всполохи света на потухших щеках

      – Приключение на двадцать минут, да, Дазай? Зайдем и выйдем? – Чуя с остервенением пинает попавшийся под ноги камушек. Тот прилетает в голубя, и Осаму становится совестно перед ни в чем не повинной птицей.       Дазая восхищает та уверенность, с которой Накахара идет впереди него, намереваясь вписаться в фасад банка носом. У него от накатившего раздражения даже ноги дрожать перестали, и Осаму приходится прибавить шаг, чтобы догнать разошедшегося парня за плечо и мягко увести его обратно на тротуар, пока тот не снес половину здания.       – Мы уложились ровно в двадцать минут, мне непонятны твои возмущения, – замечает кареглазый юноша. Чуя смахивает его руку со своего плеча, но тот невозмутимо возвращает ее на прежнее место. Круг повторяется десять раз, прежде чем Накахара не выдерживает и наугад наступает пяткой туда, где по его расчетам должен находиться ботинок Осаму.       Судя по тихому шипению, с расчетами у него все в порядке. Отведя душу, он немного успокаивается и тормозит.       – Здесь есть скамейка поблизости? Пить хочу, умираю, – хрипит Чуя, позволяя рукам Дазая проводить его до ближайшего сквера. Тот быстро покупает воду в автомате и возвращается к скамейке с Накахарой.       – Что ни говори, а эта идея – самая ебанутая из всех когда-либо приходивших в твою голову. Даже хуже той, когда ты решил поджечь лабораторию Мори-сана, чтобы посмотреть на его реакцию, – Чуя выдергивает из протянутой руки юноши прохладную бутылку и с жадностью припадает к горлышку. Осушив половину, он умиротворенно выдыхает и вытирает кистью несколько стекающих по подбородку капель.       – Брось, ты меня недооцениваешь, бывали и хуже, – Дазай допивает остаток воды и закидывает голову на спинку скамейки. Пахнет свежей краской, в его пальцах хрустят пластиковые бока бутылки.       – Детективное агентство, – скрещивает руки на груди Чуя. – В чем смысл мальчишке звать нас? Это же просто цирк, у тебя на лице вся биография написана. И еще эта дурацкая не-оговорка про шляпу, – вспомнив, рыжий сдирает с себя шапку и бросает ее в Дазая. – Он понял кто мы такие.       – Думаю, что именно поэтому он и хочет запихнуть нас в свою детективную команду мечты, – Осаму давится смехом, безуспешно стараясь не выдать себя лишними звуками.       – Что? – голова Чуи резко поворачивается к нему. – Что смешного?       – Ничего.       Дазай с восторгом наблюдает за тем, как наэлектризованные волосы источавшего злобную ауру Накахары встают дыбом, превращая его голову в пушистый рыжий шар. Это так по-обычному трепетно, что юноша все же не удерживается от смеха и проводит ладонью по пестрым, выжженным прядям, упиваясь их жаром и светом, что скользят вслед за его рукой. Слышится тихое потрескивание, отзвук смеха Осаму щекочет легким пером где-то в груди, Чуя расслабляется и упирается макушкой в нос Дазая.       – Она правда может вернуть зрение?       – Правда. Но даже если случится что-нибудь непредвиденное, я придумаю еще кучу разных вариантов. Ты же знаешь.       – Как ты вообще узнал об этой Йосано, если она покинула мафию еще до того, как мы туда попали? Кто тебе рассказал, Хироцу-сан?       – Ого, голубь, которого ты пнул, прилетел мстить, – живо переводит тему Дазай, прекрасно знающий, что это ни разу не та же самая птица: – Он сел на край скамейки и смотрит на тебя, Чуя. Очень-очень злобно, настолько злобно, насколько вообще способны пернатые.       – Я никого не пинал, – отвлекается Накахара, устало стекая по лавке. Голова снова начинает гудеть от боли, бьющей по вискам и затылку, а вечная темнота и препараты навязывают болезненную сонливость.       – Ты пнул в него камень, это считается.       – Пошли обратно, иначе я вырублюсь прямо здесь, – невнятно просит Чуя, морщась от слишком громкого смеха детей.       – Уже вызвал такси.       Дазай упирается локтями в спинку лавки, чтобы приподнять голову и встать, но тут на него наваливается осознание – ни волосы, ни предплечья отлипать от нее не собираются. Дернув рукой, юноша слышит мерзкий скрипящий звук отдираемой ткани. С волосами такое не прокатывает.       – Чуя, – слабым голосом произносит он, косясь в сторону рыжего. – Лавка окрашена. Я прилип к ней волосами.       – Ты прикалываешься? – начинает завывать Накахара, пытаясь оторваться от липкой поверхности с минимальными потерями. Выходит плохо, на его джинсах вырисовывается красивый розовый круг в месте соприкосновения туловища со скамейкой. – Ладно я слепой, но ты-то как табличку не увидел?       – Здесь не было никакой таблички, – Осаму проклинает свою привычку сидеть на всех горизонтальных поверхностях, изогнувшись под немыслимыми углами. Теперь он вынужден страдать из-за этого, оставляя клоки своих волос увековеченными в слое краски. Только сейчас в поле его зрения попадает табличка. Большая и красная. – Ты будешь любить меня, если я облысею?       – Я не уверен в своем отношении к тебе даже сейчас, пока ты все еще волосатый, – раздраженно отмахивается от него Чуя, скребя ногтем по плотным пятнам на своем пиджаке. – На мне любимые джинсы, так?       Дазай быстро прикидывает в голове ущерб. Вряд ли пятно площадью с зад Накахары отстирается.       – Нет, это не они, – врет он. – Помоги мне отлипнуть.       – Могу оказать только моральную поддержку, – Чуя ступает на голос, нависая прямо над страдающим парнем: – Шевелись быстрее, придурок слепой, нам еще в магазин за растворителем идти.       Ни одно приличное такси не соглашается довезти их до квартиры. Дазай, съежившись, чувствует всю глубину молчаливого гнева и негодования Накахары, пока они добираются до нее своим ходом. Остаток вечера они проводят в ванной комнате, пытаясь растворителем свести куски засохшей краски с каштановых волос бывшего мафиози. Тот то и дело чихает от резкого запаха, глаза и нос слезятся, но на любезное предложение Чуи побрить его налысо, Дазай вежливо отказывается. Где-то в глубине души Осаму подозревает, что Чуе не так уж и обязательно дергать его волосы со всей силы, но он решает благоразумно промолчать. Гин, судя по всему, была здесь во время их отсутствия, и теперь снова оставалась на ночь в штабе мафии, поэтому парни переругиваются в полный голос, швыряясь полотенцами, кусками ваты и расплескивая по кафелю воду. Чуя отыгрывается на Осаму, заставив того стирать все их вещи, и под недовольное ворчание идет спать, пообещав напоследок, что если Дазай не отстирает его джинсы, то следующая пара брюк рыжего будет сшита из его шкуры. Несмотря на всю кровожадность угрозы, Осаму светится от горчащей радости: впервые, как Чуя очнулся, он вел себя по-настоящему и так похоже на себя прежнего. Весь обросший шипами и иглами, живой и вспыльчивый, но такой знакомо-жаркий и отзывающийся внутри.       Ради этого не жалко провести и десять часов, скрючившись над тазом и затирая пятна краски вонючей жидкостью, вместо каких-то ничтожных трех. Рыжий кот спал вместе с рыжим парнем, Порция сидела на краю раковины, совино-желтым взглядом рассматривая своего растрепанного и полуголого хозяина со слезящимися от запаха ацетона глазами, который навис в темноте над пострадавшими джинсами и с немой покорностью протирал их до дыр.       Щетка плюхнулась в мутную воду, выпав из истерзанных пальцев, брызги стекли по щекам юноши. Дазай вдруг подумал о том, каким непритязательным к жизни он стал. Другими словами, теперь для спокойствия ему было достаточно всего лишь присутствия одного-единственного человека и двух пушистых кошек.              Утро детективного агентства не представляет из себя ничего необычного – оно пропитано запахом солнечной пыли, наполнено привычными ритуалами работников, таких как поливание цветов или заваривание кофе. Офис просыпается вместе с детективами и клерками, стряхивая сон с отчетов и папок, наполняется розовым светом, оживает звуками и приглушенными голосами. У каждого здесь свое место и роль, свои привычки и правила.       Куникида Доппо всегда приходит ровно в девять часов, и от его рубашки неизменно пахнет свежим порошком с ароматом крокуса – офис знает его запах и встречает тихими перестукиваниями оконных рам и скрипом стульев. Кирако Харуно ровно за час до обеда разогревает себе выпечку из соседней пекарни, и, сложив очки на край стола, отщипывает воздушное тесто тонкими пальцами, просматривая журналы. Раз в два часа Фукудзава Юкичи выходит из своего кабинета, чтобы найти и погладить Хикари, на белой шерсти которой цветут ржаные и чайные пятна – трехцветная кошка давно является счастливым талисманом агентства. И, пожалуй, только стены офиса знают, как много на самом деле ночного времени проводит здесь Эдогава Рампо, зарываясь головой в документы, которые он показательно игнорирует днем.       В рутинном утре агентства и правда нет ничего особенного. Но офис живет и дышит этими людьми, и все работники это чувствуют, знают и по-своему любят. Утренняя тишина встречает детективов, обещая новый день. Она устоявшаяся для каждого из них, и именно поэтому, когда хлипкая дверь с грохотом ударяется о стену, а комната наполняется настойчивым запахом ацетона, все одновременно вздрагивают, оборачивая недоуменные лица на двух ввалившихся юношей.       – А я тебе еще раз говорю, что он просто решил поддержать разговор, держи свою дурь при себе и не беси меня с утра пораньше.       – И много таксисов поддерживают разговор, расспрашивая, с кем и где ты живешь? Ты на малолетку похож, а он выглядел как настоящий педофил, ты его просто не рассмотрел.       – Это не повод устраивать аварию.       – Да ла-адно, это столкновение и аварией-то не назовешь. Будет руль в следующий раз крепче держать. Теперь у нас есть скидка на следующую поездку, – Дазай, проталкивая Чую вперед, широко зевает, не обращая внимания на потрясение, проступившее на лицах сотрудников. – Утречка, кто-нибудь покажет нам наши кабинеты?       Девушка, сидящая ближе всех ко входу, неуверенно переспрашивает:       – Кабинеты?       Накахара фыркает, вставая в позу, но Осаму лишь машет на него руками.       – Ладно, мы согласны и на один кабинет, – снисходительно протягивает он, крутя головой по сторонам. – Если будете слышать крики – не обращайте внимания, мы с Чуей всегда так общаемся, чтобы друг друга лучше слышать.        Тут заместитель директора в лице Куникиды вспоминает о своих обязанностях руководителя и, громко откашлявшись, поднимается на ноги.       – Во-первых, пока вы не устроены здесь официально. А во-вторых, – он оттягивает пальцем тугой галстук, – мы все работаем в одном кабинете. Все, кроме директора.       Будто в подтверждение своих слов, мужчина обводит вытянутой рукой пространство, включающее в себя всех клерков, с десяток столов, покосившийся фикус и лениво подмигивающий бывшим мафиози принтер. Дазай приходит в неподдельный ужас.       – Как?! Всеми днями сидите друг напротив друга и дышите здесь одним воздухом? А как же личное пространство?       – В сложившейся ситуации о личном пространстве беспокоиться нужно всем, кроме тебя, – цедит Чуя, склонив голову. Взгляд темно-зеленых глаз Куникиды задерживается на его футболке, выглядывающей из-под кожаной куртки. – Эй, мужчина с приятным голосом, что ты там про официальное устройство болтал? Куда бумажки нести?       Дазай вовремя перехватывает запястье Накахары, который собирался привычным жестом пощелкать пальцами в воздухе, привлекая к себе всеобщее внимание.       – Проводите нас к директору, пожалуйста, – юноша сглаживает милой улыбкой дерзость, которой с ног до головы пропитан Чуя. Дазай – удивительно – чувствует себя здесь вполне спокойно, почти не тревожась о том, как и что будет происходить с ними дальше.       Главное – Чуя, потом все остальное. Достоевский с его крысиным зоопарком все равно рано или поздно вернется обратно, есть что-то в Йокогаме, помимо его «исповеди», что стало причиной такого опасного хода, вылившегося в побег из Японии. И это что-то ему крайне необходимо, иначе не было бы смысла разыгрывать такие карты.       – Директора пока нет, но он скоро будет, – оживает молчавший все это время детектив в клетчатом пончо. Все остальные возвращаются к прерванной работе. – Можете подождать его на диване.       Дазай бодро подхватывает Чую под локоть и, осторожно проведя его между наваленных коробок, плюхается на кожаный диван, рукой притягивая рыжего к себе, пока тот не садится рядом. Рампо почему-то не уходит обратно к своему месту, задумчиво склонив голову к плечу и нахмурившись, и в открытую сверлит взглядом двух парней поочередно. Осаму начинает это порядком раздражать.       – Что? – он вскидывает брови, на периферии замечая, как дернулись плечи Чуи от непонимания, к кому он обращается.       – Ничего, – тут же громко протягивает Рампо. – Не нужно быть детективом, чтобы понять, что вы двое в отношениях.       Кто-то из работников слишком нервно выдыхает, промазав по клавишам ноутбука. В офисе воцаряется такая плотная тишина, что становятся слышны тихие звуки распечатки листов в принтере. Дазай мрачнеет лицом, переводя колючий взгляд на пронырливого детектива. Он знает и принимает позицию Чуи, который, в отличие от него самого, лишний раз не прикоснется к юноше при посторонних, не желая делать из их отношений что-то публичное и свободное для чужих взглядов. Накахара прячет сакральный клубок своих чувств глубоко внутри, под коркой кожи и ребер, обращаясь к нему, когда они остаются наедине. И тогда нет никого более внимательного и любящего, чем он. Поэтому первое возникшее желание Осаму – обнажить зубы и начать защищаться. Он открывает рот, чтобы брызнуть ядом, но его останавливает Чуя.       Слепо взмахнув кистью в воздухе перед лицом Дазая, он с удивительно спокойным видом поднимается на ноги. Рампо стоит, сложив руки на груди и опершись бедром о стол. Чуя уверенным шагом проходит вперед, ориентируясь на звук чужого дыхания и шуршание ткани одежды, и останавливается, высокомерный и кипящий, источающий насмешку, возле носа детектива. Дазай замирает и, кажется, приоткрывает рот в ожидании.       – Знаешь, не нужно быть детективом, достаточно просто иметь глаза и хоть какую-нибудь захудалую способность к примитивному размышлению, чтобы понять, что мы и не пытаемся скрывать наши отношения.       Осаму громко щелкает зубами, закрывая рот. Слова Чуи звучат настолько дерзко и вызывающе, что его затылок и лопатки покрываются мурашками. Накахара никогда не грешил отсутствием самоуверенности, и даже сейчас, невидящий, он полон вызова и угрозы, и они направлены на всех, кому подумается обронить хоть одно необдуманное слово. Обороняться – удел и въевшаяся повадка Дазая, он привык к этому. Но сейчас защищают его, и губы сами собой растягиваются в восхищенной полуулыбке, а карие, наглые глаза не отрываются от спины партнера.       Воздух потрескивает от напряжения, хотя плечи Чуи остаются расслабленными, а пальцы, облаченные в траурную ткань, спокойно лежат на поверхности стола, на который продолжает опираться посерьезневший Рампо. Дазай даже не планирует встревать между ними. Накахара всегда был таким. Врывался знойным вихрем, с первых слов обозначая свои позиции и главенствующее место, без колебаний прокладывая себе путь и таща выдирающегося Осаму за собой.       Тишину нарушает вежливый кашель Куникиды. Он подцепляет со своего стола увесистую кремовую папку и, пройдя мимо Рампо, едва заметно дотрагивается до детектива, легко похлопывая его по плечу. Доппо протягивает документы Дазаю, жжено-карие глаза безучастно скользят по нескольким иероглифам, оставленным на бежевой обложке блинтовым тиснением.       – Что это? – бывший мафиози даже не старается выглядеть заинтересованным, поэтому папка, не просмотренная, неаккуратно кладется на диван рядом с его бедром.       – Каждый, кто приходит в наше агентство, должен пройти вступительный экзамен, – голос Доппо размеренный, звучит бьющейся водной пеной о гальку. Осаму прикрывает глаза, незаметно кивая. Он предполагал, что для способности директора, распространяющейся на определенных людей под его руководством, не существует понятия «трудовой договор». Должен быть какой-либо триггер, особое условие, марающее человека, делающее его доступным для способности. – Задание несложное, но с его помощью мы оценим, как вы будете действовать в некомфортных условиях. Если провалите тест, то мы больше ничем не сможем вам помочь.       Другими словами, в случае неудачи услуги Акико Йосано будут для них закрыты. Как будто нет других способов воспользоваться ее способностью. Дазай лениво тянется к папке.       – Что мы должны делать? – некогда порванный зубами капроновый ошейник, свитый из чужих приказов, вновь начинает стягиваться вокруг свободной от бинтов шеи.       Мужчина сверяется с часами, а затем опускает подбородок, сталкиваясь с черными зрачками Дазая.       – Нужно вовремя доставить эти документы судье. Если опоздаете, то дело не будет рассмотрено. У вас не будет пропусков, проявите инициативу, – взмахнув пшеничными прядями, собранными в низкий хвост, Куникида бросает через плечо: – У вас есть сорок минут.       – Наймите себе курьеров, – тут же взъерошивается Дазай, до проступающих суставов под белой кожей сжимая жесткий край папки.       – Дело не в том, чтобы эти документы оказались на столе в нужное время, – спокойно замечает Рампо со своего места, – а в том, достаточно ли у вас интеллекта и смекалки. Детективы всегда работают в режиме спешки, а непредвиденные ситуации сыплются на наши головы как из рога изобилия. Просто выполните задание.       – Пошли, – рвано цедит сквозь сжатые зубы Чуя, невидяще повернув голову в сторону голоса Осаму. – Глупо терять время на пререкания.       Дазай с ним не согласен, у него есть целый список претензий к этим чужим людям, мешающимся и странным, но Куникида продолжает тяжело буравить его и папку тяжелым взглядом, а Накахара твердой поступью уже направляется в сторону выхода, поэтому юноше не остается ничего другого, кроме как скрипнуть зубами и, подцепив Чую под локоть, выйти на улицу, овеваемую сырым ветром с близкой гавани.       – Бесит, – выдыхает рыжий, его плечи напряжены, а шаги такие тяжелые, что от них хрустит асфальтная крошка под ногами.       – Мда, меня тоже не особо вдохновляет перспектива стать низкосортным разнорабочим, – задумчиво протягивает Дазай, стряхивая с глаз завившиеся от влажности пряди, мельком проглядывает документы и сверяется с адресом. – Такси?       – А идти далеко?       – Нет, минут двадцать отсюда.       – Пешком давай, а то застрянем где-нибудь, получится тупо.       – Как пожелаешь, – небрежно перехватив рукой тяжелую папку, Дазай тянет Чую в нужную сторону. – Успеем даже чай где-нибудь выпить, хочешь? Я угощаю.       В ответ эспер лишь раздраженно фыркает.       – Веди давай живее, будет так по-идиотски опоздать с этими бумажками, просто курам на смех.       – Странное, конечно, у них вступительное задание, абсолютно бессмысленное. Да не нервничай ты, срежем дворами, я знаю короткую дорогу.       Фраза звучит очень знакомо, словно она выдернута из сценария глупого фильма. Обычно именно после этих слов и случаются все беды, но Дазай виляет по улицам с каким-то непонятным остервенением, уверено увлекая Чую за собой, поэтому рыжий просто поддерживает заданный темп, спотыкаясь о свои и чужие ноги, беззвучно злясь и надеясь, что скоро этот ад закончится.       – Сколько прошло? – спокойно интересуется Накахара.       – Больше двадцати минут, – сообщает Осаму, предупредительно обводя его вокруг лужи непонятного происхождения.       – Как внутрь заходить будем?       – Понятия не имею. Я планирую сыграть на твоей слепоте, что-нибудь придумаем, хотя времени осталось не так много, надо бы шаг прибавить, – остановившись на относительно безлюдной развилке, Дазай, щурясь от солнца, крутит головой по сторонам, а затем довольно выдает: – Мы на месте, пошли. Чуя?       Увлеченный созерцанием трехэтажного здания суда, в которое им необходимо попасть, Осаму не сразу понимает, с чем связана заминка со стороны Чуи. Тот намертво вростает в дорогу, не желая двигаться, даже когда Дазай дважды дергает его за рукав. Обернувшись, юноша замечает плотно сжатые губы бывшего исполнителя и опущенный подбородок, Накахара настороженно вслушивается в непонятные звуки, которые доносятся с соседнего переулка. Осаму, нетерпеливо сверившись с часами, хмурится.       – У нас действительно нет времени на то, чтобы разбираться с чужими проблемами, – ненавязчиво напоминает он, когда рыжий эспер, стряхнув с себя его руку, направляется к источнику звука.       – Я быстро.       – Куда ты идешь? Прием, Чуя, у нас сроки поджимают, – Дазай знает, что спорить с ломанувшимся на невнятный скулеж Накахарой сейчас абсолютно бессмысленно. Слепой, зрячий – Чуя это всегда Чуя, настырный и упрямый, как горный баран, еще и с обостренным чувством справедливости в придачу. Осаму одновременно и злит, и восхищает в нем эта непоколебимая черта, но сейчас, все же, больше злит. – Да куда ты несешься, в стену?       – Там что-то происходит, – не прислушиваясь к нравоучениям ринувшегося за ним Дазая, Чуя, налетая вытянутой рукой на крошащийся кирпич здания, сворачивает в проулок, слепо вертя головой и прислушиваясь, как ночная охотящаяся птица под лучами солнца.       – И что дальше? – искренне недоумевает Осаму. – Путь там хоть убивают кого-нибудь, нам-то что?       – Надо помочь.       – Чуя, тормози, – голос Дазая меняется, становится колючим и серьезным, слова осязаемо тяжелеют и сгущают воздух. Он больше не шутит, крепко схватив плечо Накахары. – Сейчас у нас нет времени на то, чтобы отвлекаться.       Чуя молча разворачивается к нему, рывком высвобождаясь из хватки, но пальцы Дазая все равно продолжают цепляться за одежду. Лицо, почти полностью спрятанное за повязкой, злое, уголоки губ подрагивают от плохо сдерживаемого раздражения, пальцы, сжатые в кулаки, хрустят в суставах. Он ничего не говорит, потому что Дазай и сам должен понимать, откуда у него все это. Совсем рядом с ними снова раздается тихий визг животного, отражающийся от влажных и безлюдных стен проулка.       – Пусти, – беззвучно выдыхают тонкие губы, Дазай качает головой.       – Ты понимаешь, что мы рискуем тобой?       – Понимаю.       Скрепя сердце и переступая через себя, юноша с неохотой расцепляет пальцы, без дальнейших споров следуя за Чуей. Его успевшее покрыться тлением и сыростью нутро протестует, желает встряхнуть бездумного Накахару за плечи и вцепиться ногтями в щеки, чтобы привести его в себя, крикнуть, что сейчас они должны думать только о нем, но он сдерживается, рвано цедя воздух через стиснутые зубы.       Дается это сложно. Особенно, когда в заплеванном углу он видит хрупкого юношу, нависшего над сжавшейся дворняжкой. Спина незнакомца находится близко, почти закрывая собой силуэт подрагивающего животного, загнанного в тупик. Это сложно, потому что здесь никого не убивают. Простая безродная собака. Осаму и сам обязательно вмешался бы, не находись на другой чаше весов возможность вернуть зрение Чуе. Он быстро сверяется со временем. У них остается меньше десяти минут, Дазай морщится.       – Что здесь происходит? – Накахара не повышает голоса, и все равно он звучит громко и отчетливо, перекрывая скулеж собаки.       Плечи незнакомца мелко вздрагивают, он прекращает свое занятие, оборачиваясь к парням. Дазай выдыхает, оставаясь беззвучной тенью в нескольких шагах за спиной Чуи.       – Вам какая разница? Валите отсюда, – хрипло выдает незнакомец.       Плечи рыжего эспера напрягаются. Голос кажется Дазаю далеко и смутно знакомым, выжженные карие глаза впиваются в угловатые черты лица юноши с выцветшими, желтоватыми прядями, но он уверен, что видит этого человека впервые.       – Что тут происходит? – еще раз повторяет Чуя, расставляя акценты и делая шаг вперед.       Осаму вздыхает.       – Он бросает окурки в эту собаку. Зажженные, – объясняет он, предвидя реакцию рыжего. Глаза опускаются к запястью, они не успеют даже в том случае, если прямо сейчас развернутся и побегут к нужному зданию.       Но они не побегут. Потому что карминовое пламя уже собирается на пальцах Чуи, а в воздухе появляется характерный для «смутной печали» запах пепла и железа. Дазай устало отходит в сторону, небрежно роняя папку с документами на землю. Ему нет дела до того, что сделают руки, облаченные в перчатки, с этим выродком социума.       – Вот сука, и откуда вы такие только беретесь?       – Стой-стой, подожди! – вскрикивает парень, уворачиваясь от бросившегося на него эспера, но тот его не слышит.       Зато у Дазая, вспомнившего этот голос, в голове складывается ровная мозаика. Широко распахнув глаза, он без лишних слов приближается к беснующемуся Чуе, одна рука ложится на плечо, тогда как вторая осторожно перехватывает его локти.       – Ничего не делай, – тихо просит он, пряча тонкую усмешку на губах. – Пожалуйста.       Он чувствует, как каменеет тело Накахары в его руках, как несколько проклятий вертится на его языке, готовые вот-вот сорваться, но через несколько мгновений внутренней борьбы с самим собой, он отмякает, переставая сопротивляться.       – Почему?       – Потому что будет неуместно покалечить своего коллегу в первый же рабочий день, Чуя, – мягко смеется юноша, убирая руки от своего партнера. Осторожно обогнув его, Дазай приближается к застывшему в нерешительности блондину и пальцем, заиндевевшим на самом кончике аквамариновым светом, касается его предплечья. Дрожащая собака и маска на лице незнакомца тают в зеленоватом свечении, исчезая, открывая взгляду кареглазого юноши знакомое лицо.       – Ну привет, Танидзаки-кун, – любезно улыбается Осаму, разрывая их прикосновение. – Не выключишь запись? От этого визга голова начинает болеть.       Он должен был сразу подумать и понять, что все лишь небольшой спектакль. Дазай помнил имя рыжего иллюзиониста, который так похоже воссоздал его, Осаму, образ перед камерами Портовой мафии в день побега Ремарка. И он видел его имя накануне в документах, предоставленных Анго.       Что ж, можно считать, что они только что пополнили ряды детективного агентства.       – Извините, Дазай-сан, Накахара-сан, это все было частью необходимого экзамена, – спотыкаясь на простых словах, произносит детектив, быстро щелкая кнопкой проигрывателя и склоняя голову в почтительном поклоне. В проулке воцаряется долгожданная тишина. Дазай прекрасно понимает, с чем связана эта робость подростка – в последний раз они виделись, когда бывший исполнитель вместе с Одасаку вломились в его дом с угрозами. Дазаю немного совестно за это, но он лишь кивает головой в ответ на слова Танидзаки. – Мы можем вернуться в агентство. Сейчас, я только позвоню и доложу обо всем директору.       – Конечно.       Когда иллюзионист отходит от них на несколько шагов, Чуя разворачивается к Осаму, требовательно постукивая носком ботинка по асфальту.       – У них работает тот рыжий мальчик, который может с помощью способности создавать иллюзии, – быстро начинает Дазай, опережая вопросы. – Собака и окурки были ненастоящими, помнишь, когда сбежал Ремарк, на камерах был я? Вот. Это тот самый эспер, которого ты выловил, чтобы доказать Мори-сану, крепкого ему здоровья, что я не причастен к побегу. А я не узнал его, потому что свое лицо он тоже изменил.       – Ты угораешь? – взвивается Накахара.       – Нет, я думаю весь смысл проверки был в том, чтобы посмотреть, пренебрежем ли мы своими корыстными целями во имя справедливости и безвозмездной помощи. Так слащаво, что просто мерзко, не находишь?       Другими словами, Дазай провалился. Если бы не Чуя, плевать бы он хотел, что тут происходило, Осаму просто сделал бы то, что от него требовалось. Волнует ли его это? Нисколько. Найти Акико Йосано, вылечить Чую, выжать всю информацию по Достоевскому, что есть у агентства и помахать детективам рукой на прощание. Таков план; то, что он окажется одним из членов Вооруженного агентства нечестным путем, будет тревожить его совесть меньше всего на свете. Куда ему поспеть за принципиальным и истовым Накахарой со своими искаженными понятиями морали и искореженной сердцевиной?       Он пытается нагнать его на сломанных ногах, но кости его свиты из тонкого, ломкого тростника, и он спотыкается, обдирая пальцы о землю и хватаясь за край обшитого вишневой тканью плаща. Это гонка без финишной черты, и она будет продолжаться до последнего вздоха.       Между губ Чуи тлеет коричневый стержень сигареты. Осаму поднимает с земли папку с девственно-чистыми листами бумаги.       

–––––––

             Первая возникшая реакция на шум – желание закричать. Рявкнуть до ссадин в горле, чтобы тысяча незнакомых голосов стихли, перестав нахлестывать с разных сторон. Чуя хочет зажать уши руками, совсем по-детски и глупо, но нескладная какофония звуков затормаживает, он цепенеет, пытаясь дышать ровно и не впасть в неосознанную панику. Прохладная ладонь ненавязчиво опускается на участок шеи, скрытый под воротником накинутой куртки, возле уха слышится единственно знакомый голос Осаму:       – Хватит.       Хлопанье, схожее со звуком взлетающей в воздух стаей голубей, постепенно и неуверенно умолкает. Пальцы Дазая случайно касаются первых выпирающих позвонков шеи Чуи и исчезают с его кожи, оставляя после себя осязаемо-теплые отпечатки. Дыхание выравнивается.       – Поздравляем с успешным прохождением теста, – низкий, отрывистый голос звучит где-то в нескольких шагах. Он незнаком, Накахара прислушивается, предполагая, что перед ними находится директор агентства Фукудзава Юкичи. – Йосано-сан, проводите сотрудника в свой кабинет. Детективу нужны зрячие глаза.       – Конечно.       Слышится приближающийся стук каблуков, и в легкие вместе с женским голосом проникает ненавязчивый шлейф фиалок и нежного зеленого чая.       – Йосано-сан, – тихо приветствует девушку Осаму, Чуя задумчиво склоняет голову к плечу.       – Пройдите за мной.       Шелест взметнувшейся в воздухе плиссированной юбки удаляется вместе со звуком каблуков, голос врача оказался неожиданно выразительным, с глубокими, тянущимися гласными. В нем чувствуется сталь и кровь старых потерь; по одной брошенной фразе Чуя понимает, что они с Йосано сойдутся характерами.       – Обычно я никого не впускаю в кабинет, кроме самого больного, – голос Акико становится сухим, как высушенный, орошенный багрянцем гербарий. Дазай кладет ладонь на плечо Накахары, останавливая его у нужной двери, и тут же отзывается на слова врача раздраженным смешком:       – Мы не входим в список ваших обычных посетителей. Мы зайдем вместе.       – Вы не дали мне договорить, – от властного тона Йосано, кажется, холодеет воздух. – Я пыталась сказать, что для вас готова сделать исключение.       Лязгает металлическая дверь. Чуя на интуитивном, выработанном за многие годы совместной работы уровне чувствует, что Осаму собирается съязвить в ответ, и сильно толкает его локтем. Вместо нападок бывшего напарника он молча склоняет голову в вежливом жесте в сторону Акико, а затем осторожно роняет:       – Спасибо.       – Пока что не за что, – лед в голосе Йосано немного оттаивает.       Чуя не может понять, с чем можно связать откровенно провокационное поведение Осаму с детективами. Его словно распирает изнутри что-то тождественное с чувствами, которые преобладали в нем в присутствии Огая, похожее на инстинктивную реакцию защиты, призывающее его перечить и бунтовать. Глупо, на самом деле, и совсем не похоже на Дазая, умеющего обуздывать свои дурные склонности и повадки при общении с теми, от кого ему что-то нужно. Эти размышления плещутся где-то на бессознательном уровне. Сейчас угасший, истлевший и вымотанный Чуя думает только о черноте между звезд и скорби. Особенно о скорби, как бы он ни прятал ее за костной маской, скоро повязки спадут и в глазницах снова появится синева, источающая неконтролируемый, повсеместный ужас и отчаяние.        – Моя способность специфична.       – Мы знаем.       Да, они знают. Осаму предупредил, что ему придется поцеловать холодные губы смерти, почувствовать ее могильное дыхание на своих щеках, прежде чем дар Акико сработает. Он должен умереть. Переродиться, по сути.       – Не стой даже рядом с ним во избежание случайного контакта.       – Вы знаете про «исповедь».       – Конечно, мы знаем, – раздраженно вскидывается Акико, вместе с ее голосом слышится тихий лязг инструментов. – Мы же детективное агентство.       – Как это будет? – прерывая распаляющихся собеседников, безразлично интересуется Чуя.       – Яд? Обычно я особо не церемонюсь, но все наши работники уже привыкли к чему-то подобному.       – Нет, – снова вклинивается Дазай. – Яд не подходит.       – И почему же? – холодно интересуется Акико.       По звукам Чуя определяет, что Осаму стягивает с себя верхнюю одежду, оставаясь, как он помнит по тактильным ощущениям, в рубашке. Воздух рядом с ним нагревается, пропитывается ощущением близости Дазая, подошедшего почти вплотную. Накахара не может предугадать, что он хочет делать дальше, почему его дыхание оседает на щеках, он спокойно кладет ладони ему на плечи, и все это в присутствии Йосано. Чуя не думает о том, что ему предстоит умереть, боль его не пугает, он расслабляется, ожидая слов Осаму.       – Потому что для каждого человека нужна своя смертельная доза. У Чуи есть способность регенерации, пусть почти незначительной, но все же. Мы можем ждать слишком долго и пропустить момент. Плюс, – голос становится вкрадчиво-тихим, – это будет болезненно. Удушение не подходит – слишком долгий и сложный процесс, требующий неподдельной ненависти или интимности. Я мог бы это сделать, но не вы, Йосано-сан.       – Что ты предлагаешь? – делая едва заметный шаг навстречу, почти касаясь носом чужой шеи, интересуется Чуя.       – Действовать старыми и проверенными методами.       На обветренных и безжизненных губах расцветает блеклая улыбка, обнажающая ровный ряд зубов. Накахара улыбается, сам не зная чему. Вызывающей ли, провокационной выходке Дазая, когда его руки привычно начинают освобождать его от одежды, касаясь обнаженной кожи плеч и ключиц, обдавая своим горьким запахом, или же просто от нервов, но Чуя улыбается, чувствуя дрожь и мурашки от холода, забывая думать о предстоящем. Его лихорадит, когда палец Осаму останавливается на выпирающих ребрах, напротив одряблевшего сердца, а голос нежно выдыхает у самого уха:       – Здесь. Сделайте это быстро и точно.       – Что, будешь смотреть, как кто-то претворяет в жизнь твою давнюю мечту? – усмехается Чуя, борясь с желанием укусить кончик узловатого пальца кареглазого юноши.       – Я буду рядом.       – Подержишь за руку?       – Очень смешно, – Осаму тепло фыркает ему в лицо, быстро касаясь щекой щеки: – Увидимся.       И отстраняется. Если у Йосано и есть что сказать, она решает оставить все слова при себе. Тонкие, не предназначенные для убийства пальцы девушки сжимаются на рукоятке ножа, она подходит к Чуе, не имея права на эмоции. Никто никогда не спрашивал ее, переносит ли она тепло и запах крови, сложно ли это – высматривать в глазах убиваемого ею человека последние отколовшиеся частицы жизни. Поэтому, когда рука бывшего мафиози, исполосованного на животе и ребрах старыми шрамами, осторожно перехватывает ее запястье, она удивленно распахивает рано постаревшие, выцветшие от соли глаза.       – Вы в порядке? – спокойно спрашивает Чуя, на ощупь усаживаясь на прохладный металлический стол.       – Конечно, – отмахивается Йосано. Но в груди начинают царапаться бабочки – наконец, кто-то, кто думает, что она может быть не в порядке перед тем, как вонзить нож в чье-то сердце. Все остальные принимают это как что-то само-собой разумеющееся.       Чуя ощущает рядом с собой безмолвное присутствие Осаму и беспечно откидывается головой на стол. Спину пронзает металлический холод.       – Готов?       Он лишь молча кивает в ответ, не зная, можно ли когда-либо быть к этому готовым. Он знает, что Осаму никогда не пытался по-настоящему свести с собой счеты, что эти мысли вызывали у него такое же отвращение, как у любого другого человека. Но самоубийцы существуют. Их хоронят ногами к закату солнца. Что испытывает человек, зная, что он умрет через несколько секунд? Что должно произойти, чтобы заглушить инстинкт самосохранения, вживленный в каждую клетку тела?       Человек должен стать убийцей двух своих друзей, к примеру?       Он не хотел кричать. Но не кричать невозможно. Дело даже не в боли, а в страхе, безотчетном, животном страхе за свою жизнь, как бы сильно чувство вины ни вдавливало бы его в пол. Рот Чуи распахивается в задушенном крике, зубы до теплого мяса вгрызаются в язык, кровь неровными дорожками стекает по подбородку, окропляет медные пряди. Разворошенная ножом грудная клетка взрывается и захлебывается кровью и телесными жидкостями, пачкает недрогнувшую руку девушки. Чуя забывается от боли, тысяча крыльев слетевшихся на запах раны бабочек щекочет кожу, он дергается, широко распахнув под повязкой веки и затихает, обмякая на столе.       Йосано со стеклянными глазами выбрасывает окровавленный нож в раковину. К этому невозможно привыкнуть, пусть кровь уже остановилась, а дыхание Чуи выровнялось. Слегка побледневшая девушка, все еще окруженная светящимися призраками загробных бабочек, тихо произносит:       – Оставлю вас наедине. Он скоро очнется.       Дазай, только что умерший вместе со взмахом руки Акико, отмирает и наливает в стакан воду из стоящей рядом с раковиной бутылки. Его тошнит от вида чуиной, драконьей крови, он – неожиданно для себя – дрожит и стучит костями, как бамбук на ветру, но подходит к Йосано и протягивает ей стакан. Несколько брызг остается на бледной коже девушки, она с удивлением вскидывает голову, вглядываясь в мраморное лицо кладбищенской статуи, в которую превратился Осаму.       – Спасибо.       – Спасибо вам, – с трудом выдавливает из себя Дазай, а затем, развернувшись спиной, медленно выходит в свет холодной лампы, освещающей металлический стол и бледное, укрытое алой кровью тело. Бордовые лепестки розы, утопленные в молоке; замерев рядом, Осаму осторожно вытирает кровь с уголка губ. Выходит скверно, на щеке и подбородке остается остывающий багряный развод.       – Чуя, – тихо зовет Дазай, а затем, опомнившись, находит полотенца, смачивает их водой и принимается стирать кровь с груди. Ткань расцветает розовыми узорами, на рубашке Осаму остаются бледные россыпи поцелуев кровяных пятен.       Руки замирают над повязкой. Ему страшно.       – Господи-блять-боже, – внезапно сорвавшийся с губ Накахары крик до смерти пугает подпрыгнувшего от неожиданности Дазая. Влажное полотенце плюхается ему под ноги. – Эта миловидная по голосу дамочка реально вогнала в меня нож?       – Чиби, – белыми как мел губами шепчет Дазай. Его все еще потряхивает. – Как себя чувствуешь?       – Ужасно говорить, но помолодевшим примерно на двадцать лет.       – Тебе девятнадцать, – напоминает Осаму.       – Вот именно. Даже прокоптившиеся от сигарет легкие дышат по-другому, охуеть.       Он с остервенением принимается ощупывать грудь, сминать и оттягивать кожу, вдавливать пальцы меж ребер, чтобы убедиться, что там нет зияющей дыры. Спустя несколько мгновений он осознает, что головная боль прошла, а череп в области переносицы больше не гудит от ноющей, доводящей до безумия алгии.       – Хочешь снять повязку? – сев рядом, еще больше пачкаясь в чужой крови, нервно интересуется Осаму.       – Хочу, чтобы это сделал ты.       Сердце заполошно бьется в пустой грудной клетке, когда пальцы Дазая касаются узла на его затылке и медленно, слой за слоем, принимаются снимать влажные бинты. Кольцо за кольцом, спадают на вытянутые руки Чуи, щекоча оголенные грудь и шею. Когда бинты сняты и остается только плотная ткань, пропитанная лекарствами, он зажмуривает веки. Осаму ногтем подцепляет ее, мягко стряхивая с взволнованного, посуровевшего за эту вынужденную зиму лица.       Брови, ресницы, а затем и веки теплеют от поцелуев.       – Открой глаза.       Застывшая в смоле, взволнованная полуулыбка на лице Дазая сечет и режет его ощутимее и острее, чем свет от лампы, от которого он успел отвыкнуть. То жмурясь, то хлопая ресницами, он жадно глотает воздух и нервно вскрикивает, зажимая рот рукой и вгрызаясь в костяшки, не переставая смотреть в лицо Осаму. Впитывать, жаждать, со слезящимися от света глазами задыхаться. В голове и груди переполох мыслей и чувств, Чую трясет, пока Дазай притягивает его к себе, покрывая лицо и шею быстрыми поцелуями, вжимая в свои ребра.       Он боится, что его глаза покрыты блевотиной или тиной, безотчетный, душащий страх не дает прийти в себя.       – Они прежние? – хрипит он, с безумием вглядываясь в выжжено-карие глаза рядом с собой.       – Самые прежние и самые синие, которые я когда-либо видел, – улыбается Дазай, прижимаясь щекой к щеке, а затем, отстранившись, втягивает его в долгий, обагренный привкусом застоявшейся во рту Чуи крови поцелуй.       Лампа над ними покачивается из стороны в сторону, выхватывая их силуэты. Выпачканный кровью и тоской Дазай медленно осознает, что Чуя стал для него не просто любовью, глубокой и алчущей, он превратился в непреодолимую зависимость, в корни, обрубив которые, он не сможет продолжать существовать. Запутанную, овивающую сеть без выхода. Культ, в котором он – единственный участник, и покинуть его он сможет только посмертно.       Когда они выходят из кабинета, продолжая вжиматься плечами друг в друга, их встречают улыбающиеся лица полного состава сотрудников. Весело усмехнувшись, Йосано приподнимает чуть выше стакан с крепким чаем:       – Добро пожаловать в Вооруженное детективное агентство, мальчики.