всполохи света на потухших щеках

      Даже сейчас он чувствует запах горького шоколада. Если зажмурится, то сможет ощутить теплые руки сестры на своей шее и ее горячий шепот у самого уха. «Прости, прости, пожалуйста, я не хотела терять их. Я так заигралась, что забыла твои коньки в камыше».       Как глупо. Не стоило злиться на сестру, особенно в ее день рождения. Чего ему стоило просто улыбнуться, немного пожурить ее и спуститься вниз, туда, где мама приготовила их любимый шоколадный торт? Долго смотреть на теплые свечи, позволить задуть их сестре. Соня обязательно не справилась бы с первого раза, потому что она еще такая маленькая. И она бы расстроилась, а он рассмеялся и задул бы оставшиеся огоньки, заверив, что теперь ее желание непременно сбудется.       Они бы не стали резать торт, а просто ели бы его ложками, так, как мама позволяла делать только в день рождения. Потому что это весело. И потому что так намного вкуснее. Затем он обнял бы Соню и подарил бы ей коробку карандашей с альбомом, которые – он знал – она давно хотела.       Это не было бы сложно. Это просто старые коньки, он не должен был сердито выставлять сестру из комнаты и громко хлопать дверью.       Он так и не попробовал тот торт.       И это так нелепо, что он думает об этом прямо сейчас, когда мертвая Соня лежит в углу и смотрит на него. Ему нечего сказать ей в ответ на этот взгляд, поэтому он молчит. Бессознательно подмечает петехии – разрывы мелких кровеносных сосудов глаз – и цианоз, тронувший губы и ногти сестры – типичные признаки смерти от удушения. Он читал книги про судебную медицину, нездорово интересуясь тем, что происходит с человеком после кончины, но оказался не готов столкнуться с этим вне пожелтевших страниц учебников.       Его запоздало выташнивает желчью, потому что желудок пуст со вчерашнего дня. Удушливый страх или отвращение перед нелицеприятием смерти? Наверное, все вместе. Как он вообще сохраняет способность размышлять после того, как Соню удушили на его глазах? Он бесчеловечен?       Кажется, нет.       На подбородке рыжеет мокрый след рвоты. Горло дерет от едкости, которая усугубляет боль от сорванного голоса. Он кричал, кажется, когда незнакомые люди ворвались в их дом. Его схватили последнего, потому что он был наверху – злился на Соню и отказывался выходить из своей комнаты. Они с одноклассниками должны были пойти вечером опробовать лед на озере, но из-за сестры он лишился своих коньков.       Когда несколько людей выбили дверь, вместе с ним был Ваня. Они дружили с детства, и Гончаров частенько засиживался в его комнате, самозабвенно копаясь в его книгах. Иногда они обменивались ими.       Ваня был эспером, как и он сам. Но его способность была иного склада.       И он мог бы защитить его семью, если бы не овечье выражение страха на его лице, когда ему приказали убираться отсюда и молчать о том, что он здесь видел. Он бросил его одного, безропотно подчинившись приказу незнакомцев. Холодная ярость, на мгновение вытеснив испуг, полоснула по ребрам.       Такое предательство не прощается.       – Этим людям уже подмешали твою кровь. Просто прикажи им сделать то, что мы скажем, и тогда вы со своей мамой сможете вернуться домой. Ты же хочешь вернуться домой, верно?       Верно. Он хочет.       Но какой в этом может быть смысл, если они уже узнали о том, кто он такой?       Если бы не его способность, он бы пил на кухне чай со смородиновым вареньем вместе с мамой и Соней, греясь после прогулки на морозе, кутаясь в колючую шаль, пахнущую домом.       О своем даре он узнал случайно. Подрался со своим одноклассником из-за журнала, кажется. Тот сломал ему нос, а он в отместку разбитым кулаком выбил ему нижний зуб. Их кровь смешалась во рту Коли, и тогда он крикнул. Крикнул молча, приказывая остановиться.       И Коля послушался. Замер со стеклянным взглядом, скривив губы в непонимании. Высокая, жуткая кукла, готовая к приказам.       Он тогда перепугался, как маленький. Потому что уметь по щелчку пальцев зажигать свет на собственной ладони или создавать из воздуха иллюзии – это не то же самое, что подчинять себе сознание других людей. «Вмешательство в божий замысел» – наверняка именно так охарактеризовала бы способность его мама.       Это жутко, и так не должно быть. Наверное, кто-то проболтался о том, что случилось в школе, хотя после того раза он больше не использовал свою способность.       – На меня смотри. От того, что ты пилишь ее взглядом, она не оживет, ты ведь знаешь? – его больно бьют по щекам, приводя в чувство. Где-то рядом плачет мама. Звуки, которые она извлекает из своего рта, больше похожи на скулеж, чем на полноценные рыдания. Она тоже вымотана.       – То, что вы хотите сделать, развяжет междоусобную войну уличных синдикатов, – он с трудом размыкает губы. Кислая слюна раздражает язык, к горлу снова подступает рвота. На лице не моргающей Сони он замечает темные трупные пятна. – Погибнут обычные люди.       – Не твоя забота. Просто делай, как мы говорим, и вы будете свободны. Или ты хочешь, чтобы мы задушили еще и твою мать?       Если бы не его способность, этого бы не случилось.       На его шее при рождении затянута петля.       Даже если он согласится прямо сейчас, всегда найдутся люди, алчущие власти.       Всю жизнь он будет орудием в чужих руках.       Он тогда смалодушничал, сделал так, как ему велели, хотя и понимал всю бессмысленность такого решения. Погибли люди, много людей, и известие о каждой смерти преследовало его во сне до тех пор, пока безликие мертвецы полностью не лишили его сна. Они с мамой переехали, и несколько месяцев даже жили так спокойно, что он поверил в эту утопию. Но их снова нашли.       Его способность растравляла людей, заставляя желать большего. Этот уроборос сожрал его, не дав ни единого шанса выбраться.       Маму мучили долго, она умирала медленно, наверняка проклиная тот день, когда она родила его. Он отказался подчиниться, и тогда его заперли.       Прошло много лет, прежде чем он сумел выбраться из своего заточения. Мертвенно-бледную кожу больше не окрасит солнечный загар, а глаза, выцветшие в темноте, как и его мысли, вряд ли когда-нибудь зажгутся вновь. У него было много времени для того, чтобы все обдумать.       Разве на свете будет существовать справедливость, пока кто-то рождается заведомо более сильным, чем другой?       Разве должна существовать охота на людей только из-за того, что они иные?       И разве…              – Мастер? Нам пора.       Голос Беляева сухим пергаментом звучит за его спиной, спугивая непрошенные воспоминания. Он оборачивается, замечая замершего в тени Андреева, который приветствует его коротким кивком.       – Да, я ненадолго задумался.       Он снова и снова слышит запах горького шоколада, возвращающий его в тот день, когда он умер, оставив после себя трупную оболочку, которой вскоре суждено исчезнуть.       Как и этому миру.       

–––––––

             – Я ненавижу кофе, кстати.       – Кажется, я тоже.       Дазай беззастенчиво сплевывает напиток обратно в свой стакан, не проявляя ни капли великодушия к чувствам остальных посетителей кофейни, которые вынуждены лицезреть эту картину. Он уже и сам не помнит, что он там поназаказывал: фраппе с двойной порцией взбитых сливок и шоколадным топпингом, кажется, именно так и звучит название этого адского напитка. Ацуши кривится при очередном глотке, но свое незатейливое капучино допивает до конца, несмотря на горечь – приютские привычки.       – Если вы ненавидите кофе, то что мы тут делаем? – резонно интересуется Ацуши, любопытно рассматривая оставшуюся на дне стаканчика пенку. Ее тоже нужно пить? Почему люди вообще добровольно отдают деньги за этот напиток? То же какао, по его скромному мнению, не в пример вкуснее.       – Кофеин подавляет действие гормона, который вызывает сонливость и уменьшает нервную возбужденность. А я как раз до смерти хочу спать, – широко зевнув, объясняет юноша. Сегодня он выглядит даже более потрепанным, чем обычно, оно и неудивительно – отмечать трудоустройство Ацуши среди рабочей недели было не самым разумным решением.       – Ага, понятно.       Накаджима проглатывает готовое сорваться с языка «откуда вы все знаете?» потому что если он что-то и уяснил для себя за их короткое знакомство с Дазаем, так это то, что ему нельзя давать ни малейшего намека на то, что его навыки или познания произвели впечатление.       Потому что в планах Ацуши нет пункта «следующий час слушать хвалебные дифирамбы Дазай-сана, посвященные самому себе».       – Вообще-то, кажется я и правда взбодрился, – Ацуши быстро моргает.       – Вот видишь, не зря зашли, – кивает Осаму и снова зевает, отказываясь прикрывать рот. Какая-то девушка, явно возмущенная его поведением, старается смутить Дазая пристальным и осуждающим взглядом, но ее ждет разочарование. Юноша приветливо машет ей рукой в ответ и девушка, фыркнув, снова утыкается в свой телефон. – Так, побездельничали и хватит – это твое первое задание, Ацуши, нужно проявить чуть больше старательности.       – Так вы же сами своими бесконечными жалобами вынудили меня зайти сюда, – справедливо замечает Накаджима, спрыгивая с высокого стула.       – Это была проверка, которую ты не прошел, но я не расскажу Куникиде, если ты оплатишь счет, так и быть, – быстро находится Дазай.       – Не верю, что у вас хватит совести просить платить за вас человека, у которого сегодня первый рабочий день, – наивная вера Ацуши в остатки каких-либо принципов у Осаму действует на него как святая вода на грешника – бывший мафиози шипит, но все же оплачивает счет из своего кармана. – Мы еще не опаздываем?       – На свидание к старой деве? – Дазай беспечно отмахивается, придерживая дверь на выходе для юркнувшего мимо него Ацуши. – Не думаю, что мы сильно собьем ей график своим опозданием.       – Это грубо, – Ацуши морщит нос, а затем поднимает взгляд к небу: голубая-голубая лазурь, покрытая легкими перьями облаков. Замечательный день, воздух сладко-весенний, город шумит и кипит, и впервые он не отстает от него, хотя и придерживается своего собственного неспешного ритма: идет рядом с невыспавшимся и всклокоченным Дазаем, разглядывая прохожих и витрины магазинов, успевая удивляться собственному отражению в них – он никак не может привыкнуть к новой одежде.       – Точный адрес не подскажешь? – Осаму слегка повышает голос, потому что его предыдущие две просьбы были успешно проигнорированы Накаджимой, засмотревшимся на стайку птиц. Дазая это даже веселит, потому что он видит, как мальчик упивается этим городом, открывая его для себя с новой стороны. По его лицу скользят живые тени эмоций, совсем не скрываются, а Осаму любит наблюдать за подобным.       – Ой, да.       Всполошившись, Ацуши спешно лезет в папку – какое клише – в которой находятся несколько распечатанных листов бумаги. Что поделаешь? Это задание Накаджимы, мобильник у него пока рабочий, кнопочный, приходится обходиться допотопными средствами хранения информации.       Когда он называет адрес их клиентки, Осаму кивает:       – Мы рядом, осталось несколько кварталов.       Ацуши снова хочет спросить, откуда он это знает, ведь нет же у него в голове карты Йокогамы, но затем его взгляд останавливается на пяти небоскребах, нависших над городом, как мрачные надгробия, и мальчик передумывает. Судя по тому, что он успел мельком услышать от Кенджи, его наставник вместе со своим напарником долгое время были связаны с Портовой мафией. Да и не далее, как вчера, он сам посетил ее штаб в рамках любезной экскурсии под названием «вступительный экзамен от Дазая Осаму».       Связь очевидна. Наверняка юноша знает этот район наизусть, и совсем неудивительно, что он ориентируется здесь без карт.       – Ты изучил показания клиентки? – строго хмурится Дазай, когда они переходят оживленную дорогу. – На это нераскрытое дело брошены все лучшие ресурсы детективного агентства в лице нас с тобой.       Ацуши фыркает.       – Конечно, Дазай-сан. Я наизусть выучил историю исчезновения Бусинки из дома госпожи Имаи.       Не так уж и часто Вооруженное детективное агентство занимается поисками пропавших кошек. Но, невозмутимо выслушав заявившуюся к ним утром пожилую женщину, сетующую на то, что ее Бусинка не появлялась дома уже два дня, Куникида распечатал договор и, быстро записав показания, вверил это дело в руки юного Накаджимы со словами о том, что это будет прекрасной начальной практикой. Дазай пришел в ужас, когда услышал, что он должен сопровождать Ацуши и, соответственно, вести это расследование. Его гордость была уязвлена, и ехидные посмеивания со стороны Накахары ее никак не укрепляли.       – Как жаль, что ты не понимаешь кошачий язык, – продолжает сокрушаться по абсолютно бессмысленным вещам Осаму. – Мы смогли бы расспросить дворовых обитателей и быстро закрыть дело. Может быть в тигрином облике у тебя получится, что скажешь? – он всеми доступными способами пытается разбавить эту скуку смертную. По мнению Дазая, расхаживание по городу с огромным тигром-оборотнем под боком помогло бы ему немного приободриться.       Он тихо смеется, а затем щелкает пальцами по кончику носа юного детектива. Тот недовольно отмахивается. Ведь взрослый такой, а ведет себя точно озорной мальчишка.       – Скажу, что мы опаздываем, – уперто стоит на своем Ацуши.       Да, поиск пропавшей кошки – это что-то совсем далекое от понятия героизма, но ведь все же с чего-то начинали, верно? Поэтому Накаджима настроен весьма решительно. У него даже есть короткий план ведения расследования, потому что он намеревается стать первоклассным детективом, раз уж жизнь подкинула ему такой шанс.       Первое – расспросить госпожу Имаи о последнем дне, когда она видела Бусинку. Женщина живет в большом доме, где есть слуги, поэтому вторым пунктом у Ацуши значится опрос возможных свидетелей.       – Анго, куда ты запропастился? – где-то рядом с мальчиком Осаму весело кричит в трубку зазвонившего телефона. – Между прочим… Что?       Пункт третий – обследовать все любимые места Бусинки вне дома для поиска улик. Четвертый…       – Я нахожусь в пятнадцати минутах.       Дазай резко останавливается посреди тротуара, вынуждая остальных прохожих обходить его. Ацуши замирает следом, настороженно вглядываясь в лицо Осаму. Сложно поверить, что минуту назад на нем мягко горела привычная улыбка, потому что сейчас оно словно покрылось первой наморозью – брови нахмурены, глаза буравят плитку под ногами, челюсти плотно сжаты. Дазай жадно слушает невидимого собеседника, постепенно из его глаз исчезает любое выражение, а с лица – краска.       – Понял, – он сухо обрывает разговор, убирая телефон в карман. Ацуши напрягается под его взглядом, свинцовым и тяжелым. – Планы изменились.       Папка выскальзывает из рук Накаджимы, когда они сворачивают на очередную улицу, ветер подхватывает и разносит листы. Они спешат. Ацуши едва поспевает за Дазаем, выхватывая среди чужих силуэтов его спину, облаченную в светлую рубашку.       Лица юноши он не видит, оно и к лучшему. Они не разговаривают, Осаму пытается до кого-то дозвониться все то время, что они идут по стезе из теней, отбрасываемых черными небоскребами; почти как лунная дорога, только дегтярная и тревожная, неправильная.       Дазай думал, что первое, что он расскажет Чуе, когда снова увидит или услышит его, будет история о пропадающем времени – он узнал, куда исчезают секунды и почему они все же не живут, обгоняя время. Но вот в телефоне слышится голос Накахары.       – Только что собирался звонить тебе. Со мной связался Верлен. Сказал, что отправил в агентство своих людей и что дело безотлагательное.       И вместо того, чтобы дать ему ответ на загадку, которую он загадал ему прошлой ночью на крыше, Осаму тускло сообщает:       – Я уже в штабе.       Холл здания широкий настолько, что кажется пустым даже несмотря на троих мужчин, встретивших их на входе. Каждый из них облачен в обезличенный черный костюм, глаза скрыты за стеклами очков. Один из них, шагнув вперед, кивает Дазаю, практически кланяется, но в ответ бывший мафиози лишь окидывает его бесцветным взглядом. Коллег мужчины ждет та же участь.       Осаму прилежно слушает тишину в телефоне, одновременно с чем пересекает холл быстрым шагом, направляясь к стеклянному лифту. Его действия инертны, оживают забытые привычки, линия рта ожесточается сама собой, и он снова становится прежней версией себя – искаженно-зеркальной.       – Скоро буду.       Ему не нужно читать мысли Чуи, чтобы знать, о чем он сейчас думает.       – Будь осторожен.       – Это Достоевский?       – Почти наверняка.       Накахара отключается, не удостоив его ответа. Холодные пальцы Дазая порхают над панелью лифта, он нетерпеливо ждет, когда в кабину зайдут сопровождающие, хотя на кой черт они здесь сдались ему непонятно. Ацуши уже стоит рядом с ним, не донимая его расспросами и даже не раздражая вопросительными взглядами, бросаемыми украдкой, потому что Накаджима этого не делает. Напряженный, как струна, молча сверлит взглядом мафиози, доверяет Дазаю слепо и полагается на него полностью, рассчитывая, что он знает, что делать.       Но, если быть честным, Осаму не знает.       Сотрудник Особого отдела требует, чтобы бывший исполнитель, ныне член Вооруженного детективного агентства прибыл на встречу в штаб Портовой мафии – случилось что-то из ряда вон. Он не хочет гадать. В свои девятнадцать он слишком устал от бесконечных качелей, кидающих его от состояния покоя в полный хаос.       Мелькает этаж за этажом. Дазай долго смотрит на Ацуши, пока тот не ловит в зеркале его пристальный взгляд. Мальчик непонимающе приподнимает брови, а затем бывший мафиози, слегка отступив, толкает его в спину на одного из сопровождающих.       – Прошу прощения, наступил на шнурок, – тут же находится Накаджима, вежливо улыбаясь.       Только из-за прекрасной реакции привыкшего жить в постоянном напряжении человека он замечает, как Дазай, выбрав нужный ракурс своего отражения, по-кошачьи быстро и незаметно для остальных выхватывает что-то из-за пояса отвлекшегося мафиози. Словно ленясь, выправляет полы рубашки из брюк, позволяя ткани скрыть очертания оружия в его кармане.       У Ацуши пересыхает в горле, но он старается не паниковать. Куда он ввязался на этот раз? Никаких кошек и милых старушек. Только мафия, запах крови и огнестрел.       Не так он представлял свой первый рабочий день. Пора бы ему смириться с той мыслью, что в его жизни желаемое почти всегда диаметрально противоположено тому, что происходит в действительности.       Они поднимаются на самый последний этаж. У входа в кабинет Верлена караулят еще двое охранников. Осаму замирает от ощущения холодного дежавю, ему кажется, что стоит толкнуть дверь, и за ней его будет ждать Огай со своей неизменной гадючьей ухмылкой. Во рту скапливается кислая слюна, но он встряхивается, напоминая, что бывший дон находится слишком далеко отсюда, чтобы иметь на него хоть какое-то влияние.       В любом случае, он перешагнул через это в ту ночь, когда оставил его в живых.       – Его не пустим, – сообщает охранник, кивая в сторону Ацуши.       – Он со мной. Это не обсуждается, – глухо роняет Осаму, не поворачивая головы в сторону говорящего. Дальше ему не перечат, напоминая этим те дни, когда отравляющее чувство власти сладким ядом протекало по его венам, и они вдвоем с Накаджимой проходят в кабинет Верлена.       Говорящие тут же смолкают, все взгляды направлены на вошедших. Ацуши захлопывает дверь за своей спиной, стараясь держаться ближе к Дазаю. От того веет стужей, не имеющей ничего общего с прохладой «исповеди», которая обычно насыщает кожу Осаму запахом северного ветра и тающего снега; сейчас Ацуши почти не ощущает его, потому что поверх накладывается что-то более глубокое и темное.       Ужасное тигриное чутье. Он не был бы против не чувствовать сгущающегося в кабинете вязкого напряжения, исходящего от нескольких мужчин, сидящих за длинным столом. Он не знает никого из присутствующих, но ощущает на инстинктивном уровне, что все они эсперы, и что мужчина с точеными чертами лица безжалостного убийцы смертельно опасен.       Впрочем, Дазай не выказывает ни малейшей тревоги. Что-то подсказывает Ацуши, что украденный у сопровождающего пистолет не поможет Осаму против бледнолицего мужчины, значит, он уверен, что им не причинят вред по какой-то иной причине. Он лихорадочно анализирует позы и выражения лиц незнакомцев, пытаясь считать положение дел.       – Решили попутешествовать, Фицджеральд-сан? – Дазай хмуро обращается к светловолосому мужчине, подходя к столу. Он замечает одно пустующее место, предназначавшееся для него, и уступает его Ацуши. Сам приносит свободный стул с другого конца кабинета и садится рядом с подопечным, открыто встречая тяжелые взгляды своих визави. – Что случилось?       Ему отвечает темноволосый мужчина в круглых очках. Из всех присутствующих от него одного не чувствуется прямая угроза.       – У Отдела заключена сделка с Фицджеральд-саном. Неделю назад неизвестные попытались взломать охранную систему хранилища Отдела с ценными артефактами, созданными эсперами. Ценные – читай – опасные.       Плечи Осаму напрягаются. Он, не дыша, слушает говорящего.       – Их интересовала Книга, верно? Она все еще находится у вас, Анго? – выдыхает юноша, цепляясь пальцами за край стола с такой силой, что у него бледнеют костяшки.       – У нас ее нет, – лицо Анго изнеможенное, под глазами цветут сиреневые тени. – Достоевский замечен в Японии. Сегодня утром кто-то украл страницу Книги. Она находилась в строго охраняемом и засекреченном Отделом месте. Страницу извлекли до того, как Книга пропала. В ходе опытов было обнаружено, что страница имеет точно такие же свойства, что и сама Книга. Но она запечатана.       – Чем?       – Чужой способностью.       – И снять печать?...       – Мы предполагаем, что снять печать может твоя «исповедь». Тогда все случившееся встает на свои места.       

–––––––

      

      – Ну емае, кто же тебя просил грызть провод, а? – сокрушается над трагично почившей кофеваркой Чуя. Кокос, приняв непричастный вид, беспечно помахивает хвостом, стараясь не смотреть в сторону безнадежно испорченной техники.       Накахара обреченно вздыхает, засовывая телефон в задний карман джинсов и присаживаясь на корточки напротив перебирающего передними лапами щенка. Ну как он может злиться, когда на него смотрят с таким обожанием? Никак. Он и не злится, а треплет собаку по белому меху и принимается уничтожать улики – если Куникида, который вышел в магазин, увидит, что Кокос погрыз казенное имущество агентства, то не поздоровится в первую очередь именно ему, и только потом щенку. Поэтому сейчас они партнеры по преступлению, хотя лично он, Чуя, никаких проводов никогда не грыз.       Непредвиденная уборка помогает хоть как-то занять взметнувшиеся после звонка Осаму мысли. Скоро здесь будут люди Верлена, ему придется поехать с ними.       Он виртуозно расставляет горшки с цветами на пустующем месте, принадлежавшем когда-то кофеварке, наивно надеясь на то, что Доппо не заметит пропажи вовсе. Йосано смотрит на его старания весьма скептично, лениво помахивая в воздухе ногой. В ее руках неизменный бокал с не-вином, хотя все детективы знают, что это именно оно.       – Ты же понимаешь, что он сразу заметит? – зевая, интересуется девушка.       – А если так? – Чуя добавляет к цветам чайник, на что Акико только фыркает, очевидно, не собираясь тешить Накахару ложными надеждами.       – Кто-нибудь знает, Фукудзава-доно в кабинете? – Танидзаки отрывается от писанины. – Мне нужна его подпись.       – Он говорил, что уезжает в Токио на весь день, – отвечает Кенджи, помогая Чуе убрать с пола огрызки провода.       – Если что я умею подделывать его подпись, – бормочет Харуно, быстро печатая отчет на ноутбуке. Через несколько секунд до нее доходит, что она сболтнула лишнего. – Я пошутила.       Коллеги косятся на нее с подозрением, явно не веря в слабое оправдание. Кирако, ловя недоверчивые взгляды детективов, грозно захлопывает ноутбук и открывает рот, чтобы объяснить им, как сильно они неправы, но.       Через открытые окна доносится громкий женский крик. Через секунду после него раздается визг шин, звуки удара, металлический скрежет. Что-то, предположительно стекло, рассыпается по асфальту, осколки звенят. Теперь кричит не только женщина, плачем заливается ребенок.       Накахара реагирует первым. Плотно стиснув челюсти, бросается к окну, снося бедром край рабочего стола Рампо. Шипит, закусывая губу, и тут же рывком распахивает створку окна, высовываясь наружу.       – Что там? – до него доносится голос Акико, пробирающейся в обход перекрывшего дорогу стола.       – Ад кромешный, – хмурится Чуя, и он не кривит душой.       Все краски улицы смешались в одну неразборчивую кляксу, дорога превратилась в кишащий людьми муравейник. Машины брошены посреди улиц с открытыми дверьми, несколько автомобилей превращены в кашу от столкновения с бетонными клумбами и углами магазинов. Люди, словно вмиг обезумев и заразившись бешенством, бросаются на других людей. Чуя напрягается, готовый выпрыгнуть в гущу событий прямо с четвертого этажа и разбираться уже по ходу дела, но его заземляет голос Харуно.       – Вы понимаете, что происходит? Они радуются.       Накахара вместе с остальными подбежавшими к окну детективами всматривается в лица людей внимательнее. Кирако права. Плачущего и ничего не понимающего ребенка судорожно обнимает подбежавшая к нему женщина, заливаясь немыслимым криком – душераздирающим, с до дрожи обнаженными эмоциями. Она счастлива. Он смотрит далее. Парень, бросая на ходу свой велосипед и выпуская из рук поводок лающей собаки, бросается к недоумевающей девушке в сиреневом платье, сжимая ее руками и не прекращая покрывать ее лицо поцелуями.       И вся человеческая неразбериха, развернувшаяся полем побоища перед их зданием, состоит из криков, слез радости и объятий. Пожилая женщина, ласкающая длинные волосы молодого мужчины с отсутствующим лицом. Две маленькие девочки, которых отец никак не может отпустить со своих рук. Влюбленные. Дети и родители. Чуя бледнеет и, кажется, совсем не дышит.       – Не вздумайте выходить наружу, – четко проговаривая слова, приказывает он ошеломленным детективам. – Западня. И не для них, – он указывает пальцем на гудящую толпу, – а для нас. Не всматривайтесь в лица, иначе наверняка увидите кого-то из…       – Там моя мама, – его перебивает Танидзаки. По затылку Чуи проходится ледяной холод, он отступает от окна на несколько шагов, подбираясь и готовясь действовать. – Она правда там. Живая.       Все происходит за несколько секунд. Джуничиро, бледный, как смерть, и такой же неминуемый, разворачивается к двери. Накахара быстро пресекает его попытку выйти, предупреждающе отталкивая парня обратно к окну. Вкладывает чуть больше силы, чем нужно, чтобы боль отрезвила Танидзаки.       – Нет, – он пытается быстро оценить ситуацию, но для того, чтобы задержать детективов, ему пришлось бы находиться в нескольких местах сразу. Потому что Кенджи и Йосано тоже увидели в толпе знакомые лица. – Никто не выйдет отсюда, понятно? В себя придите. Это чья-то способность. Я на собственном опыте могу вас заверить, что никто не восстает из мертвых просто так.       Он говорит, а сам лжет. Он должен оставаться хладнокровным, чтобы защитить остальных, но на самом деле все его естество изнывает. Потому что он знает, кто ждет его внизу. Знает и сам тянется туда, поэтому его слова, несмотря на всю вкрадчивость и уверенность, звучат фальшиво.       И именно поэтому, пробуя обогнуть Чую, Кенджи тоже срывается к выходу. А за ним Танидзаки. И Йосано с искаженным лицом. Ее успевает поймать за запястье на удивление спокойная Харуно.       – Пусти. Я должна сказать ему… Что я не хотела, – неузнаваемым голосом просит Акико, но Кирако продолжает крепко держать ее за руку.       Чуя бросается за Кенджи. Его будет не так-то просто задержать, потому что все они здесь гребаные эсперы, но с мальчишкой он справится. Но Танидзаки – другое дело. Накахара уже слышит его шепот, призывающий к себе «мелкий снег».       – Стойте оба! – рычит он, догоняя Кеджи и хватая его за плечо. Мальчик, словно под гипнозом, переводит на него невидящий взгляд.       – Там мой друг. Он пришел ко мне. Я думал, что я не смог его тогда спасти, но он там, – он отбрасывает от себя руку Чуи, используя способность. Накахара усиливает запястье «смутной печалью», чтобы его не оторвало и отпускает Кенджи на несколько мгновений.       Ситуация скверная. Внизу их наверняка караулят и другие эсперы. Сама по себе способность, призывающая мертвых или создающая их иллюзии, вовсе не опасна. Она всего лишь приманка. Настоящий же охотник будет ждать их внизу, прячась в толпе, ожидая, что они будут разбросаны друг от друга и растерянны.       И черт возьми, если он сейчас же не остановит Кенджи и Танидзаки, то так все и произойдет.       Чуя сохраняет самообладание. Сначала нужно обезопасить Йосано, которую с трудом удерживает Харуно. Затем догнать Кенджи и изолировать его. Выловить Танидзаки. Ему сильно не хватает присутствия рационального Доппо и директора, но он отмахивается от этих мыслей – справится и сам. Здесь нет Осаму, а этот спектакль, однозначно, предназначен только для него. Тем лучше. Крысам нужна его «исповедь», они пришли за ней, не зная, что Дазая здесь нет. Но они ее не получат. Нужно разобраться с ними здесь и сейчас. Найти, выловить из толпы и прикончить.       Накахара встряхивает кисти и расслабляет плечи, а затем, прикоснувшись к стене коридора, которую он наспех определил как ненесущую, с сожалением устраивает хаос, обрушивая ее и надеясь, что он не ошибся. Обломки вспыхивают алым светом, заваливая дверь агентства. Харуно, Акико и остальные клерки отрезаны от соблазна выйти наружу. Его способность деструктивна, единственный доступный ему способ решения проблем – разрушение, ему придется разбираться с последствиями позже.        Он на бегу набирает номер Дазая, чтобы предупредить его, но тот не берет трубку. Блядство. Если для них с Ацуши устроили засаду тоже, то… Он не должен думать об этом сейчас. Осаму сказал, что они в штабе. Это значит, что крысам придется воевать против Верлена и мафии, потому что Дазай ни за что на свете не пойдет с ними просто так. Поэтому сейчас он должен действовать ни на кого не оглядываясь, и делать только то, что зависит от него.       Он игнорирует лифт, врываясь на лестничную клетку. Здесь у него множество преимуществ. Накахара перевешивается через перила, видя Кенджи, бегущего одним проемом ниже. Что ж, он проходил это сотни раз. Скинув с головы шляпу, чтобы не мешалась, срывает несколько туго застегнутых и душащих пуговиц с ворота рубашки по той же причине и, очертя голову, спрыгивает вниз. «Смутная печаль» отзывается мгновенно, подхватывая его, наливая тело горячим пламенем. Он с грохотом приземляется на корточки прямо перед Кенджи, преграждая ему путь.       Мальчик хмурится, Чуя качает головой, выпрямляясь.       – У меня нет времени вразумлять тебя. Внизу опасно.       Он касается перил, и металл охотно подчиняется, вырывая крепления из бетонных лестниц, загораясь алым и послушно скручиваясь вокруг выдирающегося Кенджи. В воздухе клубятся пыль и цементная крошка. Слой за слоем металлические поручни обвивают Миядзаву, не давая ему ни малейшего шанса выпутаться из этого кокона даже с помощью способности. Мальчик недавно поел, его сила сейчас слаба, а Чуя может продолжать до бесконечности, готовый обвить вокруг мальчика хоть целое здание.       Убедившись, что он полностью обездвижен, Накахара, не разменивая время на ненужные извинения, сбегает на несколько полетов вниз, стряхивая с лица пыль. Танидзаки, заслышав его, начинает спускаться быстрее, параллельно скрывая себя своей способностью.       – Джуничиро, куда собрался? Мечтаешь столкнуться с врагом в одиночку? – ревет Накахара, судорожно глядя вниз и ни черта не видя. «Мелкий снег» полностью скрыл своего хозяина от чужих глаз.       Блядство и еще раз блядство, нельзя дать ему потеряться в толпе. Сквозь царящую на улице какофонию звуков, он не может распознать шаги иллюзиониста. Остается только одно, и Чуя не уверен, что идея выгорит, но других вариантов у него нет.       Он снова перемахивает через перила и обрушивается вниз, туда, где находится выход. Не глядя себе за спину, облаченной в перчатку рукой касается холодного металла двери, и стена за ним вспыхивает огнем. Железный замок, деформируюсь под действием его силы, плавится и гнется, перетекая в пазы и застывая в них, намертво блокируя любой проход.       Теперь Танидзаки заперт в лестничной клетке, но нет никаких гарантий, что он не попытается выбраться наружу другими путями, воспользовавшись, к примеру, тем же лифтом. Его нужно найти, время горит. «Смутная печаль», как разрушительный вирус, просачивается с двери на стены, пуская по ним тонкие трещины. Работа филигранная, Накахара чутко контролирует прикладываемую силу. Чуть отвлечется – здание обрушится руинами, поэтому он осторожно сгибает кончики пальцев, стараясь не увлекаться. Ему нужно всего лишь раскрошить штукатурку.       Неглубокие трещины ползут с тихим треском. Накахара сжимает кулак, не прерывая касания, и покрытие стен превращается в мелкую пыль, заполняя все закрытое пространство. Он судорожно откашливается. Чуя не в состоянии контролировать мелкие частицы, рассыпанные в воздухе, но ему и этого и не требуется. Белая пыль оседает на нем и на согнувшемся в кашле Танидзаки, очерчивая его силуэт, спрятанный за иллюзией.       – А теперь слушай меня, – Чуя бросается на дезориентированного Джуничиро, рывком прижимая того к стене, наваливаясь на него всем весом и не прекращая кашлять и хрипеть. Он успел наглотаться пыли. – Там внизу – не твоя мать. Она умерла, вы с Наоми ее похоронили, ты помнишь, а? Ты сам рассказал мне об этом, – почувствовав сопротивление, Накахара мощно встряхивает его за грудки. – Бросишься туда – тебя поймают и выпотрошат, мы не знаем, сколько там эсперов и какие у них способности. Сестру увидеть хочешь? Тогда слушай меня.       Последние слова он спило кричит в лицо детектива, иллюзия плавно стекает с Танидзаки, и перед Чуей появляется расстроенное лицо, такое же ободранное и запыленное, как и у него самого.       – Пустите, Накахара-сан, – тихо просит оцепеневший Джуничиро. – Извините, я просто…       – Молчи и слушай, – грубо обрывает его Чуя. Он ослабляет хватку и отступает на шаг. – На два пролета выше находится Кенджи. Поднимись к нему и держись рядом на случай, если появятся чужие. Скоро он сможет самостоятельно освободиться от пут, не выпускай его из здания. Вдвоем возвращайтесь в офис, Кенджи разберет завал около входа. Берите всех оставшихся и эвакуируйтесь через черный вход с обратной стороны здания. Держитесь рядом с Акико. Ни в коем случае не лезьте в эту толпу, понятно?       – А вы?       – Я выйду здесь, – он, сплевывая на пол густую от пыли слюну, вытирает уголки рта запястьем и кивает себе за спину. – Снесу замок, затем снова завалю этот проход.       – Но…       – Какие еще «но»? – гремит он. – Нужно найти Куникиду. В одиночку, ни на кого не отвлекаясь, мне будет сделать это куда проще. Найду держателя способности, выясню, чего он добивается и вернусь вместе с Куникидой. Ты все понял?       – Да, – кивает Танидзаки. Чуя подталкивает его в сторону лестницы.       – Давай, увидимся.       Проследив за тем, как Джуничиро нерешительно разворачивается и начинает подниматься обратно, Чуя глубоко вздыхает, раздражая свои легкие острыми частицами разрушенных стен. Голова гудит, руки слегка подрагивают от чрезмерного использования гравитации, он остается совсем один среди необъятного хаоса. От потенциальных и неизвестных врагов его отделяет одна тонкая металлическая дверь, нет ни Осаму, готового прикрыть его и подбодрить своей дурацкой усмешкой, ни кого-либо другого, ради кого он готов держать маску все-под-контролем на своем лице.       Снова один.       Вот же сука. Сколько можно?       Ощутив хлесткий удар ярости у себя под ребрами, Накахара сознательно удерживает это чувство и распаляет себя еще больше, унимая дрожь усталости в кистях.       – Русское уебище пожалеет, что родилось на свет, – обещает сам себе Чуя и, сжав кулаки, идет вперед. Сминает легким движением руки стальную дверь, и, на мгновение ослепленный прозрачным и ярким светом, выходит на улицу, жадно глотая свежий воздух. Проход за ним подобострастно и угодливо рушит подчиняющаяся Накахаре гравитация. Ее хозяин разглядывает улицу перед собой слезящимися глазами.       Наверное, он выглядит как приведение – вся одежда, лицо и волосы укрыты плотным слоем белой пыли. С помощью способности стряхивает все с себя, внимательно выцепляя из гомонящей толпы отдельные лица. Шум немного поутих, но люди не спешат расходиться. Чуя механически отшатывается от девушки, чуть не врезавшейся в него, пока та, громко зовя свою маму, летит навстречу пожилой женщине.       Никому нельзя давать касаться себя.       Итак, первый вопрос – что здесь происходит? Пахнет кровью и сгоревшими покрышками. Танидзаки уверял, что видел свою мать, а Кенджи, что разглядел на улице погибшего друга. Он с внутренней дрожью вспоминает лицо Сакуноске, которого он видел в тот день, когда они с Дазаем по указанию Дока пришли в его подпольную лабораторию. Лицо бывшего трупа, вот как он охарактеризовал бы его вид. Он вылез из гроба и это было заметно и по цвету кожи, и по состоянию волос.       Но все люди вокруг выглядят живыми. Никаких признаков недавней смерти, про давнюю не может идти и речи. Что это тогда? Маскарад? Иллюзии? Чуя хмуро бросает взгляд на стоящую рядом с ним женщину, судорожно обнимающую маленького мальчика со смешанным выражением лица. Тянется к мальчишке и с удивлением и невзначай дотрагивается до его руки.       Теплый. Осязаемый.       Накахару тошнит. Он замечает разбитые окна в кафе на первом этаже здания агентства и его окатывает ушатом ледяной воды – в суматохе он позабыл о Доппо. Он должен был отправиться в ближайший кондитерский магазин за выпечкой для детективов – сегодня была его очередь. Чуя быстро разворачивается лицом к кондитерской, инстинктивно отшатываясь от идущего напролом через него мужчины. Выглядит Накахара дико – лицо бледное, все в глубоких ссадинах, губы сжаты, и глаза – злые и цепляющиеся – выделяются из толпы, раздраженно сверкая черно-синим сполохом. Взглядом ищет Куникиду, но ожидаемо не находит.       Тогда он отделяется от остальных людей, подходит к небольшому зданию, окна которого смотрят на развернувшееся место действия, и, настороженно осмотревшись, выбивает плечом дверь, ведущую на пожарную лестницу. Быстро поднимается по ней на третий этаж и смотрит из окна – теперь внимательно, насмотренным взглядом бывшего мафиози рассматривает все происходящее с небольшой высоты, не позволяя себе отвлекаться на мысли о безопасности детективов.        Он начинает с разглядывания наиболее оживленных участков улицы, предполагая, что выжидающие эсперы будут прятаться среди толпы. Это было бы разумно, потому что никто не атакует здание агентства, значит, они все же рассчитывали выманить детективов вниз. При этом зачастую для активации способности, потенциальная жертва должна находиться в непосредственной близости от нападающего.       Они точно прячутся среди обычных людей.       Дазай сказал, что это почти наверняка дело рук Достоевского. Те разы, когда Дазай оказывался не прав, можно спокойно пересчитать на пальцах одной руки, у Чуи нет причин сомневаться в его догадках. Ему нужно найти людей, пытающихся скрыть свои лица за головными уборами или масками, потому что европейская внешность пособников Достоевского слишком примечательна.       Он находит нужного человека спустя несколько минут.       Тот стоит посреди улицы, не стараясь скрыться. Молодой мужчина с темно-каштановыми длинными волосами, вьющимися на ветру, смотрит прямо перед собой, не беспокоясь о происходящем. В его руках черная шляпа, в цвет классического костюма, в который он облачен. У него траур. Его лицо жуткое, отчасти мертвое. Даже отсюда Чуя замечает всю пустоту черных глаз. Он как-то видел картину, изображающую мертвого Христа. Отличительно то, что полотно было вытянуто, зритель видел создателя в гробу с заостренными чертами лица и следами жестокой, насильственной смерти, с чуть приоткрытым ртом и закатившимся в посмертных муках глазами.       В чертах лица незнакомца было что-то общее с мертвым создателем, изображенном на том полотне.       – Совсем не беспокоишься. Выманиваешь? – Чуя продолжает рыскать взглядом по другим, уже отчасти успокоившимся людям. Никого не замечает. Скорее всего это держатель способности, с помощью которой и началось все это светопреставление. Тогда рядом с ним должен быть напарник с боевой способностью.       Накахару смутно беспокоит одна мысль: почему они просто не взяли заложников? К чему такие сложности?       Нет смысла тянуть время. Мужчина продолжает стоять, как застывшая статуя химеры на Нотр-Дам-де-Пари; люди толкают его, но незнакомец остается безучастным. Чуя может использовать способность отсюда. Но у него нет гарантии, что при этом не пострадают снующие совсем рядом обычные люди. Ему нужно подобраться ближе.       Чуя смотрит на русского долгим взглядом, принимая какое-то решение. Пора двигаться, сидеть здесь дальше не имеет никакого смысла, если он не планирует атаковать его прямо сейчас. Тянется рукой к заднему карману джинсов, но там пусто. Обнаружив потерю телефона, бывший мафиози громко скрежещет зубами, проклиная свою беспечность – наверняка выронил, когда сигал между пролетами. Великолепно.       Он старается лишний раз не думать о Бунине и отдаленной схожести ситуаций. Тот день, когда он столкнулся с русским эспером, навсегда задрапирован для него полотном из плесени, гнили и крови. Накахара встряхивается, еще раз все анализирует и спускается вниз, ныряя в толпу. Подспудно где-то внутри он ловит себя на беспокойстве о людях Верлена, точнее, об их отсутствии.       Неважно.       Он справится в одиночку.       Просто обязан справиться. Это не та ситуация, когда есть выбор.       Он не хочет, чтобы эти люди, пришедшие за Осаму, ушли отсюда живыми.       Чуя старается как можно незаметнее окружить себя защитным полем гравитации во избежание внезапных атак, но таким образом выдает себя противнику алым свечением. Нужно решить, что для него в приоритете.       Он ставит на незаметность.       Лавирует между людьми, продолжая осматриваться, пересекает их поток. Впереди виднеется высокий темный силуэт мужчины, который за все это время не сменил позу. Это хорошая возможность. Он срывает с манжета пуговицу, та вспыхивает в его пальцах. Незнакомец не обращает на него внимания. Еще несколько шагов. Он сделает еще несколько шагов и тогда убьет его, размозжив голову русскому.       Он готовится. А в следующее мгновение все его существо готово скулить и ползать перед жизнью на коленях, умоляя только об одном.       Остановиться.       Потому что он не понимает, сколько еще ему нужно вынести.       – Чуя?       Нахуй. Он должен сосредоточиться. Но руки уже начинают подрагивать, а во рту сохнет так, что язык клеится к небу.       – Эй, приятель, что происходит? Вообще не помню, что было после праздника. Я перебрал да?       Ему не нужно откликаться. Ему нужно убить маячившего впереди эспера. Отмахнуться от наваждения и чувства вины.       Чуе не снятся сны. Он видит свои кошмары наяву.       И сейчас ему хочется окунуться в них, обернуться, чтобы вглядеться в глаза Тачихаре и вспомнить, наконец-то, их цвет.       

–––––––

      – Федор смог привлечь на свою сторону нескольких русских эсперов, с которыми я не пожелал бы столкнуться даже своим заядлым врагам. Поверьте, я знаю, о чем говорю, – Фицджеральд, поднявшись со стула, манерно оправляет складки на своих брюках и раскладывает на столе фотографии четырех мужчин. Его японский почти безупречен. – Одного из них, Бунина, вы уже устранили – это похвально. Вы слышали о «темных аллеях». К чему я? Способности оставшихся троих не менее опасны.       – Ближе к делу, – цыкает Дазай, всматриваясь в лица русских эсперов. Хотя фотографии сделаны с разных ракурсов и в несхожих ситуациях, в глазах у всех одинаковое затравленное выражение.       – Это, – блондин указывает пальцем на мужчину с длинными волосами и глазами покойника, – Андреев. Его способность – «воскресение всех мертвых».       Осаму бледнеет на несколько тонов, воспоминания – нежеланные гости – душат. Анго и Верлен слушают Фицджеральда молча, вперив в него испытующие взгляды.       – Достоевский влиял на меня именно через Андреева, – Скотт Фицджеральд, знакомый Дазаю по предоставленным Портовой мафией отчетам, говорит бесстрастно, почти скучающе, и это против воли вызывает у юноши чувство уважения. Он осведомлен, что у бизнесмена более, чем весомые причины быть заинтересованным в поисках Книги, но мужчина держится так хладнокровно, как сам Дазай желает, не может.       Осаму не способен отстраниться и здраво оценить ситуацию из-за страха, хотя и осознает, что от полученной сейчас информации будет зависеть не только его жизнь.       – Как работает способность? – Верлен, как всегда нечеловечески застывший, смотрит змееподобно, не моргая. – Мы уже сталкивались с эспером, который мог оживлять мертвых взамен чужих жизней.       Дазай сжимает челюсти, а с губ Скотта срывается неприлично громкий смешок, но больше от внутренней злости, чем от веселья. Он откидывается на спинку стула.       – Только один человек и то с оговорками? Забудьте. Способность Андреева возвращает мертвых с того света без каких-либо условий, может действовать как выборочно, так и в пределах определенного радиуса на всех, кто туда попадает. Она воскрешает тех, кто был лично знаком попадающим в радиус действия способности людям. Смерть должна быть насильственной. Это не иллюзия, не обман и не подделка. Он способен вернуть человека, сохранив при этом его личность, внешность и воспоминания. Способность, если умерший был эспером, наверняка, тоже – не было случая удостовериться.       – Ограничитель? – хмурится Осаму.       – Время, – за ухмылкой Скотта кроется что-то острое и кровавое, Дазаю не разобрать, он и не пытается. – Он способен подчинять их себе не более четверти часа. Затем они пропадают. Русские так и добрались до меня – Достоевский приказал Андрееву воскресить мою дочь. Поспешно скидывала земля одежду мертвого скомороха, личину тленную. И еще не наступило новое, а уже кончилось старое, кончилось сразу и навсегда, растаяло, как туман, исчезло, как ужасный сон тысячелетний.    И вот разверзлись небесе, и здесь кончилось человеческое, и мертвые восстали.        – Это русский? – сдержанно приподнимает бровь Анго, складывая руки на груди.       Фицджеральд кивает.       – Эти слова активируют его способность. Можете представить, как много времени они дали мне провести вместе с дочкой? Эти встречи были шантажом со стороны Федора. Достоевский обещал, что если я дам ему укрытие от Портовой мафии и снабжу его ресурсами для поиска Книги, то он с ее помощью изничтожит способности эсперов и заодно вернет мне дочь.       – Фицджеральд-сан, вы сказали, что Андреев подчиняет себе воскресших людей? Он может влиять на них, несмотря на сохранение личности мертвых? – допытывается Осаму, стараясь понять. Его руки холодные, будто подо льдом, зато щеки горят от нервного возбуждения. Черные глаза – два мертвых пруда, в водах которых нет жизни.       – Верно. Он может подавлять сознание и заставлять делать что-то против их воли. По указке Достоевского он и на Скотти влиял. Она иногда спрашивала, когда ей можно будет вернуться, – блондин поднимается на ноги, подходя к окну. Ацуши, сидящий возле Дазая, напрягается всем телом. – Я согласился на предложение Федора. Потерять способность, но вернуть обратно своего ребенка – у меня не было никаких сомнений.       – Пока?... – барабаня пальцами по столу, нетерпеливо подсказывает Осаму.       – Пока Андреев не проговорился, – Скотт прищуривается, отходит от окна спокойным шагом и снова опускается на свое место. – Мы проводили много времени втроем. Федор должен был убедиться, что я не передумаю, поэтому постоянно вынуждал Андреева возвращать мою дочь. И в конце концов Леонид не выдержал. Сказал, что не хочет, чтобы я испытывал ложных надежд и страдал. И что Достоевский соврал насчет своих истинных намерений.       Верлен подается вперед.        – Тогда что он собирается делать с Книгой?       – Федор не планирует избавлять мир от способностей. Он хочет полностью очистить его от эсперов.       

–––––––

       Он уже проходил это.       Допустил ошибку, поддался эмоциям и лишился Дока и Тачи.       Сейчас они мертвы, и как бы сильно Чуе ни хотелось обернуться, он сдерживается. Потому что еще раз – они мертвы. Дазай, Кенджи, Ацуши и все остальные – живы. Он не имеет права на еще одну ошибку.       – Чуя?       Пальцы касаются плеча, и Накахару прошибает холодным потом, потому что даже через рубашку он ощущает, какие они теплые. Дотронься – почувствуешь шершавость истертой оружием ладони, под кожей циркулирует настоящая, живая кровь. Он перестает дышать, глаза заволакивает темная пелена, а грудь наливается свинцом, сердце грозит выломить ребра, и только тогда он вспоминает, что нужно сделать вдох.       Пелена спадает, и он видит, что Андреев смотрит точно в его зрачки.       Ни торжества на бледном лице, ни злости или других чувств – полное, болезненное безразличие уставшего от жизни человека. Он выжидательно смотрит на Накахару, безмолвно спрашивая, что тот собирается делать дальше. Ощущение легкого касания Тачихары со спины отвлекает манипулятора гравитацией на несколько мгновений. И тогда стоящий впереди эспер громко хлопает в ладоши. Из кармана его пиджака на асфальт падает белоснежная перчатка.       Люди, что секунду назад стояли с полупустыми лицами, выпрямляются и разворачиваются в сторону Накахары, обступая его плотным кольцом. Отовсюду на него безмолвно смотрят десятки глаз. Карие, серые, голубые – смешиваются каруселью, тошнота подступает к горлу, а теплые пальцы соскальзывают с его плеча.       Сейчас, и только сейчас он начинает осознавать, что Достоевский снова разыгрывает старую карту. Они пришли сюда не за Осаму.       В то же мгновение он чувствует волну жара возле ключиц. Подносит пальцы к шее и дотрагивается до накалившейся застежки чокера, впивающейся в тонкую кожу. Использует «смутную печаль», пытаясь избавиться от удушья, но металл не откликается. И тогда он оборачивается, опуская руки. Потухшая пуговица с тихим звуком скатывается ему под ноги, а под застежкой на шее трещит трахея. Губы медленно обесцвечиваются от нехватки кислорода, но все равно расплываются в неубедительном подобии улыбки.       – Тачи.       Он выглядит точно так же, как в тот день, когда Чуя убил его. Тот же костюм и даже царапины от глупой тетушкиной кошки на лице. Всклокоченные волосы, торчащие под немыслимыми углами и пластырь на переносице. В лицо дует с гавани ветер, Накахара щурится, чувствуя, как он засыпает морскую соль в его глаза.       – Это не я использую способность, – хрипит Мичизу, хмурясь, трясет головой, словно пытается избавиться от гремящих в ней мыслей. – Не понимаю. Используй гравитацию, у меня не выходит остановиться…       – Все в порядке. Эй, Тачи? – тихо зовет его Чуя, не в силах перестать улыбаться. Как глупо. Отгородил от этого всех, кроме себя, понадеялся, что сможет справиться, а сам клюнул на эту удочку, как последний дурак.       Ну и пусть.       Мичизу поднимает до дрожи знакомый, полоснувший Чую без ножа взгляд, в котором читаются испуг и замешательство. Накахара хочет еще раз повторить, что все в порядке, но вместо слов раздается хрип, голова кружится и он почти теряет равновесие, замечая на периферии, что русский ожил, и теперь его высокая и темная фигура стоит совсем рядом, сбоку.       Когда Чуе начинает казаться, что мир вот-вот схлопнется в одну точку, давление спадает. Воздух сладкой, прохладной струей омывает горло, он делает рваный вдох, закашливаясь. Шея пульсирует, он пытается сориентироваться, оглядываясь, и видит, как высокая фигура, мгновением ранее находившаяся рядом с ним, опускается на колени, вжимая пальцы в собственную шею. Откуда-то издалека доносятся крики и неясные хриплые звуки, Накахаре кажется, что это кричит русский эспер, но тот безмолвствует.       Лицо русского покрывается уродливой синевой. Металлическая цепочка с аккуратным крестом затягивается смертельной петлей на его шее, чертя багровую полосу. Накахара резко оборачивается, почти сталкивается с Тачихарой, бледным и сосредоточенным. Поймав взгляд Чуи, он криво усмехается, сжимая руку в кулак – хрипы русского становятся громче.       Он взял под контроль свою способность. Накахара хочет кричать, но он лишь жадно и оголтело смотрит в знакомое лицо. Открывает рот, чтобы начать оправдываться, или пуститься в расспросы, или предостеречь – он сам не понимает, что хочет сказать, но его попытку пресекает раздавшийся за спиной хлопок.       Чуя оборачивается, замечая, как вмиг опустела улица, и видит русского, болезненно морщащегося и потирающего свою шею, на которой явственно проступает след, почти превратившийся в странгуляционную борозду. Хлопком он отменил свою способность.       Когда Накахара медленно поворачивает голову обратно, то перед ним уже никого нет, призрак растаял без следа. Он устало прикрывает веки.       Все еще потрясенный, он чувствует дурноту и слабость из-за того, что использовал «смутную печаль» слишком долго и часто, из-за удушья тело гудит, а во рту скапливается кислота. Он не был готов увидеть Тачихару, хоть и был уверен в обратном. Эта встреча как удар под дых.       Поэтому, когда его запястья грубо касается чья-то шершавая рука, то он ни капли не удивляется, чувствуя онемение по всему телу и близкую потерю сознания.       В конце-то концов, даже он не может сражаться вечно, ведь, как ему не раз доказывал Осаму, он всего лишь человек.       Глаза стекленеют. Он не может пошевелить даже кончиком пальца, когда рядом тормозит черный автомобиль, а двое мужчин, схватив его под руки, насильно усаживают Чую в салон. Один из них – эспер с лицом покойника. Второй тоже русский, в круглых очках. Накахара отстраненно замечает у него тонкую струйку крови из носа. Машина трогается.       – Я не смогу долго удерживать его в таком состоянии, – звучным голосом говорит мужчина в очках, аккуратно вытирая кровь с губ белым платком. – Будешь делать снимок?       Все тело словно опустили в чан с колотым льдом и талым снегом. В темном салоне пахнет хвоей и нафталином, помимо двоих русских, в машине находятся водитель и еще один человек в шляпе. К Чуе тянутся руки эспера. Он снимает с его шеи чокер и осторожно, словно опасаясь причинить ему боль, промакивает ремешком глубокую ссадину на щеке Накахары, оставляя на нем следы крови.       – Ему придется поверить мне на слово, – у эспера, подчиняющего себе мертвых, голос тихий и шелестящий. Он убирает испачканный чокер в карман плаща. Чуе в полубреду и замороженном состоянии становится вдруг нестерпимо интересно, почему они говорят не на своем родном языке.       Впрочем, это неважно.       А глаза у Тачихары цвета молодого янтаря. Теперь он вряд ли это забудет.       

–––––––

      – Сама по себе способность Андреева не так уж опасна. Он работает в паре с другими эсперами. Это, – палец Фицджеральда упирается в следующую фотографию, на которой запечатлено лицо мужчины в очках, – Александр Беляев, – Осаму внимательно рассматривает снимок. Большие губы, крупные черты, высокий лоб – примечательная, но крайне отталкивающая из-за равнодушия в глазах внешность. – Название способности – «ни жизнь, ни смерть». Люди, которых он касается, погружаются в состояние, грубо говоря, анабиоза. Человек может видеть, способен размышлять, но тело ему не подчиняется. Не так уж страшно, конечно, но Беляев действует как профессиональный наемник – двигается бесшумно, с толпой сливается благодаря неразберихе, устроенной Андреевым – редко кто может вовремя среагировать. К тому же способен поддерживать в состоянии анабиоза более десяти человек одновременно, хотя, конечно, и у него есть свои исключения. Он пробовал ввести меня в это состояние, когда я использовал свою способность – у него удалось это не более, чем на четверть часа.       – Кто третий? – спрашивает Верлен. Ацуши с Дазаем одновременно переводят взгляды на фотографию пожилого мужчины в шляпе.       Скотт морщится.       – Куприн. Обычно крысы прибегают к его способности в крайнем случае. Ее название – «молох».       – Боюсь узнать, в чем она заключается, – бормочет Дазай.       – Верно опасаешься. Сам не видел, но Леонид рассказывал о ней. Он описал ее как «огромную черную тень, пожирающую все на своем пути». Они почти не прибегают к помощи Куприна.       – По какой причине? – Анго поправляет на переносице круглую оправу.       – Что ни говори, у них есть свои принципы: убивать обычных людей без причин ни за что не станут. По крайней мере, когда речь идет не о Достоевском. Для того не существует никаких рамок для достижения своих целей.       – Это чистая правда.       Все присутствующие оборачиваются к Ацуши, впервые за встречу заслышав его голос. Дазай смотрит на мальчика внимательнее всех; подспудно, где-то внутри себя, он непрестанно размышлял о недомолвках Накаджимы и ждал, когда же тот решится рассказать правду.       – О чем ты, Ацуши?       – Мне стоило рассказать вам раньше, Дазай-сан. И вам, и директору, и Куникиде-сану, всем. Но я побоялся, что меня не оставят в агентстве, – стиснув кулаки, Ацуши прячет руки под столом, а затем поднимает встревоженный взгляд на Дазая, сталкиваясь с его черными глазами. И продолжает, переводя дыхание: – В ночь, когда сгорел мой приют, там были чужаки. Я был в подвале, но сумел расслышать голоса и крики на этажах. Тогда я думал, что мне просто почудилось, ведь как я мог услышать через бетонные плиты, как кто-то называет мое имя. Сейчас я уверен, что это было из-за тигриного чутья. Несколько мужчин разыскивали меня, у них был акцент.       Непроницаемо-сдержанный на протяжении всей встречи Скотт Фицджеральд, слишком шумно вдыхает воздух через сжатые зубы.       – Ну что еще? – резко спрашивает Дазай, готовый переломать себе все пальцы от напряжения. Вздох изумления от Фицджеральда проходится костяным смычком по его и без того натянутым точно струны нервам.       – Пусть мальчик сперва договорит, – вмешивается бесстрастный дон Портовой мафии.       Устремив быстрый взгляд на Дазая и получив в ответ утвердительный кивок, Ацуши продолжает:       – Я не совсем точно помню, что произошло. Один из мужчин, – Ацуши несколько раз стучит пальцем по фотографии Беляева, – добрался до подвала и увидел меня там. И от него исходила такая враждебность… знаете, все это глупости, просто я подумал, что лучше мне ему не попадаться.       – И что случилось дальше? Он дотронулся до тебя? – слегка подавшись вперед, нетерпеливо интересуется глава Гильдии, соломенного цвета прядь выбивается из укладки от его быстрого движения.       Несколько долгих секунд Ацуши задумчиво рассматривает потолок.       – Наверное да, дотронулся, потому что я правда не до конца помню, что тогда произошло. Там были и другие темные фигуры, мне кажется, что кто-то пытался зажать мой рот и скрутить руки, пахло дегтем, но все так запутанно, понимаете? – Ацуши хмурит брови и оглядывает чужие лица, словно ища в них подтверждение, что ему верят. – А когда я очнулся весь в ссадинах от драки и в порванной одежде недалеко от приюта, то был совсем один. И пожар только начинался. Все бежали оттуда, и как бы, понимаете, у меня было такое чувство, что все это только из-за того, что тем чужакам был нужен я. Хотя это ведь глупость, верно? Зачем я им? Наверное, что-то из этого я сам себе придумал в бреду.       – Это вовсе не бред, у Достоевского были весьма веские причины для того, чтобы искать тебя, Ацуши-кун. Сейчас я наконец-то это понял, – Фицджеральд нервно зачесывает рукой волосы со лба, готовясь продолжить, но его перебивает Осаму.       – Минуту. Подождите, – к всеобщему неудовольствию он хлопает ладонью по столу. Какая-то мысль навязчиво скребется на подкорке разума, какая-то незначительная деталь, почти ускользнувшая, но кажущаяся такой важной сейчас.       Вихрь и калейдоскоп из обрывков образов – гнетущая тяжесть высокой двери директора приюта; Одасаку, находящийся рядом с ним; непонятное ощущение в глубине живота, дернувшее его дойти до библиотеки; грустный мальчик за портьерами; он же, но теперь у берега реки; льнущая к его рукам собака… Ну конечно.       – Ацуши, – Дазай сцепляет перед собой руки с побелевшими костяшками, – ты ведь возвращался в приют, верно?       Накаджима выглядит совсем растревоженным и непонимающим. Дазай указывает на его запястья:       – Когда мы встретились, твои манжеты были черны от золы и пепла. А сейчас ты сказал, что пожар начался уже после того, как ты покинул приют, верно? Зачем ты туда возвращался?       Книга.       Замерцавшая от его прикосновения книга в библиотеке. И свет тот был лазурным, цвет его «исповеди». Господи блять боже.       Ресурсы, выделенные Фицджеральдом, для поиска Книги. И Федор, который вместе с крысами нагрянул в приют за Ацуши. А когда что-то – скорее всего способность мальчика – помешало ему это сделать, то он принял решение сжечь приют, наверняка убежденный, что огонь сможет уничтожить Книгу, зная, что у Отдела есть одна-единственная страница. И все для того, чтобы быть уверенным, что Накаджима уже никогда не сможет привести никого к Книге, ведь каким-то немыслимым образом, он словно бы проводник к ней.       «Мне тоже очень нравится эта книга. Я рад, что вы нашли именно ее».       Вот что хочет сказать Фицджеральд – что Ацуши может привести их к Ней. Вероятно, Достоевский не мог знать, что огонь не может повредить Ей. И уверен, что у него находится единственный ключ к изменению мира. Избавить его от всех эсперов. И если он знает, что Дазай единственный, кто может распечатать страницу, но при этом он ни за что не станет сотрудничать с Федором, то совсем скоро он снова попробует принудить его силой.       – Ацуши, где сейчас Книга? Ты возвращался именно за ней, верно? Та самая Книга, которую ты взял у меня в библиотеке, господи, ну почему я не понял этого тогда, – сильно дернув прядь на виске, Осаму зажмуривается и пытается успокоиться.       Может быть, он должен был что-то усвоить за это время. Все они.       У них все еще есть шанс.       – Да, я вернулся за ней. За ней и другими книгами, – каждое слово, словно клещами выдергивается из вдруг словно оледеневшего Накаджимы.       – О чем идет речь? – вмешивается Верлен; он, как и Анго, не обладает способностью читать мысли и не понимает, куда зашел разговор.       – Позже объясню, – Дазай переводит взгляд на Ацуши. – Ты не продал ее вместе с остальными книгами?       – Нет, не продал. Я спрятал ее.       Есть. Дазай зажмуривается. Фицджеральд поднимается на ноги и начинает мерять кабинет нервными шагами.       – Где?       – Закопал недалеко от приюта на следующий день, когда уже никого не было по близости. А потом сбежал, хотел вернуться за ней позже. Я уверен, что она все еще там – никто не мог найти ее, кроме меня, – Ацуши выглядит полностью уверенным в своих словах, да и у самого Дазая нет повода для сомнений – не устрой Федор пожар, он бы подумал, что тот продолжает охоту за мальчиком и Книгой. Но судя по тому, что они имеют, – Федор уверен, что Книга сгорела в пожаре.       – Охренеть просто можно, – зарывшись обеими руками в волосы, стонет куда-то в стол Дазай, затем выдыхает и поднимается на ноги, следуя примеру Фицджеральда. – Нам нужно достать Книгу. Я сниму печать «исповедью» и припишу несколько словечек о Достоевском вместе со всеми его приспешниками. Ацуши вместе с Анго и Фицджеральдом поедут к приюту. Верлен, отправь как можно больше своих людей к Агентству – если Достоевский и решит действовать через кого-то на меня, то это будет Агентство. Чуя предупрежден, в любом случае, не думаю, что Достоевский предпримет что-то в ближайшее время сразу после того, как они смогли выкрасть у Отдела страницу.       – Дазай-сан, нам не нужно лишнее внимание, – Ацуши, решительно сжав кулаки, подходит к юноше, заглядывая тому в глаза. – Я сам могу обеспечить себе безопасность. Обещаю, я принесу вам Книгу, метнусь туда кошкой, сами не заметите, как вернусь обратно, – губы мальчика трогает полугрустная улыбка. – Пусть Фицджеральд-сан и Анго-сан остаются здесь, я справлюсь.       Скрежеща сердцем и всеми другими протестующими частями своего тела, Дазай нехотя соглашается с мыслью Ацуши про ненужное внимание.       – Как только найдешь ее, сразу позвони мне, первым делом – запомнил?       – Конечно.       Проследив за спиной мальчика, исчезнувшей за дверью кабинета, он вздыхает и обращается к дону Портовой мафии:       – Вы отправили своих людей, Верлен-сан?       – Сразу же, как позвонил тебе.       – Отлично. Всем остальным свободным людям передайте тот же самый приказ. Пусть от них будет хоть какой-то толк.       Если Книга действительно находится в тайнике Накаджимы Ацуши, то страница в руках Достоевского становится бесполезной, рассыпающейся в песок при одном касании. А если нет? Если все же он смог отыскать Книгу, а украденная страница – всего лишь гарант того, что они не смогут повлиять на происходящее через Отдел? Тогда… Что тогда?       Тогда он снова начнет действовать через других. Почему так долго нет Чуи? Он уже должен был добраться сюда, после звонка Верлена прошло достаточно времени.       Способен ли Федор разыграть старую карту?       Для него не существует никаких рамок для достижения своих целей.       Лицо Дазая становится искаженным и надтреснутым, уголки губ опускаются вниз. Он отмирает и выхватывает из кармана брюк свой телефон, попутно чертыхаясь.       На экране он видит пропущенный из-за беззвучного режима звонок. Но когда он, снедаемый тревогой, пытается дозвониться обратно до Накахары, то в ответ слышит только пустые гудки.       Так звучит пропавшее время.       И когда бесконечные звонки Чуе-Агенству-Куникиде – и так по кругу – не приводят ни к какому результату, он сорванным от нервов голосом, совсем не отдающий себе отчета, сообщает, глядя в никуда:       – Они все же решили действовать сейчас, Чуя звонил, теперь не отвечает. Что-то случилось. Нельзя ждать, полагаясь только на то, что Книга остается все еще там. И что вообще это та самая Книга. Нужно… нужно что-то делать. Мне необходимо ехать в Агентство.       Мне необходимо увидеть Чую – почти слетает с его языка, настолько еще свежи вовек незарубцующиеся раны от прошлой, до-детективной жизни. Паника, питаемая недавними воспоминаниями, начинает накатывать одной сплошной удушающей волной, не давая ни сил, ни времени на размышления. Дазай чувствует, что совсем скоро начнет пусто и бесполезно метаться по кабинету.       – Дазай! Сейчас не время впадать в панику, ты слышишь? У нас просто нет на это времени. Ты должен мыслить рационально, – рычит растревоженный его словами Верлен, хватая Дазая за ворот рубашки. Глаза того пусты. – Мы не знаем наверняка, что они предпримут, чтобы добраться до тебя.       – Знаем, – отрешенно возражает юноша. – Это был не просто звонок. Они уже предприняли.       – Это может значить только одно – Достоевский не знает о том, что Книга цела нам известно ее нахождение, – мягкий, не подходящий под обстановку голос Скотта злит Дазая до одури. Фицджеральд сумел совладать с эмоциями куда быстрее самого Осаму. – Он надеется, что ты сам придешь к нему. Все козыри в наших руках.       – Мы не можем быть уверенными до конца, что она все еще там, вы вообще слышите меня? – стряхнув с себя руки Верлена, Дазай, все еще оглушенный, с ненавистью смотрит на Фицджеральда. Тот возвращает ему спокойный взгляд.       – Скоро мы проверим это, – отрывисто произносит Анго, складывая руки в замок перед своим лицом. – Звонок Чуи мог быть случайным.       – Не мог! – срывается на присутствующих Осаму. Как же они могут не понимать? – Пошли вы все к чертовой матери, поезжайте куда хотите. Ваши люди уже давно должны были быть на месте, но они не выходят на связь – сможете сложить два и два или я должен снова думать за всех?       – Дазай, успокойся, – мягко отдергивает его Анго, но в ответ получает лишь свирепый взгляд юноши. – Мы должны подождать новостей от Ацуши-куна.       – Даже если все именно так, как ты и предполагаешь, мы не можем предпринять ничего другого, кроме как проверить в приюте Книга, или нет, – вернувший себе самообладание Верлен упирается руками в стол.       – И если нет? – колко усмехается Дазай, открывая дверь кабинета. – Что тогда?       Ему отвечает тишина.       – Так я и подумал.       Он тянет дверную ручку. Его окликает Верлен.       – Стой на месте, Дазай. Не вынуждай меня удерживать тебя здесь насильно.       – Считайте, что уже вынудил.       За его спиной громко хлопает дверь кабинета дона Портовой мафии.       

–––––––

      Ветер гонит Ацуши в спину, поторапливая, нашептывая: быстрее, быстрее, быстрее. Он и так действует на грани своих возможностей – попеременно оглядываясь и теряясь среди людей, он мягкой, почти тигриной поступью идет на запах дыма от пожара. Теперь, ощущая контроль над покалывающей током силой, льющейся под кожей, он куда спокойнее и разумнее оценивает свои возможности.       На него рассчитывают.       Агентство, со всеми детективами и директором, давшими ему возможность выбраться из колодезной темноты приютской, беспутной жизни – рассчитывает. Рассчитывает Дазай-сан, наперекор своим желаниям оставшийся в кабинете дона Портовой мафии. И Чуя-сан, хотя сам об этом не знает, рассчитывает тоже.       Он никаким образом не может подвести их.       Ацуши огибает знакомые по недавним скитаниям переулки и дома, чуткий и восприимчивый к любым переменам вокруг. Его царапают даже на мгновение задерживающиеся взгляды прохожих, легкий стук деловых ботинок по асфальту, слишком низкие голоса незнакомцев. У него все под контролем, он точно знает, что Книга именно там, где он ее и оставил, ждет только его появления.       За последним поворотом, в отдалении от оживленных улиц, высятся осиротевшие кованные ворота и обугленный остов приюта – тюрьмы и пыточной. У Ацуши даже дыхание сбивается, а обугленная кожа на предплечьях начинает жечься и ныть.       Нельзя вечно оглядываться на прошлое, в прошедших днях ни за что не найти зовущего света. Он там, где-то впереди маячит, осталось только отыскать Книгу.       Еще раз внимательно осмотревшись и никого не заметив, Ацуши прислушивается к своим ощущениям – интуиции, что никогда не подводила его за все проведенные в приюте годы. Все тихо, как перед первым в году, стремящимся нагрянуть снегом.       Он находит небольшое перечное дерево, прорастающее между невзрачными серыми плитами. Многие имена Ацущи незнакомы, эти надгробия приютских детей появились здесь до него и уже успели порасти пожухлым мхом. Обойдя дерево, он находит небольшой камень и начинает рыть землю – внимательнее присмотреться, и видно, что она совсем мягкая и свежая, тронутая и вспаханная мальчишеской рукой совсем недавно, придавленная камнями и засыпанная сорванной травой.       Земля скрипит под ногтями, царапает небольшими осколками стекла и камешков руки Ацуши. У него даже щеки раскраснелись от нервного возбуждения и ожидания, когда же ногти смогут зацепиться за лоскут оборванных брюк, в который он успел обмотать книгу.       Ветер шумит, предупреждая. Гарь, оставшаяся в воздухе и впитавшаяся в растущее дерево, не щадит горло, вызывая першение. Еще чуть-чуть, он почти разрыл до нужной глубины. Еще несколько секунд, и он сможет достать ее из неглубокой ямки, стряхнуть пыль и грязь с ткани, вернуться с Книгой обратно в здание Портовой мафии, когда уже ничего никому не будет угрожать.       Осталось совсем чуть-чуть, всего лишь пара движений.       

–––––––

      – Гин?       Несмотря на излишне самоуверенную, слишком уж опрометчиво брошенную Дазаем фразу Верлену, у него мало представления, каким образом он намеревается идти наперекор дону Портовой мафии, да еще и поддерживаемому Скоттом Фицджеральдом. Его «исповедь» – способность весьма бесполезная в бою, всего лишь отбирающая у других соперников преимущество; парадоксально, но именно тем, что она ничего не преподносит Дазаю, она и дала ему самое главное – умению полагаться только на самого себя.       Он бы в любом случае нашел способ вырваться отсюда, имея в кармане один лишь пистолет, так удачно украденный у одного из мафиози в лифте. Но кажется, сейчас не он один преследует эту цель.       В середине коридора стоит напряженная Гин, тяжело дышащая, с каким-то маниакальным блеском в глазах. В этот момент даже у Дазая что-то напрягается внутри – Гин не просто хороший боец, она превосходно обучена боевому искусству, не привыкшая, как и он сам, полагаться на таинственные сверхъестественные силы. А вдоль всего коридора лежат аккуратные марионетки бывшей охраны Верлена.       – Вы должны выслушать этого человека, Дазай-сан, – из-за маски голос Гин звучит почти неслышно.       Заглядывая за спину девушки, в конце коридора он замечает высокую фигуру мужчины. Приглядевшись, Осаму узнает в нем Андреева. В жизни он выглядит еще более изнуренным и отрешенным, чем на фотографии. Всепоглощающая злость перемешивается с легким намеком на облегчение – теперь у него есть явственный выбор.       В зависимости от того, что ему сможет предложить русский эспер, он сможет самостоятельно избрать направление своих действий – убедить ли Гин прислушаться и прибегнуть к силам Верлена и Фицджеральда чтобы убить Андреева, полностью положившись на Ацуши.       Или же оставить на Гин, в паре с Рюноске, очевидно, вопрос все с теми же Верленом и Скоттом, а самому отправиться напрямик к Достоевскому, полагаясь только на себя.       – Ну что же, я слушаю.       – Здесь был Рюноске. Этот человек сказал, что они могут вернуть всех обратно. И Тачихару тоже.       Ну конечно.       – Андреев-сан, вам слово, – сложив руки на груди, Осаму рассматривает чужака цепко, исподлобья.       Русский медленным движением достает что-то из кармана своего пиджака, и, чуть подавшись вперед, бросает предмет в сторону Дазая. Тот не ловит его, отступая на несколько шагов назад, но когда он устремляет глаза себе под ноги, пытаясь рассмотреть внимательнее, что именно бросил Андреев, то сердце у него стынет. Без сомнений, это чокер Чуи; он так хорошо изучил его за эти долгие и долгие годы бок о бок с ним, столько раз своими руками расстегивал его в минуты близости, что не может быть никакой ошибки.       Медленно подняв тонкую кожаную полосу, Осаму убеждается, что это не придаток какой-то способности. Металлическая пряжка тихо звенит в его подрагивающих пальцах поминальным колокольчиком, на коже остаются следы остывающей, темной крови.       Дазаю хочется заорать, что он уже проходил это, что у жизни нет никаких причин снова подвергать их этому; но конечно он молчит, полностью остывший и от сдерживаемой поляристо-льдяной ярости вернувший способность трезво размышлять. Мягко опустив чокер в карман своих брюк, он дает себе несколько мгновений на размышление.       Девяносто девять и девять процентов того, что Книга скоро окажется в руках у Ацуши. Ему нужно просто немного задержать всю запутанную чехарду, происходящую здесь, и дождаться звонка Накаджимы. Но господи, эта одна доля вероятности, что Книга находится у Достоевского, и любое промедление может привести к чему-то страшному, сводит с ума. Весь вопрос только в том, сумеет ли он опустить эту погрешность вероятности, совсем крошечный процент. Готов ли он рискнуть им на Чую?       И сам давным-давно знает ответ – совершенно и глупо не готов.       – За моей спиной Поль Верлен и Скотт Фицджеральд, они меня не отпустят. Их стоит задержать, если вы хотите, чтобы я поехал с вами, – безразлично сообщает Дазай, глядя в непрестанно мертвые глаза Андреева. – Одна Гин не справится, даже не смотря на всю веру в то, что вы ей рассказали.       Кивнув, Леонид не сводит взгляда с приближающегося к нему бесшумной тенью Осаму, параллельно что-то быстро нашептывая на родном языке. В миг, когда они равняются плечами, мужчина негромко хлопает в ладоши, и судя по рваному выдоху Гин у себя за спиной – Дазаю лучше не оборачиваться, если он не хочет встретиться с чувством непроходящей, вечно ощущаемой вины перед Рюноске.       В это же время Осаму слышит стук открываемой двери и голос Верлена, но он уже принял решение.       – Едем, – сухо роняет он, больше ни на кого не оборачиваясь.       И уже в запертой машине, отчего-то пряно пропахшей нафталином и полной безмолвных русских, следящих за каждым его движением, он ощущает тихую вибрацию на своем телефоне.       – Без нервов, надо ответить маме, вдруг она волнуется, – колко усмехается Осаму, проверяя мобильник, и ощущая при этом возросшее со всех сторон внимание.       «Она у меня. Совсем скоро буду».       Звенящая пустота в мыслях – это похоже не проигрыш. Сесть в эту машину было сознательным решением, о котором, возможно, ему придется жалеть позже. Но единственный выход сейчас – сосредоточиться на происходящем. И кто знает, к чему это приведет.       Дорога, вполне ожидаемо, проходит в полном молчании. Помимо Андреева в машине находится еще двое – Дазай узнает по фотографии Александра Куприна, личность второго ему неизвестна. Ему даже не завязывают глаза, просто отбирают телефон и предоставляют самому себе – вот настолько у русских полное убеждение в том, что сегодня все закончится. У Дазая припасены для них иные планы. Он обдумывает всевозможные вероятности исхода этой поездки; крутит и вертит их в своей голове под разными углами, пытаясь удержать в мыслях все детали, боясь упустить что-либо из виду.       Вспоминает все, что произошло с ними, и выстраивает из воспоминаний целую историю.       Он жив, и он нужен крысам для того, чтобы распечатать «исповедью неполноценного человека» страницу. И что немаловажно – он в сознании. Его не отключили ударом по голове, а ведь так было бы легче легкого воспользоваться его способностью. Это значит только одно – достоверность списка Эйса со слегка измененными Дазаем данными не вызывает у крыс ни малейших подозрений. Несколько лет назад, под графой «исповеди» он указал, что может сознательно управлять активацией способности, поэтому Достоевскому важно было сначала договориться с ним, но после, поняв, что по доброй воле Дазай не будет работать с ним, принудить к сотрудничеству более жестокими методами.       Чуя тоже жив, потому что его жизнь, вероятнее всего, будет предметом манипулирования им, Дазаем. Больно терзается сердце, и что-то удушливо-горькое скапливается в груди при мысли, что Чуе, такому открытому душой, его храброму Чуе снова приходится переживать весь ужас жизни без него, без своего напарника – не должны ли они все делить на пару, вместе?       Только если бы в мире существовала никому не известная справедливость, вероятно.       Они оставляют высотки Йокогамы далеко позади, въезжая в неряшливые и необжитые районы города. Везде обветшалые фасады полуразрушенных зданий и несусветное количество мусора, коим заполнены улицы. Одним словом – настоящая помойка, самое подходящее место для крыс.       – Приехали, – неизвестно с какой целю сообщает обернувшийся к Дазаю Куприн.       Вся церемония похожа на молчаливые похороны – русские в черных одеждах выходят из черной машины и ведут полумертвого от злости Осаму куда-то внутрь сырого и погребенного под землей подвала. Здесь гнездятся настоящие крысы – огромные, с жирными хвостами, так и таращатся изо всех углов, стоит лишь на мгновение присмотреться к темноте. Внутри очень прогорклый и тяжелый от влаги воздух; холодные руки русских омертвевшей хваткой сжимают предплечья бывшего мафиози. Чтобы привести мысли в порядок, Осаму пытается посчитать, а скольких людей он сам поперетаскал точно так же в подвалы, работая на Огая. И сбивается со счета.       Достоевский вместе со своей свитой дожидается их в полумраке довольно просторного для подвала помещения, в окружении тусклого мигания лампочек. Пахнет смрадом; на бетонном полу рассыпаны сгнившие церемониальные цветы, местами укрывающие небольшие холмики мертвых тушек крыс. Но Дазай напряженно смотрит только куда-то в темноту за Достоевским – там, за чужими спинами, он слышит сиплое дыхание и боится продолжать вглядываться, чтобы не увидеть что-то страшное.       – Дазай-кун, – расплывается ядом вышедший под свет свисающих с потолка ламп Достоевский; глаза черны и кажутся полыми из-за черноты теней. – Тебе определенно стоило послушаться меня еще тогда, при нашей первой встрече. Что же ты сказал? «Обещаю, что рядом со мной ты найдешь только свою смерть».       – Я все еще не отказываюсь от своих обещаний, – угнетающе-спокойно отвечает Осаму, стряхивая с себя чужие руки.       – О, ты даже не представляешь.       – Давай без спектаклей. У тебя Чуя, где он?       На лице Федора появляется выражение глубочайшей скуки и разочарования.       – Как же это отвратительно – зависеть от чего-то настолько, чтобы стать таким предсказуемым. Впрочем, грех жаловаться. Твоя предсказуемость, хоть и противобожная, наконец-то привела меня к исполнению цели.       – Очень рад за тебя. Вот только чтобы воспользоваться моей способностью, придется для начала убедить меня, что мы не теряем здесь напрасно время. Что с детективами? И – повторяю – где Чуя?       Федору достаточно одного бесстрастного взгляда, брошенного на Гончарова, для того, чтобы тот вместе с другим мужчиной удалился за спину Достоевского, туда, откуда слышалось лишь неравномерное дыхание. Колкая волна из холодных иголок проносится от затылка Осаму по позвонкам, когда эти двое ставят в отдалении от него стул.       На нем, туго привязанный к спинке и подлокотникам, сидит Чуя. Через трепещущие от заходящегося сердцебиения веки Дазай едва может рассмотреть, что с ним. Привычная рубашка разрезана на тонкие лоскуты и пропитана свежей кровью, порезы везде – на кистях рук, на щеках, на груди и щиколотках; раны буквально повсюду. Вдоль шеи тянутся длинные порезы, из которых с тошнотворным постоянством на грудь капают теплые сгустки. Рот намертво переклеен черной лентой скотча.       Чуя весь одна безмолвно кровоточащая рана; Осаму настолько дурнеет, что он едва не падает разрушенным карточным домиком к застывшим ступням Накахары.       От этого его удерживает выросший между ними Достоевский, внимательно следящий за каждым движением Дазая. Не утаившиеся от него, задушенные эмоции Осаму снова вызывают у него приступ отвращения; будь это кто угодно другой – любой нормальный человек, не вкусивший отравы способностей – он бы даже не обратил внимания. Но эти двое, насквозь изъеденная труха с людской внешностью, просто не имеют права на общечеловеческие чувства.       – Он жив. Но находится под действием способности, напрочь атрофирующей любое движение. К тому же, он совсем ослаблен порезами. К чему я? – Достоевский смотрит холодно, совсем не как человек, который вот-вот добьется желанной цели. – Ты снимешь печать со страницы, и вы все умрете быстро, без мучений. Иначе ты будешь наблюдать, как с твоего любовника будут срезать наживую куски плоти.       Он не знает. Он не знает. Он не знает – Достоевский ничего не знает. Это самая великолепная ложь, придуманная Дазаем.       Кутерьма мыслей вновь выстраивается в ровную линию – теперь он знает, как нужно действовать. Стараясь сфокусироваться на хрустящих стеблях цветов под ногами, он удерживает непроницаемую маску на лице, чтобы ни одна нежеланная эмоция не промелькнула в его взгляде – Достоевский доверяет информации из сейфа Эйса. Главное – грамотно подыграть.       – И что же ты собираешься делать со страницей? – не отрывая взгляда от широко распахнутых, проницательно-родных синих глаз, он медленно переступает с ноги на ногу, незаметно сокращая дистанцию между собой и Чуей. Глаза Накахары – почти что пустые, безжизненные зеркала, не меняется даже размер зрачков, но он видит, ощущает, что Чуя внимает и ждет.       Конечно, они столько лет делят одни мысли пополам, что сейчас в словах нет необходимости, чтобы понять друг друга.       – Я уже говорил тебе об этом.       – Хочу убедиться, что все твои прислужники в курсе того, что сегодня ты планируешь убить всех эсперов, в том числе и их.       Достоевский лишь утомленно вздыхает:       – Принесите два стула, ручку и страницу, – а затем переводит взгляд на Дазая. – Ну конечно же они знают. Столько лет мы все вместе шли к одной цели – избавить мир от несправедливости и скверны, очистив его от людей, отравленных способностями.       – Почему бы просто не сделать так, чтобы исчезли способности? Возможно, тогда мы были бы даже за одно, – пусто продолжает Осаму, не сводя глаз с Чуи, терзаясь от того, что не может кинуться к нему прямо сейчас, чтобы утереть кровь и облегчить боль от его ран; по-привычному обнять и забыть обо всем.       – Потому что эсперы уже успели прогнить, используя свои способности для мести, грабежей и убийств – они не достойны жизни. Присаживайся, тебе необходимо всего лишь держать руку на странице, пока я буду писать историю нового мира.       Дазая передергивает от омерзения. Кем себя воображает Достоевский, господом Иисусом, освободителем? Он помойная мразь, изведшая стольких людей ради своей «миссии» – только и всего.       – Ты обещаешь, что этот геноцид будет безболезненным? – сухо спрашивает Дазай, усаживаясь – отвратительно – плечом к плечу рядом с Достоевским и сдерживая новый приступ гадливости. Несколько сильных рук русских эсперов удерживают его за плечи, чтобы лишить его свободы действий.       – Конечно же, я обещаю, – усмехается Федор, и, взглянув на Дазая с мрачной улыбкой, протягивает ему самый обычный лист бумаги с оборванным краем. Он лежит, пустой и невзрачный, на обложке самой обычной книжки – чтобы было удобнее писать. Но Осаму сразу узнает – это тот самый лист из Книги. Все внутри него завязывается в тугой узел, он лихорадочно вспоминает то, о чем размышлял в машине.       Пора.       Заглянув в ответ в лицо Федора, он несколько мгновений рассматривает его, чтобы окончательно пропитаться ненавистью, а затем поворачивается к Накахаре, сидящему в нескольких метрах от них, и беззвучно выдыхает:       – Давай.       Проходит несколько долгих мгновений; Дазай в унисон с Чуей в своих мыслях вспоминает роковые слова. Момент, – застылый, ощущаемый напряжением в воздухе – и мир содрогается, как и все внутри у Осаму. Столько сотен раз он был рядом в момент, когда Порча обрушивалась уничтожающей яростью на мир и на Чую, а каждый раз внутри все вздрагивает от предвещания неконтролируемой силы. Все вокруг вспыхивает алым светом, и кровавые узоры распарывает и без того вскрытую кожу на теле Чуи; безумные глаза наливаются свинцовой тяжестью и это последнее, за чем успевает уследить Дазай.       Ничего не понимающие в этом хаосе русские эсперы бросаются в рассыпную, когда стул и пол вокруг Накахары разлетаются в щепи. Единственная мысль – страница, и Дазай, освобожденный от чужих рук отпрянувших русских, кидается прочь от Федора, вырывая страницу с ручкой из его дрогнувших ладоней.       Как же, черт возьми, хорошо, что несколько лет назад он, ведомый каким-то необычайным наитием, переделал под графой «порчи» информацию, что лишь вслух произнесенные слова способны высвободить истинную форму способности Чуи.       Что было абсолютной ложью.       Он не знает, насколько хватит Накахары, но то сейчас уже и неважно – он слышит первые сотрясаемые здание взрывы и человеческие вопли ужаса; но сосредотачивается только на своих мыслях и чистом листе бумаги перед собой.       Он должен написать историю нового мира.