всполохи света на потухших щеках

      green apelsin - если

      В старой квартире все на своих местах, совсем как прежде. Даже растения, убитые и поеденные Порцией, стоят на подоконниках, повернутые широкими листьями к проникающему через окна солнечному свету, и книги вперемешку со скидочными флаерами из ближайшего продуктового лежат на полу в своем особенном порядке под названием «убери-свой-чертов-мусор-Дазай». Он знает, что вечером они зажгут здесь, как и обычно, самый теплый свет. Что на ковре будут лежать все их многочисленные животные, не желающие покидать свои нагретые места, даже несмотря на то, что парни постоянно о них спотыкаются.       Сейчас он гуляет по дому, вспоминая глупые мелочи, происходящие когда-то внутри этих стен, не помня точно, почему он занят именно этим. Все залито солнечным искрящимся светом.       Почему он здесь один?       Вздрогнув, смахивает с себя болезненное наваждение и быстро осматривается, вспоминая что-то страшное и алое, произошедшее накануне. Только что залитая светом квартира погружается в смурую тень от набежавшего облака. Он рассеянно задевает локтем стеклянный стакан на столе, тот рассыпается осколками в его ногах. Становится сыро, как в подвале, и нечем дышать, Дазай, хлопая дверьми, сдирая о выступающие углы кожу, мечется, пока в легких не начинают пузыриться осадки, хотя, успокоившись, он бы наверняка понял, что все эти ощущения лишь в его голове.       Внизу его добродушно и уютно-знакомо встречает старый консьерж, от приветствия которого что-то сжимается в груди. В их дворе гуляют родители со смеющимися детьми, а Дазаю в панике кажется, что он находится здесь совсем один.       Вдруг, что-то пошло не так?       Даже тогда, когда он сталкивается на повороте с ребенком, и мороженое мальчика остается на вискозной рубашке талыми, малиновыми пятнами. Даже тогда, когда Осаму врезается в плотный поток людей, живой и кипящий, когда бросается к фонтанам и кричит, задыхаясь от бега, ища взглядом знакомое лицо, он чувствует себя потерянным.       Накатывает кошмарное, изъедающее душу одиночество и оцепенение, и это уже не просто дурной сон, привидевшийся и исчезнувший, теперь это его новая реальность. Что-то точно пошло не так: он не смог правильно составить последовательность действий, допустил ошибку, забыл что-то записать. Или…       – Осаму.       Рядом шумит падающая вода, распыляясь радужными бликами на солнце. Дазай, переполошенный, разворачивается одним резким движением, ойкает от боли в шее от такого маневра, и глубоко выдыхает.       – Ты здесь, слава богу, – без дальнейших предисловий знакомо обрушивается объятиями, не давая Чуе возможности выбраться из них; да тот и не пытается, чувствуя с каким безумным остервенением смыкаются руки Дазая на его ребрах. Вдыхает знакомый запах горького апельсина с его кожи, закрывает глаза и просто ловит этот солнечно-яркий, спокойный момент. Сколько их еще будет – никому не дано знать, поэтому он ценит только то, что имеет сейчас.       – Мы здесь… Это то, о чем я думаю? – хрипит где-то снизу и сбоку Накахара, стараясь лишь слегка отстраниться от Осаму, чтобы просто сделать полноценный вдох. До них брызгами долетает вода из фонтана.       – Угу.       – И они все? Все живы? – Чуе немного страшно задавать вопросы, особенно, когда все так сильно двоится в голове. Кажется, что только-только он видел черный-расчерный взгляд Дазая в подвале подле Федора; но и кажется, словно этого никогда и не было, все привиделось и ушло.       – Все, – подтверждает Осаму, отстраняясь на расстояние вытянутых рук, рассматривающий Чую с таким оголтелым, и в то же время сосредоточенно-безмятежным видом, что сдерживаемая улыбка сама по себе закрадывается в уголки губ рыжего.       Он не может поверить.       – И Тачи? И Док? Все остальные Флаги?       – И даже Одасаку.       Накахаре приходится сильно прикусить щеку, чтобы не почувствовать на лице какую-либо влагу помимо воды из фонтана.       – Они помнят? Про то, что было раньше?       – Я оставил память только нам. Не знаю, может быть им снится Портовая мафия или летающий в небе карлик, но нет, они ничего не помнят из прошлого мира. Только то – что ты очень хороший друг для них. Теперь у нас всех есть новые воспоминания.       Чуя по привычке пихает Дазая в бок, заслышав что-то про карликовость, все еще ошарашенный и не верящий. Он оглядывается, видя знакомую улицу и дома, и Йокогамское солнце, приветливое и теплое на его губах и ресницах, птиц, летающих в небе. Здесь так спокойно.       – А Достоевский?       – Черт его знает, живет, наверное, в какой-нибудь своей Сибири и не знает ни одного иероглифа, – нехотя вздыхает Дазай, стряхивая на глаза челку.       – Ты оставил для него место?       – Думаю, что живя в своем привычном мире без способности, он никому не причинит вреда, – заметив лукаво блеснувший взгляд Накахары, Осаму уязвленно уверяет его: – Мне просто некогда было расписывать все те кары и кровавые пытки, которые он заслужил, так что не смотри на меня такими глазами.       – Получается, что… – Чуя еще раз поднимает голову к небу, такому далекому, и долго смотрит на птиц.       – Да, чиби, получается, что если я сделаю так, – Дазай бесцеремонно пихает Чую в бок в сторону фонтана, – то ты плюхнешься в воду, как самый обычный дурачок.       Так и происходит. Неловко взметнув руками, Чуя, на мгновение сосредоточившийся и не получивший никакого отклика от гравитации, с размаху летит в теплую воду. «Порча» внутри него замолчала навсегда.       Не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих, Дазай с хохотом перелезает через бортик вслед за ним и примирительно протягивает руку. И тут же, получив ощутимый пинок в щиколотку, за эту же руку утягивается вниз и падает где-то рядом с задыхающимся от смеха Накахарой. Все мокрые и взъерошенные, наглотавшиеся фонтанной воды, они не могут перестать смеяться; от их смеха пьющие рядом птицы недовольно взлетают со своих мест, а прохожие осуждающе качают головами. Словно им снова пятнадцать, и нет никаких забот, так же, как и кровавых шрамов на душе и теле.       Немного успокоившись, Чуя лениво плескается водой в лицо зажмурившегося Дазая. Ему удивительно хорошо.       – Надеюсь, ты сделал нас в этом мире миллионерами?       – Неа, был слишком занят припиской о том, чтобы твой рост увеличился аж на целый сантиметр. Как, ты разве не почувствовал, что вырос?       – Ой, да иди ты нахер. Давай, поднимайся, каланча. Хочу вернуться в нашу старую квартиру, здесь же совсем рядом.       Дазай смотрит на Чую, продолжая сидеть по пояс в воде, и не может поверить – у них получилось. Больше нет никаких способностей, здесь они никогда никого не убивали, и больше никто не сможет хоть как-то нарушить их спокойный мир, а самой большой тревогой будет поход к стоматологу или ремонт. Мог ли он когда-нибудь подумать, что настанет такой момент, что он сможет, пережив все, выгорев дотла, урвать и для себя огромную долю простого человеческого счастья?       Наверное, да. Потому что Чуя всегда был рядом с ним со своей излишней человечностью, что служила надоедливым маяком и напоминанием, что существует и другой путь.       Поднявшись на ноги, он утягивает за собой Накахару с заразительно сияющими от долгого смеха глазами; от закатного солнца мягко мерцают всполохи света на его горящих от любви щеках.       И хотя неизвестно, что их ждет завтра, в обоих теплеет уверенность, что сейчас все именно так, как и должно быть.