем теле и губ на точке пульса, и одновременно с этим он чувствует звенящее, натянутое напряжение по всему позвоночнику, в животе и ниже. Разорвав поцелуй, он толкает сопротивляющегося юношу в грудь, а сам, убирая с лица влажную челку, спускается ниже, устраиваясь между ног вздрогнувшего Осаму. Мышцы под пальцами рыжего тут же напрягаются, в голосе сквозит нервозность:       – Что ты делаешь?       На секунду прекратив стаскивать чужую одежду, Чуя поднимает взгляд.       – Избавляю тебя от старых воспоминаний посредством новых.       – Это не самая… – сухие губы припадают к чувствительной коже внутри бедер, и этого достаточно, чтобы у Дазая перехватило дыхание, а одна рука непроизвольно дернулась оттолкнуть Чую, слишком резко и сильно.       Что его тело отреагирует именно так – неожиданная новость в первую очередь для самого Осаму. Он осознал, что собирался грубо ударить Чую только в тот момент, когда ладонь рыжего с безупречной реакцией перехватила в воздухе его занесенную руку. Пальцы сжимаются на открытом запястье, спокойные синие глаза встречаются взглядом с безумными карими, испуганными и невидящими, и какое-то время продолжается немая борьба, пока Чуя, надавив лишь слегка сильнее необходимого, не подносит руку все еще сопротивляющегося Дазая к лицу и не оставляет на тыльной, покрытой старыми царапинами стороне несколько коротких поцелуев.       Первый ощущается как спокойствие, второй – как скупая нежность, третий запечатлевается на коже немой просьбой.       – Все нормально, просто не закрывай глаза, – тихо, словно их могут подслушать, произносит Чуя и, под немигающим, лихорадочным из-за отблеска свечей и противоречивых желаний взглядом Дазая медленно избавляется от белья юноши, продолжая смотреть прямо в черные, расширенные зрачки.       Ткань скользит по ногам. Изворотливый, подвешенный язык Осаму, который столько лет затачивался бритвой от насмешек и лжи, застревает в глотке, когда Чуя, такой распаленный, теплый и до безумия желанный Чуя, касается его. Скользит пальцами, довольно вдыхая чужие хрипы, чувствуя, как под ним твердеет и наливается горячей кровью чужое возбуждение.       – Я хочу поцеловать тебя, – шепчет Накахара, осторожно прощупывая почву незамысловатой фразой, но то, как естественно слова срываются с его губ, доводит Дазая до исступленного полустона.       – Эти реки ждали твоего отражения, – неразборчиво бормочет он, прижимая ладонь к взмокшему виску рыжего. – Все нормально, я хочу, чтобы ты это сделал.       – Раздвинь ноги.       Дазай медлит всего одно короткое мгновение, но в нем – много лет его истории, и теперь Накахара знает ее. Его взгляд цепляется за темные, вьющиеся волосы внизу напряженного живота Осаму, запачканные в первых мутных каплях предэякулята, и Чуя с трудом проглатывает стон, настолько откровенно пошло это выглядит. Хочется послать к чертям всю выдержку, наброситься, вцепиться и натрахаться с Дазаем так, чтобы в глазах потемнело, а кости начало ломить, но он медленно выдыхает через нос и старается сосредоточиться на чужих ощущениях. Он опытный и умелый любовник, и это в его правилах – заботиться об удовольствии партнера.       Но сейчас это сложно, как и любая вещь, связанная с Дазаем.       Быстрые, пылкие поцелуи, дорожкой протянувшиеся от внутренней стороны бедра до лобка, кружат голову, Осаму честно старается расслабиться и не закрывать глаза, до белой кожи сжимая пальцами простыни. Рыжие волосы, щекочущие живот – его маяк, ориентир, чтобы не потеряться и не впасть в звериное сумасшествие, когда в голове нет ничего, кроме терзающих воспоминаний и красной пелены, заволакивающей все перед глазами – алчущей, жестокой, той, что кровью порождает кровь, а через насилие обещает иллюзию контроля. Сейчас особенно трудно согнать ее с себя, то, как близко к нему Чуя, не дозволялось никому другому после той ночи.       Несколько неестественно долгих секунд Накахара лишь медленно выдыхает через рот, обдавая теплым дыханием раздраженную, чувствительную кожу, и только потом обветренные губы осторожно касаются мягкой, розовой головки, не смыкаясь, легко и сухо целуя. Он поднимает глаза, изучая и впитывая в себя то, как Дазай все же зажмуривается, пряча голодный взгляд, и тихо выдыхает сквозь сжатые зубы. Чуя застывает, но Осаму коротким движением кисти в воздухе просит его продолжать. Тогда парень кончиком носа касается подрагивающего от возбуждения члена и добавляет к поцелуям язык, рисуя им полумесяцы и луны, пробегается по взбухшим венам и, убедившись, что руки Дазая заняты терзанием простыни, а не его кожи, наконец смыкает руку возле основания и на пробу, неглубоко толкается ртом.       – Блять, – тут же шипит Осаму, из которого словно выламывают кости, – у тебя такой горячий язык.       – Поверь, не только он, – отстранившись с влажным звуком, обещает рыжий и, слизав с раскрасневшейся прорези уретры прозрачные, терпко пахнущие капли, широко мажет языком по всей длине. – Все нормально? Мне не нравится, что ты молчишь.       – Что ты хочешь услышать от меня, анекдот? – тут же язвительно отзывается Дазай, его голос осел от сдерживаемых ругательств и стонов. – Неужели это так важно для твоей самооценки?        – Ты находишься не в том положении, чтобы бесить меня, – зубы, ранее аккуратно скрываемые за губами, без предупреждения царапают нежную кожицу уздечки, и Дазай не сдерживает рассерженного шипения. – Одно лишнее слово, и ты останешься без своего хера.       – Как? Неужели тебе удобно говорить с набитым ртом? – ему всегда нравилось играть с огнем в глазах Накахары. – К тому же, не спеши с такими угрозами, ведь ты еще не познакомился достаточно близко с моим хером, Чуя.       Короткое, сиплое рычание рыжего парня точно спущенный курок для Дазая, карминовая тряпка, замелькавшая прямо перед носом. Мгновение, пропахшее приближающейся угрозой, он успевает быстро подтянуться на локтях, чтобы принять сидячее положение, когда чужая рука зарывается в каштановые волосы, до выступивших слез оттягивая их в сторону.       – Повтори, – хрипит прямо в ухо Чуя, второй рукой царапая обнаженную грудь с гулко бьющимся в ней сердцем, оставляя за собой длинные, розовые полосы.       – Какая часть понравилась тебе больше всего? – Дазай чувствует жгучий, лихорадочный огонь, пробежавшийся по всему телу, ненормальный азарт и желание выжать из кипящего жаром прямо перед ним Чуи как можно больше эмоций. – Ты сам попросил меня не молчать.       Извернувшись, он обнажает зубы и, сжав руками дернувшегося Накахару, вцепляется в его плечо, сильно, до алых отпечатков браслетов на коже. Чуя в пьяном, удушливом бешенстве вырывается из хватки, не сводя полыхающего всеми оттенками эмоций взгляда с острой улыбки Дазая. Оба тяжело дышат, трутся друг об друга, борясь в немой тишине, полностью обнаженные и заведенные до состояния, когда по венам вместо крови начинает течь необузданное желание, раздражающее зудом кожу везде, где ее касаются руки другого человека. Эта выматывающая обоих потасовка, состоящая из укусов, дерганья и царапин, толкания друг друга коленями под ребра и сжимающихся на ногах пальцев, неумолимо переходит в нечто большее.       Вот рука Дазая, мгновение назад вырывающая клок медных волос из затылка Чуи, сейчас грубо толкает его к своему паху, вжимая в него раскрасневшееся лицо. В наслаждении карие глаза закатываются к съеденному рассветными сумерками потолку, когда искусанные им же губы с силой смыкаются на его начавшем болеть от нехватки трения члене, сразу же заглатывая его глубоко и влажно. Громкое хлюпанье и издаваемые Чуей гортанные звуки окончательно выбивают из-под него любую почву, все, что остается Дазаю, это закусывать губы от сдерживаемых стонов и блуждать рукой в рыжих волосах, подсказывая нужный темп и глубину. Рот Чуи такой блятски мокрый и жаркий, скользящий по его члену, а свободная рука так жадно гуляет по его телу, царапая худые бедра, что это заставляет Осаму дрожать и выгибаться от удовольствия. Он опускает подбородок, фокусируясь взглядом на рыжем.       И это морок, чей-то вымысел – видеть Чую, внутри которого заточен бог, стоящим на коленях перед ним в развратной и сладострастной молитве, приносящейся его телу. Искажено, неправильно, но так чертовски приятно.       – Еще, боже, – сдавленный, задушенный стон Дазая льстит Чуе, он, упиваясь чужим голосом и запахом, особенно тщательно вылизав разбухшую головку, отстраняется, позволяя слюне, смешанной с предэякулятом, медленно стекать с раскрасневшихся губ. Синие глаза смотрят в упор.       Невозможно помнить о чьих-либо касаниях и словах, когда тебя пожирают заживо таким взглядом. Дазай и не помнит, позволяя клеймить свое тело единственному желанному человеку, который разрушает старые, порочные рисунки, что раньше прятались под бинтами. Кареглазый юноша наклоняется, целуя мокрые губы, ощущая на языке свой собственный вкус, оттягивает нижнюю губу в немой просьбе, сминает пальцами мягкую кожу щеки Чуи.       Колено Накахары вжимает бедро Дазая в кровать, властно раздвигая его ноги еще шире и скользя губами межу ними. Нескольких судорожных, рваных взмахов рукой доводят Осаму до края. Голова запрокидывается, глаза распахиваются от сотрясающей судороги, а рука невольно еще крепче вжимается в чужой затылок при последних толчках. Несколько солоноватых, густых струй обжигают раздраженное горло Чуи, он крепко зажмуривается, стараясь оставить всю сперму во рту, не допуская непроизвольного глотания. Стон Дазая прошибает до самых костей, собственный член, твердо упирающийся в живот и болящий при трении о простыни, ноет все сильнее от любого движения.       Когда Дазай, дернувшись бедрами в последний раз, расслабляется под его руками, Чуя, утирая испачканный в белесых выделениях рот запястьем, молча указывает головой в сторону ванны. Глаза Осаму под тяжело опущенными веками мутно мерцают пониманием, он вяло кивает. Чуя, пытаясь дышать поверхностно, качаясь в полной темноте, на ощупь находит дверную ручку и сгибается над раковиной, широко открыв рот. Густая, пахнущая перепревшим цветением каштана сперма медленно стекает с его кровящихся губ, зубов, капает на белый акрил, смешиваясь с остатками воды. Он не спешит полоскать рот, с ненормальным удовольствием размазывая остатки языком по внутренней стороне щеки.       Дазай. Вкус и запах его тела. То, что он так давно жаждал узнать.       От проведенной без сна ночи немного потряхивает, рука Чуи, на которую он опирался, соскальзывает с холодного края раковины, и в этот момент парень абсолютно забывает о том, что он эспер. Хватаясь второй рукой за воздух, он случайно задевает пузырек диффузора и под звон разбитого стекла больно падает на кафель, раздирая ладони об осколки. Все происходит так быстро и в такой непроницаемой темноте, что несколько мгновений Чуя не может понять, где он находится и почему его руки такие липкие и горячие. Запах тягучего ладана, смешанного с маслом розового дерева, дурманит голову.       – Чиби?       Встревоженный оклик Дазая сопровождается назойливыми щелчками выключателя, но Чуя продолжает сидеть в кромешной темноте, подушечками пальцев массируя рассеченную об острый угол шкафчика скулу. Ругань в районе дверей стихает, слышатся приближающиеся шаги босых ног.       – Электричество отключили, – тихо сообщает Осаму, безошибочно находя в темноте и накрывая своей ладонью ушибленное место. Чуя слепо моргает, в который раз жалея, что не обладает кошачьим зрением своего партнера. – Твои ароматизаторы в каждом углу и саше когда-нибудь сведут меня с ума, сильно ударился?       О том, что Чуя с гравитацией не то что на «ты» а на «я твой хозяин, сучка», Дазай тактично умалчивает, оставляя все насмешливые комментарии по поводу произошедшего на более подходящее время. Теперь же он ощущает в воздухе знакомый запах металла и беспокойно проводит рукой по щеке Чуи, оставляя невидимые в темноте разводы остывающей крови.       – Здесь чертова куча стекла, не порежься, – хрипло прочистив горло, парень приходит в себя и, оттолкнув Осаму подальше от места предутренней трагедии, поднимается на ноги.       – Я принесу несколько свечей, пока ты окончательно не убился. Не шевелись, Чуя, я уберу разбившееся стекло.       Капризный бес под ребрами умоляет рыжего опуститься на корточки, провести пальцами по осколкам, пока они не превратятся в тлеющие рубины, впитавшие в себя его способность, и не запляшут калейдоскопом по всей комнате, превращая ее в фон картины Бугро. Зашедший сюда Осаму будет Капоккио, а Чуя – раздирающим зубами его горло Джанни, и они, две проклятые души, сойдутся в последнем танце. Тогда способность Дазая поглотит его собственную, сделав его послушной куклой в своих руках, и тысячи потухших осколков сорвутся на них с воздуха, обрушившись смертельным градом, погружая их обратно во тьму и раздирая голую кожу на тонкие лоскуты и полосы.       Наваждение спадает лишь тогда, когда перед его невидящими глазами мелькает теплый огонь восковой свечи, которую Осаму держит рядом с его лицом. Нахмурившись, юноша осматривает порез, поддев острый подбородок Накахары двумя пальцами и осторожно поворачивая его в сторону. Пламя выхватывает из темноты серьезное лицо Дазая, его черные глаза и обнаженную грудь, Чуя чувствует тошноту от навязчивого запаха ладана, разлитого по кафелю. Он прикрывает воспаленные от бессонницы глаза, сосредотачиваясь на тепле от огня и рук Дазая на своем лице.       – Швы не понадобятся, но будет синяк, если пожалуешься своему другу на домашнее насилие – выселю тебя из твоей же квартиры, – убедившись, что все не так плохо, напевает Осаму на ухо. – Дай мне свои руки, их нужно обработать.       – К черту, мы возвращаемся в постель, – устало отнекивается Чуя, плечом отталкивая юношу с дороги. Он тянет ладонь к лицу, чтобы по привычке слизать кровь с глубоких царапин, но ее тут же перехватывает рука Дазая. Кошачьи глаза пропитаны мраком напополам с лукавством, он бесцеремонно толкает Чую к ванне и давит на его плечи до тех пор, пока рыжий не оседает на край, вздрагивая от холода – его одежда и белье остались где-то за пределами этой комнаты.       Точно так же, как и у рыскающего в потемках Осаму.       – Глупая аптечка, она должна находиться в более доступном месте, – рассержено ворчит юноша, вытаскивая из недр шкафчика небольшой пластмассовый контейнер, пахнущий стерильностью.       Сонно моргая, Чуя наблюдает за тем, как абсолютно голый и абсолютно не осознающий, какая власть над телом рыжего сейчас находится в его руках, Осаму со знанием дела перебирает блистеры и коробочки с таблетками в поисках обеззараживающего средства. Его тело в постоянно меняющихся от колебаний воздуха отблесках света гипнотизирует, погружает в приторный транс, Чуя ловит себя на желании навсегда остаться в этом моменте – только он, Осаму, густой запах розового дерева и их тени, слившиеся в вечных объятиях на белой плитке стен. Когда он подходит со стеклянной баночкой в руках, опускаясь коленями на холодный кафель перед ним, Чуя не сопротивляется. Он протягивает израненные руки запястьями вверх, совсем близко со своими бедрами; так, чтобы кареглазый мучитель обязательно задел кистью его вернувшуюся в прежнее состояние эрекцию.       Дазай понимает эту незамысловатую уловку и прячет усмешку в краешке рта, прижимаясь животом к испещренным рельефом мышц голеням напарника. Чуя облизывает высохшие губы, разглядывая темно-шоколадные пряди склонившегося над его коленями юноши. Дазай молча промывает и обрабатывает его раны, неслучайно потираясь пахом об икры начавшего рвано дышать Чуи, и рыжий готов поклясться, что этот кареглазый приспешник сатаны поставил себе целью свести его с ума седьмым по счету грехом, заставив умирать от похоти. Дазай не успел привести себя в порядок после того, как он закончил в рот рыжему, поэтому сейчас под коленными чашечками Чуи остаются разводы почти высохшей спермы. Эта естественность тела другого человека заставляет парня еще больше изнывать от томящего чувства неудовлетворенности.       – Если чиби не перестанет так ерзать и пытаться толкнуться своим членом мне в лицо, я никогда не закончу с этим, – невозмутимо тянет Осаму, не отрываясь от своего занятия, и Чуя готов выть от этой ужасающей выдержки партнера, который игнорирует доводящее его до безумия желание.       Накахара, истекая и сочась истомой, не выдерживает. Грубо вырвав ладони из рук Осаму, он нависает над ним и, вцепляясь в волосы, тянет вверх, вынуждая, умоляя, подняться с колен, впиться пошлым поцелуем в губы и довести начатое до такого конца, чтобы соседи сошли с ума от зависти, слушая доносящиеся шлепки и крики. Взять самому или быть взятым, прижатым к стене, полу, вылюбить до смерти, да как угодно, только получить необходимую разрядку. Трогать, щупать, вдыхать, поглощать и наслаждаться, до утра, обеда, следующей ночи – и все в чужих объятиях, нет, не чужих, в объятиях Дазая.       Его преступная, греховная и неотступная привязанность.       Осаму не дает Чуе впиться зубами в свои губы, отстраняясь и смотря на него насмешливо. Он проходится довольным взглядом по горящим синим льдом глазам, напряженным пальцам, впившимся в край ванны, подрагивающему, влажному члену.       – Я и пальцем не прикоснусь к тебе, пока ты не дашь мне обработать каждую царапину, – улыбка, растекающаяся по его лицу, ядовитая. Осаму замыслил нечестную игру.       – Чертов Дазай, – рычит Чуя, скрипя зубами. Его бесит эта усмешка, бесят собственные инстинкты и тело, он выгибает спину и закатывает глаза, чтобы не видеть глумливое торжество карих глаз. – Ты слишком высокого мнения о себе, если думаешь, что несколько минут промедления доставят мне хоть какой-нибудь дискомфорт.       Совладав с собой, Чуя возвращает ответный оскал, вынуждая Дазая опасно сузить глаза. Он снова склоняется над вытянутыми ладонями, обрабатывая раны с особой тщательностью и медлительностью, щекоча челкой подрагивающие, чувствительные бедра Накахары. Непоколебимое упрямство не дает тому выдать себя ни излишне тяжелым вздохом, ни скрипом зубов. Тогда несносный Осаму применяет новый вид пыток, ненавязчиво подведя свое колено к подрагивающим ногам Чуи, и с мягкой настойчивостью проталкивает его дальше, пока оно не вжимается в изнывающую промежность парня.       – Мне вдруг стало интересно, – нарушает тишину Дазай, нависнув над прикрывшим веки Накахарой и пробегаясь пальцами по его рассеченной скуле. – Где ты научился так восхитительно похабно делать минет?       Чуя полностью закрывает глаза, чувствуя перебивающий аромат разбитого диффузора запах горького цитруса, смешанного с мускусной кислотой пота, исходящий от открытой, теплой кожи Осаму.       – Все предельно просто: я забочусь о наслаждении своих партнеров, и я не ограничиваю себя в том, с кем мне спать, – отзывается Чуя, прекрасно зная, что провоцирует и злит ревнивого Дазая этим ответом.       Так и случается. Короткие ногти юноши слишком сильно впиваются в место, где пульсирует яремная вена, чтобы это можно было посчитать за проявление грубой ласки. Когда Чуя приподнимает веки, то встречается с осклабившимися и шипящими демонами в глазах Осаму.       – Ты хотел сказать «не ограничивал», – с холодной учтивостью, граничащей с угрозой, поправляет его Дазай, не расцепляя пальцев с тонкой шеи рыжего.       – О чем ты?       – Теперь твой выбор ограничивается мной.       Чуя не думает иначе, он всего лишь хочет ужалить побольнее.       – Не знаю, – беспечно пожимает плечами он, замечая, как ревниво блестят глаза Дазая из-под длинной челки. – Пока что преимущество явно не на твоей стороне – мне не с чем сравнивать. Поэтому убери эти проклятые склянки с бинтами и попробуй доказать мне, что так оно и есть.       Осаму не нужно повторять дважды. Небрежно засунув медикаменты обратно в аптечку, он отталкивает ее рукой и разворачивается всем корпусом к напрягшемуся Чуе, скрывая его от тусклого света и облачая в свою тень. Накахара пробует сосредоточиться на движениях чужих рук и выражении лица юноши, улавливая любые перемены и готовый в случае чего дать ему отпор, ввязавшись в драку. Зная о высокой вероятности такого исхода, он все равно продолжал провоцировать и поддразнивать Осаму, черт знает зачем. И теперь, видя раздраженный блеск в глазах цвета жженого сахара, он удовлетворенно усмехается, но улыбка недолго блуждает на его губах – сильная, пахнущая лекарствами рука сжимает его подбородок, сминая пальцами щеки, отчего на скуле вновь выступает бледно-розовая сукровица.       – Какое пренебрежение к собственной работе, – с трудом выговаривает Чуя, не пытаясь отстраниться.       – Замолчи, – Дазай затыкает его поцелуем, проникая языком меж зубов и вылизывая чужое небо. Чуя с отдаленным содроганием понимает, что полностью отдается во власть своего тела и его желаний, и даже если сейчас по каким-либо причинам у грубо целующего его Осаму сорвет крышу и он отымеет его прямо здесь, прямо так, зажав между своих бедер и краем ванны, то он не приложит ни унции усилий, чтобы попытаться это остановить. Слишком приятно для того, чтобы сопротивляться.       Оставляя за собой влажные следы, губы Дазая спускаются на шею, слегка оттягивая зубами тонкую кожу на адамовом яблоке. Чувствуя себя распятой жертвой, Чуя не успевает следить за руками Дазая, которые хаотично гуляют по его телу. Он чувствует секундное смятение юноши, когда его пальцы, очертив несколько стрелок внизу живота Накахары, все же спускаются ниже и, приноравливаясь, немного угловато смыкаются на основании его раскрасневшегося от долгого трения о чужую кожу члене.       На этом Чуя все.       Поплыл, растаял, свихнулся, потерялся-нашелся – и все это сразу. Когда Дазай размашистыми движениями начинает двигать рукой по всей длине, слишком сильно и неаккуратно давя на подрагивающую головку из-за свой неопытности, Чуя перестает давать себе отчет в том, что происходит. Он чувствует, что постепенно Осаму становится более уверенным, не боясь случайно дернуть несколько жестких, ржавых волосков или оставить слишком много слюны на плече после поцелуя; движения его руки и языка во рту Чуи становятся менее хаотичными, постепенно привыкая, выискивая места, при касании которых тихие полустоны парня под ним становятся особенно приятными на слух.       Арахабаки – неподходящее имя для божества, что ведет свое существование под ребрами Чуи. Он был бы согласен, если бы его нарекли Аббатором. Ведь еще несколько дней назад Накахара был готов продать треть своей жизни за то, чтобы просто коснуться кожи Осаму, спрятанной за бинтами. Сейчас же, прижимаясь щекой и отрывисто дыша ему в плечо, чувствуя на себе беспощадные поцелуи и ласки, Чуе мало. Он алчный, скупой и ненасытный, теперь ему жизненно важно получить от Дазая все, что тот может ему дать. Нацарапав известное только ему одному признание на спине юноши, Чуя, нетерпеливо толкаясь навстречу его руке, жадно отзываясь на каждое движение, без намека на стыдливость честно признается:       – Я так скоро кончу. Если ты хочешь…       – Нет, – случайно стукнувшись зубами о десны Чуи, торопливо хрипит Дазай. – Это не будет так. Не здесь.       – Мы можем… черт, остановись сейчас, – просит парень, чувствуя, как в животе затягивается тугой, щекочущий узел, а дрожь пробегается по позвонкам от шеи до поясницы. – Вернемся в постель.       – Нет, – снова возражение. – Я не хочу так.       В интонациях и между букв Чуя слышит «я не готов» и спокойно принимает это. Потому что сегодня они вместе перешагнули через огромную пропасть, длинною в несколько лет, перерезали серые полосы оков Дазая и впервые узнали настоящий вкус друг друга. Это так много, а Осаму для него так важен, что Чуя не смеет просить большего, затыкая своих внутренних ненасытных чертей.       Дазай рывком тянет его вверх, вынуждая встать на ноги и уткнуться носом в его ключицы. Из-за резкой смены положения Чуя плохо соображает, что происходит, чувствует лишь как его настойчиво тянут за собой, помогая перешагнуть через высокий край ванны. Слышится звук задвигаемой перегородки, Осаму разворачивает его спиной, вынуждая прижаться щекой к холодной плитке.       – Потерпи, сейчас будет немного холодно, – шепчет юноша, упираясь рукой в веснушчатые лопатки партнера, и в это же мгновение на них сверху обрушиваются ледяные струи воды.       Чуя задыхается и крепко зажмуривается, открывая под водой рот, чувствуя, как липнут к коже мокрые пряди волос. Вздрагивает, когда в контрасте с медленно нагревающейся водой чувствует жар, исходящий от вжимающего его в стену тела. Снова стоящий член Дазая упирается ему в поясницу, вынуждая Накахару глухо застонать.       – Ты издаешь такие потрясающие звуки, Чуя, – исступленно шепчет Дазай, перемещая одну руку на его шею и слегка сжимая горло, а второй проскальзывает вниз, намереваясь довести начатое до конца. – Кто бы мог подумать несколько лет назад, что ты будешь так сладко звучать в моих объятиях с рукой, сжимающей твой член.       – Быстрее, – отрывисто просит Накахара, и Дазай подчиняется, еще крепче прижимая его к себе.       Горячая вода стекает по их волосам и плечам, затекает в нос и приоткрытые рты. Осаму чувствует, как Накахара вздрагивает под ним, отчаянно вцепляясь в его руку. Юноша, не отдавая себе отчета, давит на края царапин, которые самолично обрабатывал несколько минут назад, пуская кровь, прижимая чужие руки к своему лицу, пачкая его. У Чуи перед глазами мутно плывет, он различает лишь теплые отсветы свечей через матовое стекло, багряные разводы крови на белых стенах и обволакивающую близость Дазая, когда тот разворачивает его к себе лицом, смазанным поцелуем проходясь по искусанным губам.       Руки Осаму двигаются в безумном темпе, они синхронно скользят по их членам. Чую прошибает, он громко вскрикивает, впиваясь пальцами в плечи Дазая и заканчивая ему в руку, пачкая чужое бедро. Юноша полностью выпивает сорвавшийся с его губ крик, быстро выключая воду, и, отстав на несколько толчков, изливается в свою же руку, с тихим хрипом утыкаясь носом в шею все еще подрагивающего Чуи.       – Теперь мы можем называть друг друга любовниками? – еле слышно спрашивает Осаму с теплой усмешкой, изнеможенно наваливаясь всем телом на Накахару, льнущего к нему усталыми объятьями.       – Без сомнений.       Они прижимаются друг к другу как можно теснее, жадно, Дазай растирает пальцами теплую сперму по их телам, смешивая; они исступленно глотают нагретый, пропахший терпким потом и их близостью воздух. В этом нет никаких напыщенных, далеких от реальности идеалов. Это потно, ненасытно и влажно, с запахом кожи и излившегося семени, размазанного по бедрам и краю ванны, естественно и первобытно.       Он задушил химер, руки рыжего любовника смыли воспоминания с кожи. Впервые за много лет, стоя мокрым и испачканным в объятьях Чуи, Дазай чувствует себя полноценным человеком, которому не чужды желания и чувства обычных людей, потому что теперь он сам считает себя живым.