всполохи света на потухших щеках

      Бред наслаивается на старые воспоминания, если постараться, то можно даже ощутить едва заметное прикосновение рыжей шерсти к мочке уха. Чуя уже просыпался вот так – тяжело, словно выныривая на поверхность пузырящейся трясины, не зная, где он и сколько ночей проспал. В прошлый раз его встретила приплюснутая рыжая морда с глазами, полными жажды его, Чуи, крови. Тогда это было сонно, тихо и немного недоуменно.       Сейчас все иначе. Накахара понимает, что все еще спит, потому что как бы он ни напрягал веки, все вокруг оставалось в бесконечной темноте. Сердце неровно спотыкается в груди, когда он вспоминает неестественное чувство оцепенения. Пальцы нервно вздрагивают, собирая складки простыни, становится немного спокойнее от ощущения контроля над собственным телом. Несколько раз глубоко вдыхает незнакомый воздух, пропитанный резким запахом медикаментов, металла и спирта, чувствует вкус горького цитруса на языке, пытается несколько раз моргнуть, но ресницы с шорохом скользят по тугой ткани. Повязка. Тут же возникает нарастающая головная боль, начинающаяся от переносицы, спускающаяся по носоглотке вниз и охватывающая виски и затылок одновременно.       А затем он вспоминает. Так резко, что исчезает дыхание, и легкие заходятся в приступе кашля.       – Чуя, дыши, – сбоку оживает что-то большое и теплое, шуршат одеяла и смятая одежда, его легко, словно спрашивая, касаются плеча. – Постарайся не делать резких движений. Раны не откроются, но тебе нужен отдых.       Ни один из них не готов к этому разговору. Ни Чуя, раскрывающий рот в беззвучных хрипах с высушенным жаждой горлом, ни Дазай, уснувший глубоким сном впервые за долгое время, прижавшись носом к плечу рыжего, а теперь выдернутый из сна, совершенно потерянный и не способный рассуждать трезво. В ту минуту, когда он увидел сидящего на коленях среди подсыхающих пятен крови Чую, он постарел на десять лет, отяжелел на полтонны и износился, как старая шляпа под дождем. И все это за минуту. За ней следовали часы и дни, когда он только и делал, что боролся с прогрызающей себе путь на волю через стенки его органов тревогой. Он не готовился и не репетировал речь. Все, что он мог дать Чуе сейчас – безопасность и свое присутствие. Большим, к сожалению, Осаму не располагал.       – Нет-нет, не пытайся встать, подожди, – в полнейшей дезориентации и истерике, ослабленной истощенностью организма, Накахара бьет ногами по незнакомой кровати, оставляя синяки и ушибы на Дазае. – Я тут, Чуя, пожалуйста.       Голос Осаму ломается, потому что он не знает, о чем просить. Не знает, что должен сказать, потому что когда в четыре гроба забивались гвозди, когда он видел шестнадцатилетнего Чую, слившегося с собственной тенью, когда лед в синих глазах стал трескаться и крошиться, его не было рядом. А теперь он все, что осталось у Накахары, и Дазай чувствует гнетущую ответственность и страх, что он не осилит эту ношу, не справится с тем, что затрагивает эмоции, чувства и боль рыжего; что все превратилось в золу, и снова это случилось из-за него, что ему хочется сбежать, зарыться в горячий песок и свариться там заживо, и что… Это сводит с ума. Осаму заключен в самую жестокую тюрьму на свете, название которой – его мысли, потому что они неотступно преследуют его, напоминая, что Чуя уже был на близком свидании со смертью из-за него, а теперь по его же вине убиты двое его близких друзей.       Его раздирает на десять кусков. Часть из них хочет сбежать и спрятаться, чтобы не чувствовать того, что с ним сейчас происходит. Вторая часть трусливо дрожит от страха, что то единственное, в чем он всегда был уверен – в их с Чуей связи – рассыплется в прах в его руках. Еще одна часть визжит от чувства вины. Все остальные скорбят, потому что смерть Тачихары с Доком – серьезная потеря и для него тоже. А одна, самая огромная, умирает от любви и желания забрать хоть малую толику боли Чуи себе. Бледное, истерзанное скорбью лицо, прячущая за собой две кровавые ямы повязка, руки, бьющие его в агонии – на все это невыносимо смотреть, Осаму хочется и свои глаза выцарапать тоже, чтобы не видеть того, что случилось с единственно важным для него человеком.       К черту «важным». Любимым, выдирающим из его груди сердце и выжимающим из него все соки, тот, за кого не жалко сгореть заживо, если рука с поднесенной спичкой на прощение ласково оставит след прикосновения на губах.       – Пусти меня, – Чуя выбивается из сил в руках Дазая, крепко прижимающего его спиной к своей груди. – Где мы? Что… Пусти, Дазай!       Алые блики пляшут на выбеленных стенах, подавляемые нежным голубым свечением «исповеди». Осаму жмурится, вжимаясь подбородком в шею извивающегося Чуи, страстно желая умереть. Голос рыжего срывается в несвязанных криках, голова раскалывается от боли, он пытается стянуть жгущую глаза повязку, но Осаму крепко держит его за запястья. Пятка рыжего до хруста врезается в его коленную чашечку, головой он несколько раз успел больно влететь в челюсть Дазая. Когда на кареглазом юноше не остается ни одного живого места, а кожа становится твердой от синяков и ушибов, на смену хриплой, безостановочной истерике и гневу приходит полнейшая апатия. Кости Чуи размякают в руках Осаму, мышцы расслабляются, а голова безвольно откидывается на подушку.       Может, Дазай не знает, что сказать. Может, Чуя проклянет его и скажет, что больше не желает иметь с ним ничего общего. Может, он и боится, потому что это впервые, когда кто-то отчаянно нуждается в нем. Может, все это верно, но.       Но он все еще остается любящим, преданным и ступающим нетвердой, новой поступью по протоптанной Чуей тропой между сорняками и зарослями, с открытым миру лицом и взглядом, поэтому он и находился последние сутки безвылазно в этой комнате, прижимаясь к нему, чтобы первое, что почувствовал Накахара, очнувшись, были его руки и тепло, его запах и слова. Поэтому он просто позволяет своему телу передать все то, что он чувствует через прикосновения.       – Что с моими глазами? – надрывно спрашивает Чуя, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Пальцы Осаму ласково убирают волосы с его лица, проводят линию под бровями, дотрагиваясь до марли на веках. Внутри него все обрывается от мысли, что он может больше никогда не увидить их пронзительной, вытряхивающей всю душу из тела синевы.       Но Чуя жив. И он с ним. Это то, что держало его на плаву последние несколько дней, и он не собирается терять голову сейчас.       – Пришлось делать операцию, чтобы убедиться, что не затронут мозг, – спокойным шепотом сообщает Осаму, съезжая на кровати чуть ниже, чтобы прижаться щекой к выпирающему позвоночнику Чуи. Он привычным движением осторожно, стараясь не задевать заживающих ран, переплетает их ноги, тихо вздыхая. – Глаза сохранить не удалось.       – Ясно.       Они лежат молча. Чуя больше не старается сорвать марлю с глаз, все, что он может чувствовать – дыхание Дазая на своей спине и его руки, держащиеся за него как в последний раз. Во все верится с трудом. В собственную слепоту, в смерть Тачихары и Дока. Он настолько измотан, что, кажется, в какой-то момент в нем щелкнул переключатель, обрубив нервы и заглушив все эмоции, превратив их в вакуум. Умирая от голода под мостами, скитаясь бездомным отшельником без памяти, он никогда не думал о смерти. Сейчас же, поддавшись слабости, он впервые ощутил, что перспектива самоубийства его не отвращает.       – Сколько дней прошло?       Осаму молчит. Ему тяжело признаться вслух, что прах уже давно успел остыть, а весь фимиам на могилах – истлеть.       – Шесть. Из ран вытекло много крови, пришлось ввести тебя в искусственную кому перед операцией и продержать так несколько дней, чтобы тело могло восстановиться. Сегодня днем прекратили введение препаратов, но ты долго не просыпался. Сейчас два часа ночи.       – Понятно, – Дазай впервые слышит этот голос таким пустым и безжизненным.       – Чуя? – карие глаза слабо мерцают в темноте, они отчаянные и горькие, но теперь эти двое могут передавать свои эмоции только через голос и касания, поэтому он позволяет им оставаться такими.       – М?       – Ты знаешь, – сухой шепот оседает на коже, – когда так долго живешь, не боясь ничего потерять, ты думаешь, что имеешь иммунитет к этой жизни. Почти год назад ты мог умереть, но тогда, с Ремарком, глубине души я понимал, что не позволю этому случиться. Все было под контролем, я не успел даже испугаться как следует. Сейчас все было иначе. Я, – Осаму шумно переводит дыхание, покрывая подрагивающие плечи Чуи быстрыми поцелуями, – я подумал, что ты мертв на какое-то мгновение. И знаешь, если бы это было так, то никакие клятвы бы не удержали меня от того, чтобы отправиться за тобой следом в то же мгновение.       Чуя смотрит в темноту, чувствуя, как сжимается горло от слов Осаму. Он знает, что тот не врет.       – Я не отойду от тебя ни на одну минуту. Что бы ни случилось, в этот раз я буду с тобой, – слова Дазая спархивают с его губ естественно, говорить это легче, чем дышать, потому что все это правда. Чтобы им ни пришлось пережить, сейчас Накахара лежал в его руках, с тяжело двигающейся грудной клеткой, но живой. Склеить можно все, если только оно не разбито рукой смерти.       – Я знаю, – бесцветно шелестя губами, Чуя произносит эти слова на выдохе. – Сейчас ночь?       – Да.       – Давай спать.       – Как скажешь, чиби, – голос Осаму, пусть ровный, звучит тоскливо.       В голове Чуи всплывает отрывок из какой-то старой и забытой книги, названия которой он не помнит. Он даже не может сказать, где отыскал ее и когда прочел, но сейчас случайно вспомнил часть текста и горько усмехнулся. Она начиналась сумбурно и странно, в ней приводилась выдуманная статья о враче, который в результате исследований сумел пересадить кроличьи глаза ослепшей женщине. Три дня продлилось ее счастье, но потом новые глаза загноились, и несчастная лишилась зрения уже навсегда.       Может, получится вживить кроличьи глаза и ему? А получится ли пересадить таким же образом два новых сердца, срастить кости, влить кровь и зашить кожу?       Удобно, что можно притвориться спящим даже с открытыми глазами. Дазай, вымотанный и уставший, заснул почти сразу и теперь щекотал подрагивающими ресницами его шею, дыхание путало короткие волосы на затылке. Удобно, что он все еще способен на слезы, даже так, умирая от боли и пустоты в своих глазницах.       – Я так сильно люблю тебя, – шепот Осаму, греющий губы, заставляет вздрогнуть от неожиданности и дернуться в попытке отстраниться. Чуя думал, что тот уже давно спит, но вот кровать прогибается и стонет, а Дазай поднимается, шаги его босых ног отдаляются от него.       Затем рядом с Чуей опускается что-то очень тяжелое, теплое, живое. Что-то утробно рычащее, кусающее его за пальцы в привычной агрессивной ласке. Накахара сдавленно охает, ополоумевши цепляясь за длинную шерсть, задыхаясь от неожиданности.       – П..пельмешек? – хрипло спрашивает он, слепо поворачивая голову на звук дыхания Дазая.       – Он защищал тебя как тигр. У него было две операции, но сегодня его уже разрешили забрать. Чуя?       Глухо застонав, Накахара сжимается клубком вокруг урчащего кота, зарываясь лицом в его шерсть. Повязка, а затем и щеки наконец-то становятся мокрыми от слез, которым нет конца. Он плакал, плакал отчаянно и навзрыд, прижимаясь к сопротивляющемуся коту, чувствуя, что Дазай обнимает его сзади, кладя подбородок на вздрагивающее плечо, и даже каменные стены глухо стонали от сочувствия вслед за ним. Теперь, лишившись зрения, он мог слышать это. Слезы, циркулирующие в нем от огромной, пульсирующей опухоли в груди, выходили через боль и крики.       И каждое сорвавшееся рыдание, каждое бережное обещание Осаму быть рядом перерезает его вены вдоль и выпускает из них холодный кровоток. Но от болезненной пытки давление в сердце спадает, и он снова может дышать.       

––––––––––––––

      Осаму бесится, беззвучно шипя через стиснутые зубы. Пуговица на манжете рубашки никак не желает попадать в предназначенную для нее прорезь, доводя обычно спокойного юношу до припадка бессильной злости. Он бесшумно двигается кругами по комнате, утонувшей в ярком солнечном свете. Остановившись возле окна, Дазай удивленно хмурится, разглядывая нежно-голубое небо с сахарной ватой облаков. Седьмое утро он смотрит на солнце и седьмой раз не понимает, как мир продолжает спокойно существовать, а птицы петь, когда все должно было давным-давно почернеть и обуглиться. Даже во время прощальной церемонии стоял отвратительно-теплый день, урны с прахом сверкали на солнце, словно были высечены из нефрита.       Дазай решает, что его расшатанные за последнюю неделю нервы не выдержат еще одной схватки с треклятой пуговицей и молча закатывает рукава по локоть, обнажая предплечья. Он, не мигая, крутит их перед своим лицом, отстраненно рассматривая свежие натертости и бледно-розовую сыпь от вернувшихся бинтов – последнее время он почти забыл о том, как они ощущаются на коже, но ему пришлось снова выпотрошить аптечку в поисках свежих рулонов. Мятые черные брюки должны валяться где-то возле ножки кровати, куда он их швырнул, не удосужив даже быстрым взглядом.       Он приближается к постели легкой поступью, делая вид, будто не догадывается о том, что Чуя давно проснулся. Рано утром приходил врач с плановым осмотром, уколами обезболивающих и сменой повязок. Осаму, как и все эти дни, был рядом, с нечеловеческой выдержкой заставляя себя смотреть на влажные, колотые раны вместо любимых глаз. Чтобы помнить, из-за кого все случилось и взращивать в себе еще большую ненависть. Русский демон будет гореть в самом жгучем и беспощадном пламени его мести, Дазай так решил.       После ухода врача Чуя упорно притворяется спящим, и пока Осаму его не трогает. Он вычленяет из общей кучи вещей старые брюки и натягивает их, тихо щелкая ремнем. Вздыхает, растирая усталое лицо ладонями, чтобы хоть немного придать ему живой оттенок, как будто все это время он нормально спал и питался, а не перебивался несколькими часами дремы и сухими перекусами в вакуумных пакетах. Вчерашний день был первым спокойным относительно всей недели, поэтому, как только врач, отсоединив капельницы и приборы, ушел, Дазай свалился намертво возле Чуи и отсыпался на всю жизнь вперед.       Он совершенно точно не скучал по такому образу жизни.       Осаму смотрит на дверь пустым взглядом, равнодушно расчесывая до кровавых царапин запястья, и что-то прикидывает в голове. Ему нужна информация, просто необходима. Поэтому он и договорился о встрече. Но это было три дня назад, тогда он еще не знал, что Чую прекратят держать на препаратах так быстро. Сейчас он никуда не может уйти, потому что поверхностное, неровное дыхание выдает Накахару с головой, хоть он и лежит, не двигаясь, уже несколько часов.       К черту. Он идет на так и не обжитую кухню, наспех кормит Порцию и Пельмешка, обрабатывает тому швы и со спокойной душой стряхивает с себя всю пыльную одежду, переодеваясь в домашнюю футболку. В холодильнике находит заранее приготовленную еду для Чуи и мысленно благословляет Гин, которая не стала вчера будить его, а все сделала сама. Пока еда греется, он закрывает межкомнатную дверь, недовольно ежась от противного скрипа, и достает телефон.       – Анго, – тихо здоровается Осаму, открывая микроволновку за секунду до того, как та начнет пищать, – я не могу приехать. Ты что-то нашел? Передай все документы курьером, не стоит обсуждать это по телефону, – он какое-то время молчит, внимательно слушая собеседника на другом конце провода. – Да, я понимаю, выбери кого-нибудь надежного. Пусть Цудзимура-кун приедет вечером, если она не занята. Ты лучше кого-либо знаешь, что у нее за способность, с ней все будет в порядке, я прослежу за этим. Спасибо, Анго.       Хочется чая, заваренного Чуей, и тостов с джемом и маслом. Хочется их старую квартиру и поющего в полный голос Накахару, и чтобы соседи стучались, жалуясь на их непрекращающийся шум. Ему до одури хочется домой. Дазай никогда не думал, что будет скучать по таким простым, но жизненно-необходимым вещам, а теперь плескался и захлебывался в тоске, не зная, как из нее выбираться.       Осаму игнорирует небольшой поднос, лежащий на верхней полке, и возвращается в комнату, балансируя тарелками с едой и зажатой между пальцами ложкой. Он останавливается, косится на надломленную скорбью линию губ Чуи, и устало прикрывает глаза, обещая найти выход ради того, чтобы вернуть улыбку на это чужое, постаревшее лицо. Он не может заставить себя отвернуться, смотрит, и его взгляд превращается в рентген, подсвечивающий череп под тонкой кожей, улыбающийся даже тогда, когда сам обладатель скелета умирает.       Дазаю приходится напомнить себе, что эти размышления никуда его не приведут. Он здесь, он сделал и продолжает делать все, что в его силах, Осаму будет стараться ради своего личного, теплого, окрашенного в рыжизну счастья, поэтому он растягивает губы в ненастоящей улыбке, чтобы голос казался немного более живым.       – Чиби, тебе нужно поесть.       Чуя никак не реагирует на его слова, продолжая лежать, вперив лицо куда-то в потолок. Его желудок прилипает стенками к позвоночнику, во рту сухо. Сам он словно находится в лодке, плывущей по озеру в легкий бриз – его тело качается и дрожит, Накахара даже не знает, где они находятся. Чувство наиглушайшей безысходности и тоски не оставляет места ни для чего другого.       Он просто не знает, что делать дальше и как жить, справляясь с этим чувством. Чуя и раньше на большую половину себя состоял из печали, как смутной, так и обычной. Теперь она расплескалась через край, затопив в нем все, ради чего он просыпался по утрам. Даже последний кусочек прежней жизни в лице Дазая сейчас не помогал ему снова почувствовать себя твердо стоящим на ногах. Раньше на ненависть он отвечал кровью и силой, пока враг не оставался за его спиной.       А теперь он лежит здесь, как дырявый мешок с картофелем, который пришел в негодность, и нет никакого смысла пытаться починить нитями и заплатами такую труху.       – Не хочу.       Осаму присаживается рядом, ставя тарелку с тыквенной кашей прямо на пол, и залезает с ногами на кровать. Осторожно дотрагивается до волос Чуи, пропуская слежавшиеся пряди через пальцы. В них запутана седая, выцветшая паутина, хотя никаких пауков поблизости нет и ветром их в окно не заносило. Дазай тянет руку, чтобы проверить повязку на лице Накахары, но тот предупреждающе перехватывает его запястье в воздухе. Слова пронзают воздух, как стрелы, когда с губ срывается сухой вопрос:       – Где Иван?       – Мафия казнила его. Его и еще четверых эсперов, – Дазай прижимает острые костяшки рыжего к своим губам и тихо выдыхает ему на ладонь.       – Они смогли поймать его? – всего на мгновение та часть лица, что не скрыта под бинтами, оживляется. Губы изгибаются в немом вопросе, брови двумя ласточками слетаются к переносице. Потом Чуя осознает, и его голос снова звучит бесцветно: – Потому что ты участвовал в облаве.       – Мне пришлось, – лицо Осаму становится пустым, в глазах собираются ночные тени.       У него действительно не было выбора. Не тогда, когда на пороге главного здания Портовой мафии были найдены два обезображенных трупа Тачихары и Дока, а сам Чуя находился в реанимации. Дазай был истощен, потерян и зол возле него, он варился в своем собственном соку, весь на взводе, изведенный. Зубы чесались, пальцы прошибала дрожь, но он продолжал тупо таращиться в безжизненное лицо под светом люминесцентных ламп, не в силах до конца осознать то, что произошло. Когда тела мафиози были обнаружены ранним утром простыми гражданскими, дело получило колоссальную огласку со стороны полиции и прессы, которых не смогли заткнуть ни взятки, ни угрозы. Поползли толки и слухи.       Это стало громким вызовом со стороны небольшой русской группировки, плевком в лицо теневой стороны Йокогамы, спровоцировавшим неподчинение и забастовки в мелких, подконтрольных мафии организациях. Всех, кто выказал неподчинение мафии, вырезали подчистую. Улицы города снова перебороздили и оросили кровью землю, выстрелы и крики не смолкали несколько ночей, в особо глухих районах развернулись настоящие бойни, обычные люди старались не покидать своих домов. Воспоминания о конфликте «драконьих голов» все еще оставались свежими в их памяти.       Никому не известные русские сошки, оказавшиеся эсперами, смогли заманить босса Портовой мафии в ловушку и вывести его из игры – беспрецедентное событие. И из-за этой ошибки двое человек, преклонивших ему колено в знак своей верности, погибли, а их трупы выбросили на посмешище прямо перед штабом. Мафии пришлось укреплять свой пошатнувшийся авторитет, пока относительно немногочисленные возмущения не переросли во что-то большее. В ночь поднятого мятежа Верлен, весь состоящий из острых лезвий гнева, выдернул из лазарета исходящего ядом и ненавистью Осаму.       Облава, устроенная Верленом, была воистину безжалостной. Дазай застал только две таких на своей памяти.       – Пришлось? А как же все твои проповеди о лучшей жизни, а? – Осаму смотрит на остывающие комки каши, пропуская едкие слова мимо ушей. Чуя заперт внутри себя, ему некуда деть накопившуюся в лимфоузлах и желудке желчь, Дазай вполне не против стать подушкой для битья, если Накахаре от этого станет проще дышать.       – Без моего вмешательства их бы не поймали.       – Лицемеришь, противно слушать.       – Я никого не убивал, – безразлично замечает Осаму, зная, что вряд ли сейчас он будет услышан.       Хотя это правда. Он следовал за спиной Верлена, обернувшись его молчаливой, вездесущей тенью, что внимательно вслушивалась в крики, собирая по крупицам информацию из предсмертных воплей. Тень бессловесно указывала пальцем, как жнец, но не палач. Дазай оставался сторонним наблюдателем, пока мафиози вырезали несогласных и причастных к тому, что случилось.       – Всех поймали? – Чуя никак не реагирует на попытку Осаму приподнять его за плечи и усадить в кровати, чтобы всунуть в дрожащие руки тарелку с кашей. Он не поддается, обвисая всей тяжестью, прирастая корнями к кровати.       – Нет, не всех, – роняет Дазай, словно это не его ошибка, просчет, стоивший им спокойной дальнейшей жизни. – Главная крыса, почуяв дым от пожарищ, ускользнула. Он воспользовался суматохой, поднявшейся в городе из-за… ошибок мафии. И сбежал в другую страну. Пока его не нашли.       Чуя забывается в своих бесполезных попытках протеста против настойчивых стараний Дазая накормить его. Настолько, что все же усаживается, наваливаясь спиной на металлическую спинку кровати, и до тихого хруста сжимает зубы. Вот оно. То пробежавшееся по конечностям пламя жара и ненависти, топливо, вернувшее мысли в его тяжелую голову.       – Так он на свободе? – тихо переспрашивает Чуя.       – Ненадолго.       – Как казнили Ивана и остальных?       – Позорно и на широкую публику, – лаконично отзывается Дазай, и хмурится, когда Накахара отказывается взять в руки ложку. – Как ты себя чувствуешь? Значит так, сейчас я начну кормить тебя силой. Будешь сопротивляться – обломаешь все зубы.       – Попробуем? – тут же ощетинивается рыжий в слепой злости.       – Чуя, – устало вздыхает Осаму, придвигаясь ближе и касаясь пальцами острого подбородка, ненавязчиво давит на впадинку, – посмотри на…       Ох, блять. Это сложнее, чем все, с чем им когда-либо приходилось справляться. Как каждому по отдельности, так и вместе. Усмешка Чуи застревает в перебинтованном горле горькой костью.       – Поешь, – тихо просит Дазай, толкая тарелку с остывшей кашей в зажатые руки Накахары. – Потом я помогу тебе принять душ.       – Еще скажи, что на унитаз усадишь, – тут же взрывается Чуя, щеки заливает гнев и ненависть на себя и на то, каким беспомощным он теперь стал.       – Если понадобится, даже сяду рядом, – повышает голос Осаму, кладя ладонь на горячую щеку рыжего. – Ешь, Чуя, клянусь, что эта каша окажется в тебе в любом случае.       Не говорить же ему о том, что пока рыжий пребывал в коме, порог этой квартиры пересекали только меняющиеся врачи и Гин? Никаких сиделок Дазай не пускал, справляясь самостоятельно. Опыт не то чтобы приятный, но не ошеломляющий, хотя Чуе он об этом никогда не расскажет.       – Да пошел ты, – в сердцах всхрипывает Накахара, слепо отмахиваясь от его руки. – Не нужна мне нянька, зачем ты вообще здесь? Я инвалид, ни на что не годный кусок какого-то дерьма. Это же просто, блять, какая-то нелепица. Инвалид-убийца, который ни черта не видит, даже в туалет сходить самостоятельно не может, охуенно. Я даже не понимаю, где мы. Убирайся, Дазай, я не собираюсь приковывать тебя к себе.       С каждым выплюнутым словом его голос становится громче, надломленнее, он закипает от бессилия и ужаса, страха и отвращения. Он искренен, когда гонит Дазая отсюда взашей. Зачем ему теперь сдался бесполезный кусок туши, изрыгающий из себя проклятия? Такого никто даже с доплатой не пожелает взять под свою опеку. В голове сплошь мысли о том, как наложить на себя руки, они свинцовые и такие отравляющие, что начинает тошнить.       – Ты бываешь такой бестолочью, чиби. Выбери более рабочий способ избавиться от меня, – решительно придвинувшись почти вплотную, Дазай с энтузиазмом зачерпывает ложкой кашу и тычет ею в плотно сжатые губы рыжего, размазывая по ним еду. – Никуда я от тебя не уйду, не тогда, когда ты выпил из меня почти всю кровь за столько лет. У тебя остались долги передо мною, размером в сотню тысяч поцелуев, и я возьму их все. Ешь быстро, Гин готовила специально для тебя.       – Гин? – когда дрожащие губы размыкаются, Осаму, пользуясь моментом, ловко проталкивает кашу в рот закашлявшемуся Чуе. – Как она?       Ему приходится жевать, чтобы занять свое беспокойное тело хоть чем-нибудь.       – Она справляется. Я предложил ей пожить пока с нами, чтобы она не оставалась одна, – спокойно рассказывает Дазай, медленно царапая прибором дно тарелки. – Когда-нибудь она будет в порядке.       – Откуда ты…       – Брось, Чуя. Мы же не газоны стрижем, – присутствие Осаму становится ощутимо холодным и режущим. – За столько лет привыкаешь жить с мыслями о неизбежности смерти. Находясь в мафии каждый из нас понимал, чем все может закончиться в любой момент.       – Не обесценивай чужие жизни и мою потерю! – рявкает рыжий.       – Я и не делаю этого, – Дазай не верит, что произносит следующие слова вслух: – Мир – джунгли. Либо жрешь ты, либо пожирают тебя.       – Тогда я не хочу жить в таком мире.       Разговор обрывается, последние слова Чуи продолжают звучать в голове Осаму, он прокручивает их несколько раз, оставляя где-то на подкорке и решая разобраться с этим позже.       – Покормить тебя? – спрашивает он через какое-то время.       – Сам справлюсь.       Дазай послушно вкладывает в его протянутую руку тарелку с еще теплым дном, во вторую сует ложку вместо палочек. Чуя хмурится, но ничего не говорит, склоняя голову и вдыхая запах рисовой каши с тыквой, сосредотачиваясь на том, чтобы как можно меньше стучать прибором по стенкам посуды и подносить ложку сразу ко рту, а не своей щеке. Дазай упирается подбородком в свои колени, хмуро разглядывая Чую. Он не сомневается, что тот рано или поздно придет в себя, оправившись от ужаса потери и последствий своей слепоты. Накахара – пламя, феникс, каждый раз возрождающийся из пепла. Это были Флаги, с похорон которых он ушел, так и не простившись с ними, потому что у него было задание. Это были друзья из мафии, которых убил Шибусава. Это были Овцы, ставшие семьей и вонзившие нож с крысиным ядом ему в живот. Но он всегда поднимался, этот смелый и задиристый мальчишка, прочно поселившийся под его кожей. Как бы тяжело ни было, поднимется и теперь, опираясь на свою жажду возмездия.       В том, что Чуя найдет свою опору в желании отомстить, Дазай не сомневается. Но одного этого может оказаться недостаточно.       – Кашу пересластили, – тихо вздыхает Чуя. Он не знает, куда смотреть, на чем сосредотачиваться. Деятельное тело зудит даже при такой слабости, мозг не желает адаптироваться под вечную черноту, перегружая его старыми воспоминаниями и образами. Поэтому он просто запрокидывает голову к потолку и ждет, когда Дазай заберет посуду из его рук. – Где мы?       – Одна из квартир мафии, здесь нас не должны выследить.       – Ты сказал, что лидер «крыс» сбежал, почему тогда мы здесь?       – Я не могу знать наверняка каким будет их следующий шаг. Они знали, где мы живем. Оставаться там было бы неразумно, – Осаму убирает посуду и поднимается на ноги. – Пойдем, чиби, надо привести тебя в порядок. Сам стоять можешь?       Дазай наклоняется над Чуей, обдавая его своим знакомым и успокаивающим запахом, мягкие каштановые пряди скользят по лицу рыжего. Осаму подхватывает его, терпеливо дожидаясь, пока Накахара все же соблаговолит перекинуть свою руку через его шею, и когда это происходит, помогает тому подняться. Молча опираясь на плечи Дазая, Чуя тяжело передвигает ногами, злясь на себя, на русских эсперов, на свою несамостоятельность, на весь мир. Раньше его не особо волновали проблемы недееспособных меньшинств. Сейчас, ощутив все это на своей шкуре, Чуя был готов взвыть от непонимания и бессилия.       По этой, и не только, причине, Накахара цепляется за плечи Осаму как за что-то единственное важное сейчас.       В ванне не включен свет. Потому что Чуе он не нужен, а Дазаю хватает и того освещения, что проникает через матовое стекло вставок в двери. Он снимает одежду с Накахары не так, как привык это делать, а осторожно и медленно, помогая ему нажатиями на плечи и живот без слов понимать, как он должен повернуться. Кости болят, голова кружится, но Чуя, чувствуя себя тряпичной куклой, послушно позволяет себя раздевать. Белье скользит по ногам, Дазай поворачивает его лицом к ванне и поддерживает рукой под ребрами, помогая перебраться через бортик.       – Я даже не смогу пользоваться своей способностью без риска задеть кого-нибудь, – тихо шепчет Чуя, опускаясь на ледяное дно ванны. По позвоночнику бегут мурашки от холода, он обнимает себя за плечи, сгибаясь к коленям в очередном приступе удушья.       Дазаю нечего возразить. Он садится за его спиной и тянется к лейке душа, спуская холодную воду на их ноги. Чуя крупно вздрагивает от первых струй, не поднимая лица, и ощущает спиной, как Осаму направляет теплую воду на него, смывая с плеч недельный пот и пытаясь отскоблить ногтем слой одеревеневшей скорби. Кожа становится горькой от абрикосового мыла, но Дазай все равно покрывает шею и лопатки легкими поцелуями. Он соскучился. Каждый день этой недели был очередным витком ада, снисходящим все глубже в пекло.       Стекающая под струями душа пена окрашивается в пурпурно-кровавый цвет. Осаму смаргивает несколько раз, прежде чем видение исчезает, а затем для верности встряхивает головой, выкидывая из нее всю чушь.       – Наклони голову назад, – шепчет он, прижимаясь кожей к коже. – Я сам сменю повязку, если на бинт попадет вода.       – Ты сможешь? – безразлично спрашивает Чуя у потолка, запрокидывая голову.       – Да, я был на каждой перевязке.       Пальцы Дазая осторожно массируют кожу головы. Шампунь пенится не сразу, волосы успели слежаться и слипнуться. Горячая вода, Осаму с его привычными касаниями, знакомый запах шампуня – все это немного успокаивает. Чуя старается расслабиться, представляя, что они как обычно проводят спокойный вечер вместе, а он просто прикрыл глаза, и сейчас, совсем скоро, их откроет, улыбнется самой искренней улыбкой и пойдет заваривать чай перед просмотром сериала или чтением.       Но это не так. Правда в том, что он даже не может представить, что находится вокруг него. В его голове – чернота, как и перед глазами, и в этой темноте лишь силуэт Дазая подсвечивается мягким свечением. Чуя с ужасом осознает, что не может вспомнить точный оттенок глаз Тачихары, хотя смотрел в них тысячу раз. Это подкашивает его намного сильнее, чем он мог ожидать.       – Здесь все серое. Знаешь, не графитный цвет, а скорее мышиной шерсти, слегка продымленный. И все в холодной плитке, ты, наверное, почувствовал ее под ногами, когда зашел, – безмятежный голос Дазая доносится через толстый ватный слой, но с каждой фразой слова звучат отчетливее. – Раковина и ванна белые, там, где на краю лежит мыло – трещина в виде бабочки, так странно. Мыльница ужасно безвкусная, зеленая, тебе бы не понравилась. А коврик резиновый, с черными кругами. А еще здесь всюду скрипят двери и кран на кухне капает, я ненавижу этот звук. Мы не задержимся здесь надолго, обещаю, Чуя.       – Почему? – руки Дазая, смывающие шампунь с медных прядей, вздрагивают. – Почему это произошло?       Сердце начинает биться чаще, неприятно стучась о ребра. Это то, о чем страшно спрашивать, потому что сколько бы Чуя ни размышлял, у него не было ни одной идеи, что могло послужить причиной для свершившегося зверства.       – Это случилось из-за меня.       – Продолжай.       – Лидеру «крыс» понадобилась моя способность. Наверное, узнал о ней из списка Эйс-сана. Он выследил меня, и сказал, что есть разные способы убедить человека сделать что-либо.       – Как его зовут?       – Его фамилия Достоевский.       Чуя молча переваривает услышанную информацию. Есть что-то в голосе Дазая, не дающее покоя. Если бы он не знал его так хорошо, то счел бы что в его словах прозвучал страх.       – Иван говорил мне о каком-то послании, получается, что оно предназначалось тебе, – наконец хрипло произносит Чуя, царапая свои колени. – Но я не дослушал его, понятия не имею, что он хотел сказать. У них была возможность убить меня, но они оставили меня в живых, чтобы я передал тебе какую-то информацию. Я не знаю какую.       – Чуя, – в голосе Осаму – горчащий мед.       – Что?       – Ты и есть мое послание.       Вот как. Что-то щелкает в голове Накахары, губы расслабляются, выпуская сдавленный выдох, подкрадывающаяся истерика начинает щекотать горло.       – Он знает, что ты значишь для меня. Если бы тебя убили, то мне было бы больше нечего терять. Ты – то единственное, чем меня можно контролировать.       – Твоя слабость, – тихо произносит его Чуя.       – Нет, моя сила оставаться человеком, – поправляет его Дазай, выключая воду. Горячий пар оседает на их обнаженной коже.       – Это бред, ты помешался.       – Неправда, просто я очень люблю тебя.       Он кладет подбородок на плечо Чуи, ласково обдавая дыханием его ухо, прижимаясь щекой к щеке. Грудь рыжего мелко трясется от сухих рыданий, так больно, словно все невыплаканные слезы превратились в белизну и теперь разъедают его изнутри.       – Я так виноват перед тобой, – продолжает Дазай. – Тогда с Ремарком, это была только моя вина. И сейчас тебя использовали из-за меня. Если ты захочешь…       – Заткнись, Дазай, – грубо обрывает его Накахара. – Хватит нести всякую чушь, и так тошно. Просто… будь рядом со мной.       Дазай молча кивает, крепче прижимаясь щекой к его шее.       – Как найти Достоевского? Ты наверняка уже придумал сотню вариантов.       – Эта задача находится на втором месте в моем небольшом списке дел. Я работаю над этим.       Пар успевает рассеяться, поэтому Дазай, цепляясь за края ванны, поднимается на ноги и тянется за полотенцами. Привычно подхватывает Чую, который от неожиданности поскальзываясь на акриловом дне, автоматически использует «печаль» чтобы удержать равновесие, но она гаснет под руками Осаму. Дазай ловит его под раздраженное шипение, и, поддерживая, ведет обратно в их комнату.       Гин все еще нет, Дазай сушит феном рыжие волосы, меняет намокшую повязку, стараясь делать это спокойно и без тремора в руках. Потом они пьют чай в кровати и пытаются согнать с колен Чуи Пельмешка, который разлегся на них неприподъемной тушей и менять свое положение не намеревался.       – Что на первом месте? – устало спрашивает Накахара, съезжая спиной по стене. Вот бы уснуть на тысячу лет, обрасти льдом и мхом, и чтобы никто не смел трогать.       – О чем ты?       – Ты сказал, что найти Достоевского для тебя на втором месте по важности. Что на первом?        Дазай шумно отпивает терпкий чай, а потом поворачивает голову, с немым восхищением разглядывая профиль осунувшегося и сгорбившегося Чуи. Внутри все сжимается от горькой нежности, что щемит под ребрами, ему трудно поверить, что Накахара спрашивает об этом серьезно. Мягко улыбнувшись, Осаму приникает к его почти белым губам беглым поцелуем, оставляет легкое прикосновение на виске и качает головой, забывая, что Чуя не может этого видеть.       – Секрет. Расскажу потом.       – Без разницы.       Чуя засыпает в неудобной позе, Осаму гипнотизирует его пустым взглядом, находясь мыслями где-то далеко от этого места. Он до боли сгибает пальцы на ногах, прижимая колени к груди, слабо покачиваясь из стороны в сторону и обдумывает все, что успело накопиться в голове. Почти до мяса сгрызает ноготь на большом пальце, но его самоистязания прерывает едва слышимый стук в дверь. Три раза коротко, тишина, два быстрых удара. Дазай ощетинивается, он знает, какие разговоры будут идти здесь через несколько минут, поэтому пытается притвориться спящим. Но тишина за входной дверью настолько ощутимо гнетущая, что он не выдерживает и, являя собой крайне недовольный вид, все же отпирает замки.       Верлен окидывает его быстрым взглядом, начиная с лохматой макушки, заканчивая босыми ступнями. На несколько секунд задерживается на злых, черных глазах и тенях под ними и без приглашения заходит внутрь. Шлейф его парфюма щекочет глотку, Дазай чихает в локоть и несколько раз моргает.       – Он спит.       – Врешь, – Верлен снимает ботинки – спасибо большое – и, минуя источавшего яростное негодование Осаму, проходит точно в их комнату.       Дазай, скрипя зубами, тащится следом. Он так и не решил, как ему относиться к «королю убийц». Это сложные чувства, состоящие из сумасшедшей смеси уважения, отвращения, самой малости восторга и, пожалуй, ненависти. За прошедшие ночи охоты им приходилось терпеть друг друга долго и близко, и Дазай действительно ловил себя на вспыхивающем внутри него восхищении чужой силой и хладнокровием. Но все это сразу же смешивалось с грязью его жестокости, надменности и физически ощутимой жаждой убийств. Подведя итог в своей голове, Дазай пришел к выводу, что Поля Верлена лучше избегать, но, будучи их союзником, он будет незаменим. Здесь можно разыграть карту с его больной одержимостью Чуей. В общем до какого-то момента они оставались в выигрыше.       Верлен застывает на пороге холодным изваянием, на бесстрастном лице леденеют серые глаза, и только по тому, как они слегка расширяются при виде Накахары, можно понять, как дорого стоит ему удерживать лицо. Сняв шляпу, он бесшумно стягивает с плеч темный пиджак и, развернув стоящий в углу стул спинкой к кровати, садится на него с грацией, присущей только хладнокровным убийцам. Дазай фыркает. Наряди этого человека в ночную пижаму с рисунком имбирных печений, и то за версту будет нести повадками наемника. Сам Осаму хочет верить, что к нему это не относится.       – Чуя? Я могу с тобой поговорить? – обычно грудной, низкий баритон босса Портовой мафии пропитан сладким сиропом, это звучит так заискивающе, что Дазая передергивает. Интересно, он один слышит эти интонации, когда Верлен общается с Чуей, или это какая-то лично его проблема?       – Не можете, – отвечает вместо рыжего Дазай, обходя Верлена со спины. – Он слаб, спит и вообще хочет с вами разговаривать примерно никогда в жизни.       – Дазай, – это уже Чуя, единственный, кто способен вместить столько предупреждения и угрозы в его короткое имя.       Осаму недовольно оборачивается и смотрит, как Накахара, подтянувшись на локтях, бездумно поворачивает голову туда, где, по его мнению, находится гость. Выходит немного косо, невидящий взгляд упирается на несколько метров левее плеча мужчины, и Дазай с Верленом одновременно морщатся от одинаковых мыслей. Видеть Накахару таким – то еще испытание для обоих.       – Говори, – сухо роняет Чуя. – Сигареты есть?       Дазай нарочито громко принимается копошиться в тумбочке, прекрасно осведомленный, что начатая пачка сигарет лежит в кармане его пальто. Понервировав присутствующих несколько минут, он все же выходит и возвращается с сигаретами.       – Как ты себя чувствуешь? – спокойно спрашивает Верлен, глядя на то, как Осаму зажимает фильтр губами, прикуривает от зажигалки и лишь после этого осторожно протягивает сигарету Чуе.       – Просто охуенно, спасибо, что поинтересовался, – Накахара глубоко затягивается и выдыхает дым в сторону Верлена. Мужчина, не переносивший запаха табака, стойко терпит курящего Чую. Потому что дорожит и любит на свой лад, Дазаю снова становится тошно. – Ближе к делу.       – Чуя…       – Верлен, – хрипло обрывает Чуя, небрежно стряхивая пепел на пол. Дазай хмурится, но молчит, не встревая в их разговор. – Я не настроен на миролюбивую болтовню. Если у тебя есть что-то – выкладывай. Нет – тебя наверняка ждут твои все еще живые подчиненные.       Дазай готов поклясться, что видел, как щеку Верлена обожгло, словно от пощечины. И он вредно порадовался бы таким нападкам несколько месяцев назад, но не теперь, когда Чуя на его глазах превращался в репей, колкий и иссушенный. Обрастал вечной мерзлотой, льдом и камнем, прячась даже от него. Злость, хлестнувшая в словах Чуи, задела и его, больно и неприятно.       Он подсаживается ближе, вжимаясь бедрами в ноги Накахары, кладет исцарапанную котом ладонь на его колено и слышит, как тот переводит дыхание, совсем немного смягчаясь. Это правильно, так, как и должно быть.       – Я хочу предложить вам условия, при которых вы можете вернуться в мафию, – коротко бросает Верлен, устремляя проницательный взгляд ровно в расширенные зрачки Дазая.       Тот не удивлен, поэтому просто продолжает невозмутимо смотреть в ответ. Зато плечи Чуи начинают трястись от рваных смешков, совершенно фальшивый смех слетает с губ. Он заходится в истерике под двумя внимательными взглядами, с каждым хрипом распаляясь все больше и больше. В конце он задыхается, выстанывая что-то сквозь зубы, пока ладонь Осаму не опускается на его затылок, крепко прижимая вздрагивающего Чую к себе.       – Охуенная шутка, – Накахара перестает смеяться так же резко, как и начал.       – Я не шучу. Вы – два бывших члена исполкома, половина «крыс» сбежала, всего за один день устроив в городе неподчинение других организаций. Мне будет спокойнее, если вы двое будете рядом со мной.       – Ты, блять, издеваешься что ли? – Чуя вырывается из рук отрешенного Дазая, вскакивая на ноги, споткнувшийся и ослабленный, но все еще пышущий раскаленным гневом и злостью. Его руки мелко дрожат, и он сжимает их в кулаки, готовый вцепиться в первого, кто потянется к нему. – Ты не заметил случайно, что я теперь даже твою рожу не могу разглядеть, какая может идти речь о работе в мафии?       – Чуя, – тихо просит Дазай, но Накахара предупреждающе взбрасывает кисть в воздух.       – Или ты настолько туп, что даже слепой будет полезнее тебя, а? Скажи, Верлен! Скажи, какого хера ты подпустил этих «крыс» так близко? Ты должен был найти их сразу после убийства Эйса, эта бойня произошла прямо у тебя под носом! Где ты был? Почему не защитил остальных?       Он ослабевает, падая обратно на кровать, зарываясь лицом в подушку и вцепляясь зубами в наволочку. Лопатки безмолвно подрагивают, Дазай осторожно гладит его, пытаясь переложить голову Чуи к себе на колени и что-то шепча на ухо. Никто из троих не сомневается, кому были предназначены эти упреки на самом деле.       Чуя нестабилен; страшно, когда ты не можешь помочь любимому человеку, которого загрызает собственный разум.       – Верлен-сан, вам пора, – в обманчиво-спокойном голосе Осаму проскальзывает угроза.       Мужчина не прислушивается, облокотившись на спинку стула руками и сцепив их в замок перед собой.       – Что вы слышали об «Ищейках»? – резко меняет тему Верлен, заходя с другой стороны.       – Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы, – отрезает Дазай, не переставая одной рукой блуждать в волосах Чуи, который перевернулся на спину и затих.       – Отлично, я расскажу сам. Это элитный боевой отряд, состоящий из одаренных людей, которым с помощью операций, проводимыми другими эсперами, привиты нечеловеческие физические данные. Их чувства и способности развиты до того уровня, что среди них присутствует даже слепой.       – Нам неинтересно слушать сплетни о государственных собачках, – фыркает Дазай. – Это только слухи. Никто не знает точного состава «Ищеек».       – Так ты все-таки слышал о них?       – Краем уха.       – Говори дальше, – обрывает их Чуя.       Губы Верлена слабо дергаются в полуулыбке, зато Дазаю совершенно не смешно.       – У мафии есть связи в государственных органах. Мы сможем выторговать у них данные опытов и имена ученых-эсперов. Вернитесь в мафию. С твоим умом, Дазай, и твоей силой, Чуя-кун, мы выловим оставшихся «крыс». Это находится и в ваших интересах.       – Ни за что, – хмуро отрезает Осаму. – Мы не вернемся в этот ад кромешный, сами варитесь в этой грязи.       – Ты и правда можешь устроить это? – неожиданно тихо интересуется Чуя. Рука Дазая в его волосах замирает, парализованная. – Сделать что-то с…этим?       Он вялым движением кисти показывает на всего себя. Глаза Дазая расширяются от предчувствия, что скоро он будет один против двоих, и если Чуя решит вернуться в мафию, то как человек не способен поймать порывы ветра или языки пламени пальцами, так и он не сумеет удержать Накахару.       – Чуя, мы не можем вернуться, – начинает он, но рыжий лишь трясет головой, не желая слушать. Больше всего на свете ему хочется стянуть знакомой портупеей расползающуюся по кускам грудь, и снова окунуться в мир, где его безжалостная жестокость будет преимуществом, а не предметом всеобщего порицания.       – Правда, Чуя-кун, я приложу все усилия, чтобы добиться этого. Вы двое, возвращайтесь домой.       – Мафия – не наш дом, – почти рычит Осаму, уязвленный молчанием Чуи, обнажающий зубы в предупреждении и бессилии.       – О, Дазай, мы все вскормлены ее тенями, – Верлен смотрит на него исподлобья, мягко стряхивая с глаз платиновые пряди. – Поиграли в сестер милосердия и хватит, ваша кожа и одежда пропиталась дымом и чужой кровью насквозь, вы все равно никогда не сможете спокойно оставаться на свету без того, чтобы не шипеть на солнце.       – Неправда, – Осаму трясет головой, чтобы чужие слова не забивали его уши солью, и повторяет уже тише: – Это неправда.       Один важный человек сказал ему, чтобы он выбирался из тьмы. Этот человек говорил ему про любовь, стрижей и свет, он верил в то, что Дазай сможет спастись и найти свое место. Ноша прошлого тяжела, прогрызать себе зубами путь в другую жизнь – почти непосильно, но рядом с ним Чуя, а он тысячу раз стоит того, чтобы стараться. Дазай молча поднимается на ноги, скрещивая на груди руки. Ножка стула скребет холодную плитку, Верлен встает вслед за ним и несколько секунд они сверлят друг друга угрюмыми взглядами.       На Чую мягко соскальзывает сгустившаяся тень Осаму, плечи сникают от ее веса, затаив дыхание, он слушает тишину.       – Мы не вернемся в мафию, – растягивая слова по слогам, произносит Дазай, склоняя голову к плечу. – Но это не значит, что мы будем против нее. Вы правы, Верлен-сан, мафия нас вскормила и воспитала, бессмысленно бежать от своей тени. И мы не будем. Я просто найду способ поймать Достоевского и обеспечить нам безопасность, не подвергая Чую и себя насилию. С нас достаточно.       – Правда? – равнодушная маска мужчины впервые идет трещинами, на губах расцветает язвительная усмешка. – И где же вы сейчас?       Чуя не видит, но Верлен указывает кистью точно на него, отчего у Осаму непроизвольно сжимаются кулаки.       – Дазай, – Накахара поднимается с кровати за его спиной, и, идя на голос, останавливается в шаге от юноши, упираясь взглядом в его грудь. – Однажды ты уже решил все за меня.       Юноша переводит дыхание, хватаясь за виски и прикрывая глаза. Ощущение, словно тебя пытаются размазать по земле, налетая тяжестью с разных сторон и выбивая почву. Собравшись, он разворачивается к бледному и сникшему Чуе, кладя ладонь на его впалую щеку.       – Пожалуйста, верь мне. Я вытащу нас.       Чуя медлит, раздираемый колючими противоречиями, но затем молча кладет свою руку поверх ладони Осаму, и он готов поклясться, что чувствует на себе улыбку юноши. Опершись на него плечом, Накахара склоняет от усталости голову, закрывая лицо длинной челкой. Верлену больше нечего сказать, кроме тех самых слов, что застряли в трахее и никак не желают вытряхиваться на язык. Но он уже столько раз просил прощения у Чуи, что между ними это слово утратило любую ценность. Поэтому он снимает со стула пиджак и, не прощаясь, уходит прочь.       Здесь не поют даже птицы, тишина такая, словно кто-то выколол барабанные перепонки. Дазай укладывает ладони на щеках Чуи, склоняясь для того, чтобы нежным порывом припасть к его губам, осторожно размежить их теплым языком, углубившись, почувствовать во рту тихий выдох. Чтобы ощутить, как горько и перечно его целуют в ответ, вжимаясь руками в лопатки, не давая отстраниться. Дазай почти забыл вкус дыхания Чуи.       – Спасибо.       – За что?       – За то, что продолжаешь верить мне.       

––––––––––––––––

      В руках Дазая два конверта.       Один, более увесистый, ближе к вечеру принесла Цудзимура. Торопливо поздоровавшись и отмахнувшись от предложенного чая, она сразу прошла в спальню к Чуе. Дазай им не мешал, лишь краем ухом слушая попытки девушки растормошить своего друга. Надо отдать ей должное, голос звучал вполне бодро и не натянуто, но Накахара не был расположен к диалогу, и Цудзимура ушла, пообещав заглянуть к ним через несколько дней. Осаму лишь рассеянно кивал, быстро распечатывая принесенный конверт и пробегаясь взглядом по диагонали страниц. Полученная информация его в корне не устраивала, поэтому, провожая подопечную Анго, одной рукой он уже набирал его номер, а на языке, вопреки всем доводам, вертелось несколько едких ругательств.       И выплеснулись они совершенно неожиданным образом: в дверях в Цудзимуру влетел взмыленный курьер службы доставки, сбив ее с ног. И тут Осаму прорвало. Грязно выругавшись, он помог подняться Цудзимуре, а затем вцепился в грудки несчастного паренька и хорошенько встряхнул его, так, что только зубы клацнули. Зато он перестал трястись и бегло вращать белками глаз, сфокусировав ошалелый взгляд на лице злого Дазая.       – Чего ты тут носишься? – процедил бывший мафиози, заглядывая в глаза курьера.       – Попросили передать. Особое поручение, – почти повиснув в его хватке, булькнул парень.       Дазай прищурился, быстро окинув взглядом зажатый в руке говорящего безымянный конверт. Ни марок, ни отправителя, все строки пусты. Это письмо он ждал не раньше, чем через неделю. Отпихнув от себя раздражающего курьера, Осаму выцепил из его рук конверт и небрежно махнул кистью, недвусмысленно намекая на то, что его здесь больше не задерживают. Дважды просить не пришлось. Проводив Цудзимуру до такси, юноша поднялся обратно в квартиру, не переставая очерчивать пальцем контуры небольшого конверта, лежащего в кармане его брюк. Это письмо он не спешил распечатывать, внутри все неприятно тянуло от мысли, чьей рукой оно было написано.       И вот теперь в руках Дазая два конверта.       Он сидит на кухне квартиры, которую никак не может заставить себя называть «домом», о его босые ступни трется пушистым боком кошка, выпрашивая ласку и, возможно, совсем немного дополнительной порции ужина, а за стенкой спит Чуя. Или притворяется, избегая разговоров с ним. Дазай измотан и тоже хочет спать, непричесанные после спонтанного душа с Чуей волосы торчат в разные стороны, Дазай еще больше взъерошивает их пятерней и смотрит на то, с чем ему предстоит разбираться ближайшие несколько часов. Из компании у него только кружка кипятка, урчащая кошка и бледный лунный свет, тающий на подоконнике.       Через несколько длинных гудков в трубке оживает голос Анго, слишком бодрый для скольких-то там часов ночи. Снова работает, ничего нового.       – Дазай?       – Это все, что ты смог найти? – Осаму бросается с места в карьер, прижимая телефон плечом к уху, а сам в это время продолжает раскладывать перед собой немногочисленные листы с записями протоколов, показаний, отчетов и результатов слежек. В общей куче есть несколько смазанных снимков с камер магазинов и парковок, и больше ничего. Совсем. Отдельно скрепленными листами идет подробный отчет об еще одной организации одаренных, но это не то, что интересует Осаму, поэтому эти страницы были отодвинуты им на край стола сразу после беглого просмотра.       – Нет, это все, что у нас на них есть, – слышно, как скрипят протираемые линзы очков, затем раздается короткий вздох.       – Ты издеваешься? Ни в жизнь не поверю, что у Особого отдела по делам одаренных нет ничего про дела гребаных одаренных, которые устроили на теневых улицах Йокогамы почти что полноценный переворот, – Дазай открывает окно и перевешивается через подоконник, жадно глотая ночной воздух, а затем так же быстро захлопывает его и возвращается на свою табуретку.       – Дазай, ты же знаешь, что я могу попасть под следствие, если просочится хотя бы слух о том, что я сбываю на сторону секретную информацию, – в голосе Анго слышится усталость, и Осаму становится совестно. – То, что передала тебе Цудзимура-кун – все, что у нас есть на русскую группировку.       – Прости, я просто, – Дазай растекается по столешнице, положив телефон на ухо, а щекой вытирает разводы от пролитого за обедом чая, – просто рассчитывал сам не знаю на что. Сегодня приходил некто очень белобрысый и очень важный, и этот некто предлагал вернуться нам с чиби на старое место работы с выплатой всех отпускных. Этот мужчина был очень убедителен, когда говорил, что со связями нашей старой работы отыскать «крыс» будет не так уж и сложно.       Несколько секунд на том конце телефона молчат, явно взвешивая полученную информацию. Затем Сакагучи осторожно интересуется:       – И что ты думаешь об этом предложении?       – Я не хочу обратно, Анго. Что за брошюры о какой-то дохлой конторе ты мне подсунул вместе с документами?       – Это узаконенная организация одаренных, имей уважение, Дазай. Когда я говорил, что это вся информация об интересующих тебя эсперах, то я говорил только об Отделе. Слышал что-нибудь о Вооруженном детективном агентстве?       Осаму фыркнул, отлипая от стола и поднимая одной рукой Порцию.       – Как я уже и говорил, неизвестная кучка одаренных, которые бултыхаются в самом низу иерархии, сразу после них следуют продавцы столового серебра и кондитеры. Я в чем-то ошибся?       – У них было несколько стычек с «крысами».       Усадив кошку на коленях, Осаму принялся сосредоточенно вскрывать второй конверт, но, услышав последние слова Сакагучи, притормозил.       – И они все еще продолжают существовать? – юноша озадаченно сморщил нос. – Погоди, ты утверждаешь, что у них есть какая-то информация, которой нет у вас? Все, я кладу трубку, ты просто насмехаешься надо мной.       – Детективное агентство независимая государственная организация с подтверждающей их статус лицензией, что дает им полное право хранить полученную в ходе расследований информацию без посвящения нас в свои дела. Всех русских почти переловили твои бывшие коллеги, по общим данным сейчас они не представляют угрозу. Как только возникнет необходимость, Отдел создаст запрос в агентство, но без приказа у меня нет на это полномочий. Дазай, ты слушаешь меня?       – Ага, – тянет Осаму, хмуро вытягивая из распечатанного конверта аккуратно сложенный лист, исписанный до тошноты знакомым почерком. – И что мне делать, опять идти к белобрысому старшему брату, чтобы он вытряс из них интересующую меня информацию? У меня на него аллергия, сразу же хочется застрелиться в его присутствии.       Анго отвлекается от их разговора, бросая невидимому собеседнику несколько торопливых фраз. В это время Дазай внимательно вчитывается в ровные, аскетично выстроенные фразы, тянущие за собой саднящий, холодный шлейф дурноты в горле юноши. Он закусывает губу, беспокойно водя пальцами одной руки по спине Порции, а второй придерживает край плотной бумаги и быстро пробегается глазами по письму. То, о чем говорит Сакагучи, ему удается расслышать не с первого и не со второго раза.       – Анго, – голос Осаму звучит слишком резко, когда он обрывает друга на полуслове, – что ты там говорил про свою конторку сыщиков-самоучек?       – Что у них может быть больше информации на тех, кто тебя интересует.       – Погоди-ка минутку, – пальцы замирают на холке урчащей кошки, а глаза распахиваются от восторга.       Он чуть не падает со стула, едва успевая поймать слетевшую с колен с недовольным «мяу» Порцию одной рукой, когда впопыхах бросается к изначально отвергнутым страницам. Карие глаза блестят лихорадочным огнем, он с недовольным возгласом нетерпения трясет перед носом документами с чужими именами детективов, короткой сводкой их способностей и портфолио раскрытых дел. Ему даже попадается одна знакомая фамилия, но он пропускает ее, ведя глаза вниз.       – Нашел, – коротко бросает он в пустоту, взгляд становится чуть светлее, когда второе письмо ложится рядом с информацией о Детективном агентстве. – Все дороги ведут в Рим, верно? В нашем случае Рим расположен в кирпичном пятиэтажном здании.       – О чем ты?       – Кажется, я только что нашел решение своей приоритетной задачи. Спасибо, Анго, не сиди долго на работе.       Дазай дожидается, когда недоуменный друг положит трубку, и, подойдя к окну, бледно улыбается небу:       – Луна сегодня особенно красива.       Допив бывший кипяток, он еще несколько часов внимательно изучает данные, предоставленные Отделом, составляя в голове важные пометки, а затем несколько раз перечитывает информацию об агентстве. Когда время близится к рассвету, Осаму моет кружки в раковине, аккуратно раскладывает все документы в нужной ему последовательности и прячет их обратно в конверт. Со вторым письмом он долго сомневается, крутя его в руках под разными углами. В конце концов, приняв решение, Дазай оставляет его в ящике письменного стола гостиной. Край бумаги блекло мерцает под светом луны, но он оставляет все как есть и, уставший до смерти, идет спать, забыв почистить зубы.       В ногах Чуи разлеглась рыжая сопящая туша кота, Осаму приходится побороться с ним за свое законное место под солнцем – рядом с теплым Накахарой. Когда он все же отвоевывает совсем немного свободного пространства для сна, то не удерживается и оставляет несколько невесомых поцелуев на кончике веснушчатого носа. Чуя глубоко вздыхает и наконец-то проваливается в беспокойный сон, чувствуя близость Осаму.              Утром все начинается по новому кругу. Чуя чувствует себя обременительным, запертым в черной клетке домашним питомцем, который уже слеп и стар, и жизнь уже никогда не будет милосердна к нему, но у хозяина просто не поднимается рука избавиться от некогда занятного любимца. Чувствуя его состояние и предугадывая мысли, Дазай и правда не отходит ни на шаг, игнорируя агрессивные нападки, замкнутость и черствость Накахары, что упорно не идет с ним на контакт. Единственный человеческий выплеск эмоций был у него в тот момент, когда он плакал, прижимаясь к рыжему коту. Сейчас же в нем сталкиваются друг с другом ледники и хрустит мерзлота на деснах, но за этим хрустом Дазай все еще слышит слабый треск знакомого, близкого пламени; эта вынужденная зима не пугает его.       Тревожит, вызывает зубную боль, беспокоит, ранит, но не пугает.       Утро состоит из привычного уколы-антибиотики-транквилизаторы-растворы-повязки-я-не-буду-это-есть. Дазай достаточно бодро для человека, не спавшего почти всю ночь, расправляется со всеми необходимостями, несколько раз звонит Анго, а затем лезет в шкаф за вещами.       – Куда ты? – слыша непривычную возню Осаму, отрывисто спрашивает Чуя.       – А-а, неправильная постановка вопроса, – невозмутимо тянет юноша, придирчиво разбирая их гардероб и расшвыривая вещи в разные стороны. – «Куда мы?» – вот это уже будет куда вернее.       – Я никуда не пойду, – тут же ощетинивается рыжий, ссутулив плечи и вжавшись носом в стену – это была его новая привычка, позволяющая уходить от разговоров.       Дазай бросает на него внимательный взгляд, подмечая непривычно тусклый цвет кожи на обнаженном плече, с которого съехала бесформенная, непонятная кофта, которую Чуя наотрез отказывался снимать. Возле уголков рта залегли жесткие морщины, а брови никогда не были расслабленными или любопытно вскинутыми, все это он мог видеть даже с закрытыми глазами. Аппетит Накахара потерял вместе с несколькими килограммами, которые заострили его черты лица, пальцы то и дело нервно сжимались и разжимались в хаотичных судорогах.       Упрямо нахмурившись, Дазай выуживает из шкафа черные джинсы, в которые намеревается впихнуть Чую, обычную футболку и легкий пиджак, который кидает на кресло рядом со спящими кошками. К выбору своей одежды он подходит менее тщательно, вытащив первые попавшиеся брюки и рубашку.       – Мы идем гулять. По дороге расскажу куда именно.       Дазай с джинсами под мышкой осторожно садится рядом с рыжим, пытаясь развернуть его за плечи, но тот лишь яростно отмахивается от его рук, оставляя на предплечье несколько бледных полос от ногтей. Осаму поджимает губы, неприятно.       – Я. никуда. не. пойду.       – Чуя, – Дазай устало облокачивается спиной на спину Накахары, с тоской бросая джинсы на свои колени. – Давай поговорим.       – Не хочу.       – А чего ты хочешь?       Слово «сдохнуть» почти успевает сорваться с иссохшихся губ, но Чуя тормозит себя, сильнее вжимаясь носом в прохладную стену. Он чувствует только ненависть-ненависть-ненависть тысячу раз, и ничего больше. Огромное место в его сердце, занимаемое Доком и Тачихарой, в один день превратилось в пустую каверну, которую было нечем заполнять.       Так он думает, пока не чувствует на своих волосах дыхание Осаму.       – Я буду здесь, сколько бы ты ни царапался, – теплый шепот касается левого уха. – Хотя бы потому, что задолжал тебе в этом.       – Я не смогу с этим жить.       – Конечно сможешь, мы всегда выживали.       – Ты даже не знаешь, что произошло, – хрип царапает горло, Чуя отталкивается ногами от холодной сены, крепче вжимаясь в спину Дазая.       Осаму на ощупь находит его сухую ладонь и привычным движением переплетает их пальцы.       – Я был там, когда пытали Ивана. Он все рассказал. Поэтому я знаю.       Чуя вздергивает головой до хруста в шее, таращась невидящим взглядом в голую плитку. Все это время он был убежден, что никто не знает, что на самом деле произошло в тот день и чьи руки были умыты кровью Тачихары и Дока. Саднящее признание Дазая все выжигает изнутри, но вместе с этим на него снисходит иррациональное чувство неправильного облегчения. Осаму знает. И он все еще здесь, с ним.       – Знаешь, что самое ужасное? – с надрывом в голосе спрашивает Чуя, прижимая колени к груди и свешивая лицо между ними, так, что его голос доносится словно из подвала.       – Не могу даже представить, – честно отвечает Дазай, прикрыв глаза и приготовившись слушать. Он так скучает по его голосу, не сломленному скорбью и утратой.       – После того, как я очнулся, я с каждым днем начинаю помнить все меньше и меньше. Я не помню, как это было, Дазай, что я испытывал. Не могу вспомнить, какого цвета была их кровь? Темно-вишневая, алая, пульсирующая? Или как громко срывалось их дыхание? Что отражалось в глазах, мое собственное лицо? Я знаю, что сделал это. Сделал этими руками, – сейчас он даже изощренно рад, что не видит своих ладоней. – Был заперт в своей голове способностью Ивана, смотрел со стороны, но это тело должно помнить каждый след и отпечаток, оно убивало. И все же в голове ничего нет, хотя до этого я помнил каждую деталь. В ушах остался только шепот Дока. Ты знаешь, какими были его последние слова?       Дазай, боясь дышать, отстраненно качает головой.       – «Не смей винить в этом себя» – вот что он сказал перед смертью. Мое сознание, я, запертый в своей голове, не слышал этих слов, но тело, оно хранит воспоминание об этом, – горький, прокисший смешок слетает с губ Накахары, свободной рукой он зарывается в свои волосы, оттягивая их у корней. – Ты можешь поверить в это?       – Да, – признается Осаму, зажмуриваясь до белых звезд перед глазами. – Могу.       – А я нет.       – На самом деле, немного подумав, я смог бы угадать каждое слово, настолько предсказуемым делает человека любовь.       – Откуда ты знаешь?       – Я сказал бы то же самое.       Они сидят на кровати, вжимаясь спинами друг в друга, проникающие в окно без занавесок солнечные лучи подсвечивают кожу парней, и среди света можно разглядеть, что они – две разбитые на осколки беспокойные души, собранные обратно в нечто целое руками друг друга, склеенные грубыми, неумелыми швами клея из тягучей привязанности с крупными вкраплениями избитой нежности.              Дезориентация бьет по затылку и загоняет в неотчетливой тревоге сердце Чуи. Все краски улицы смешиваются в черную грязь, он внюхивается, вслушивается, осязает Йокогаму кожей, чувствует вкус пыли на языке так ярко, словно он облизал фасад ближайшего магазина фруктов. Он держится на ногах только благодаря силе воли и руке Осаму, крепко лежащей на его предплечье, но все равно спотыкается о каждую рытвину и бордюр, хватаясь пальцами за воздух, пугаясь, путаясь в ощущениях, злясь и крутя головой на шум и запахи.       – Слабость и агрессия могут быть побочными эффектами препаратов, которые ты принимаешь, – сообщает Осаму, видя, как лицо Накахары искажается от очередного всплеска ярости, когда его ноги заплетаются между собой. – Не вини свое тело. Без этих лекарств твоя нервная система вряд ли справилась бы с таким потрясением.       Чуя никак не комментирует его слова, упрямо, шаг за шагом переставляя ноги, и для этого ему приходится прилагать усилия. То и дело его пальцы вспыхивают сами собой, он даже не всегда понимает, когда активируется «печаль», подавляемая преданной и вьющейся рядом «исповедью».       – Куда мы идем?       – Решать мою приоритетную проблему.       – И это?       – Ты, конечно.       Дазай ненавидит кормить его ложными надеждами, но в воздухе уже чувствуется близкое расположение гавани, ветер, долетающий с нее, вылизал все светофоры и водостоки, заразив их ржавчиной, поэтому он ненавязчиво тянет Чую за локоть в сторону от потока людей и, заведя их в тень, отбрасываемую автобусной остановкой, кладет руки на плечи партнера.       – Помнишь, что Верлен-сан рассказывал про «Ищеек»?       Плечи Накахары напрягаются.       – Допустим.       – Есть очень много эсперов с разными способностями, – продолжает Осаму, борясь с желанием прижаться щекой к щеке Чуи, потому что внутри его немного потряхивает от волнения, а прикосновения помогали ему справляться с ним. – Ты слышал о Вооруженном детективном агентстве. У нас в прошлом не было прямых взаимодействий, но в их числе работает врач, который с помощью способности может излечить любую болезнь. И вернуть глаза в том числе.       Стылые пальцы надежды пробегаются от шеи вниз по позвоночнику, оставляя после себя жжение. Чуя замирает, недоверчиво хмурясь и кусая губы, легкие расширяются в грудной клетке, и он зачем-то задирает голову вверх, к лицу Осаму.       – Как ты узнал?       – Раньше она состояла в Портовой мафии, еще до того, как мы пополнили ее ряды, – уклончиво отвечает Дазай, жмурясь от солнца. – Пойдем, я невыносимо соскучился по твоим глазам.       Он тянет Чую за тонкое запястье в сторону красного кирпичного здания, но тот замирает, как вкопанный.       – Дазай, – в голосе рыжего сомнение напополам с волнением, – если это не сработает…       – Сработает, – бескомпромиссно отрезает Осаму, а потом извиняющимся тоном добавляет: – Но тебе придется надеть это.       Он выуживает из кармана какую-то очень сомнительную шапку и натягивает ее почти до самых рыжих бровей.       – И нахера?       – Мне бы не хотелось перекрашивать твои восхитительные волосы, поэтому пока что так.       В лифте пахнет хлоркой и белым, люминесцентным светом. Чуя молча сжимает пальцы до хруста в суставах, пока Дазай мысленно составляет хоть какой-нибудь захудалый план предстоящих торгов. Он не продумывал детальный план не потому, что сейчас на кону стояло все, а он не подходил к этому с достаточной ответственностью. Вовсе нет. Просто он не намеревается уходить из этого места, не получив желаемого. И Дазаю было абсолютно неважно, каким именно способом он этого добьется. Острым, бритвенным языком, насилием или кровью. Когда речь заходила о Чуе, все его моральные ориентиры сбивались к чертям.       – Не переживай, чиби, приключение на двадцать минут, зайдем и выйдем.       – Угу.       Когда перед ними вырастает обычная деревянная дверь с потертой от времени лаконичной табличкой, Дазай ради разнообразия несколько раз барабанит по ней костяшками, и только после этого проворачивает металлическую ручку. Распахнув дверь и поморщившись от яркого после коридора света, он придерживает ее, помогая пройти вперед Чуе, и только после этого заходит следом за ним.       – Если что, мы будем согласны на любые условия, – тихо роняет кареглазый юноша в спину Накахаре, а затем его губы расплываются в широкой улыбке: – Доброго денька, господа детективы! Мы с моим другом хотели бы воспользоваться вашими услугами.       Чуя неразборчиво цедит через зубы тихое приветствие. Его напрягает, что он не знает места, в котором они сейчас находятся, ориентируясь только на звуки. Скрипят стулья, клацают клавиши ноутбука и звенят бокалы, наполненные кофе. В просторной конторе, наполненной комнатными растениями в горшках и папками с документацией, воцаряется тишина, несколько девушек в строгих юбках и мужчина в очках отрываются от своих дел, чтобы с любопытством оглядеть радостно машущего рукой в приветственном жесте Дазая. Все задерживают свой взгляд на повязке хмурого Чуи, но Осаму уже делает несколько шагов навстречу поднявшемуся на ноги мужчине в песочном костюме-тройке без пиджака.       – Куникида Доппо, заместитель директора, – сухо представляется он, сверкая подозрительным взглядом из-под очков на безмятежно улыбающегося Дазая. – Директор сейчас в отъезде, все вопросы, касаемо услуг, решаются с ним. Вы можете рассказать нам суть вашей проблемы, но для заключения договора вам придется зайти к нам позже.       – Не может быть, директора и правда нет? – изумляется Осаму, безобидно хлопая глазами, словно это не он выцыганил у Анго одолжение, что тот сегодня вызовет Фукудзаву Юкичи в Отел по делам одаренных. – Мы не займем ваше время, на самом деле, мы нуждаемся в услугах только одного детектива – Йосано Акико.       – Откуда вам известно имя нашей работницы? – тут же настораживается мужчина, поправляя очки. Чуя раздраженно цыкает, а со стороны противоположенной стороны комнаты доносится веселый смешок.       Дазай мигом наклоняется в сторону, чтобы выросший перед его носом, как шкаф, Куникида не закрывал обзор на смеющегося юношу, вальяжно раскинувшегося на стуле. Удивительно, как бывший мафиози не заметил его при первом беглом осмотре агентства.       – Мы не оказываем тот род услуг, в котором вы нуждаетесь, – расплывшись в мягкой как мастика улыбке, довольным голосом произносит детектив, лениво прикрывая веки.       Дазай щурится, не переставая улыбаться. Что-то в этом юноше настораживает его внутренне, звериное чутье, хотя в отчете под именем Эдогавы Рампо, у единственного из всех детективов, не значилось никакой способности.       – Мы готовы заключить сделку на любую сумму, – все так же любезно тянет Дазай. – Хватит для того, чтобы выкупить пустующий этаж и даже еще немного останется на переклейку этих жутких обоев.       Чуя молча бесится, потому что если бы он мог видеть, то без церемоний плюхнулся бы на ближайший стул, скрестив ноги, и потребовал бы чашку чая. А сейчас они с Осаму топчутся на пороге, как приставучие свидетели иеговы, которых, он чувствует это в воздухе, скоро начнут выгонять отсюда метлой. Еще и выглядит он, наверняка, как дурак колхозный в этой шапке, и лоб зудит от ее резинки. Он настолько сосредоточен на этом нудном ощущении, что забывает обо всех остальных гложущих его чувствах. Дазай туда что, блох специально запустил?       Не выдержав, Накахара принимается чесаться, наверное, подтверждая в глазах детективов свой образ сомнительного бродяги с улицы.       – Если вам нужны услуги нашего врача, то… – до зевоты нравоучительным тоном заводит представившийся Куникидой, но его бесцеремонно прерывает недоразумение в берете:       – Мы не оказываем их всем подряд! – снова восклицает он, как кузнечик подскакивая на ноги.       Дазай косится на юношу, мысленно окрестив его недорослью, и пытается просчитать, что тогда этому неуемышу от них нужно. Свидетельство рождения, кредитная история, ужин при свечах для более близкого знакомства? Кажется, именно сухарь Куникида занимается местным бюджетом, судя по тому, как загорелись его глаза при упоминании «любой суммы» и тут же грустно потускнели при отказе коротышки в берете. Судя по замешательству, важный заместитель директора тоже не до конца понимает, что сейчас происходит.       Осаму недовольно хмурится, но тут неуемный детектив, пронырливо огибая рабочие столы, приближается к ним, плюхаясь на свободный стул.       – Какая у вас замечательная шляпка, но немного не ваш фасон, – не в тему замечает он, бросая на Чую довольный взгляд. Накахара перестает яростно расчесывать себе лоб, а внутри Дазая медленно, но верно начинает подниматься шторм.       То, что надето на Чуе, при всем желании нельзя окрестить «шляпкой». Он знает? Как? На нем ни бинтов, ни повязок, ни плаща, излюбленная шляпа Накахары осталась в квартире, а опожаренные волосы надежно спрятаны. Неужели детектив и правда оговорился?       – И кому же тогда вы их оказываете? – с напущенной слащавостью интересуется Осаму, делая несколько шагов в сторону Чуи, чтобы держаться рядом.       – Нашим сотрудникам, – глаза цвета бутылочного стекла мерцают неподдельным лукавством.       Дазай с Чуей одновременно громко фыркают от смеха, зато стремительно побледневшему Куникиде явно не до веселья. Быстро достав ежедневник, он принимается лихорадочно листать страницы.       – Рампо-сан, у нас сейчас нет открытых вакансий, в наши расходы…       – Ай! – громко вскрикивает коротышка в коричневом пончо, и шкаф-Куникида послушно замолкает.       – Вы приглашаете нас… на работу? А зарплата какая? Больничные оплачиваются? График плавающий, я надеюсь? – у Дазая в глазах влага собирается от еле сдерживаемого смеха, но потом он вдруг резко становится серьезным.       Что они теряют? Если верить детективу, то использовать способность врача станет для них не проблемой, а вернуть зрение Чуе можно только таким способом. И способность директора, которая – вау, сюрприз! – не будет работать на Осаму, но зато с ней существует неплохая вероятность того, что у Чуи будет возможность самостоятельно контролировать «порчу». А еще. У них есть информация, которую достать, внедрившись в роли сотрудников, не составит ни малейшей сложности. Ну и будет весело вставлять Верлену палки в колеса, вот это лицо будет у босса Портовой мафии, когда он увидит своего драгоценного Чую в составе противостоящей организации. Перед мысленным взором бывшего мафиози предстает картина их потенциального будущего: вот Чуя использует гравитацию, чтобы доставать кошек с деревьев, «порчу», чтобы быстро снести здание с территории для постройки будущего детского приюта, а он, Дазай, прибегает к своим безупречным навыкам стрельбы, чтобы выигрывать плачущим в парке детям мягкие игрушки в тире.       Великолепные перспективы. Может и правда обратно в мафию? Степень его раздражения сейчас как никогда близка к отметке «бросить все, с ноги открыть дверь штаба мафии, а затем вернуться в это место с рейдом». Дазай медленно взвешивает эту мысль, но потом лишь тяжело вздыхает.       – Когда можно принести трудовую?       – Ты что несешь? – тут же оживает Чуя, предусмотрительно проглотив восклицание, состоящее из имени Дазая вперемешку с матом.       – У тебя нет трудовой? – продолжает цирк бывший мафиози, подталкивая Чую локтем в бок. Тот кипит от раздражения, но молчит. – Вот и чудно.       – Приходите завтра, когда нашего директора не вызовут по непонятным причинам на собрание сомнительной важности, – расплывается в чеширской усмешке Рампо, Дазай кисло улыбается ему в ответ.       – Надеюсь, что ваш рабочий день начинается после полудня. Всего хорошего!       Он ненавязчиво толкает Накахару по направлению к выходу, и тот, недолго думая, на прощание хлопает дверью так, что у недоуменных клерков ложки звякают в стаканах с кофе.       С лица Рампо не сходит ликующая улыбка. Он не обращает внимания на недовольство Куникиды, точно зная, что директор поддержит его задумку – только что они сравняли свои силы с русским демоном Достоевским.       – Рампо-сан, вы знаете, кто это был? – натянуто интересуется Доппо, усаживаясь за свое рабочее место и принимаясь с тоской пересчитывать их скромный бюджет.       Зеленые глаза детектива светятся от восторга, когда он оборачивается к коллеге.       – Скажи, Куникида, что тебе известно о «двойной тьме» Йокогамы?