Калейдоскоп

      Было поздно. Слишком поздно, чтобы осознать, что ничего уже не изменить. Серые тучи сгущались на мрачном атласном небе и поглощали звёзды. Совсем недавно угасла самая главная из них: родная сердцу, жестокая, а иногда и до жути импульсивная. Юный Чес когда-то называл её матерью, а сейчас проклинал себя за каждое грубое слово и беззвучно рыдал внутри, запуская сухие и чёрствые ладони в глубину каштановых волос.        У него не осталось никаких сил, чтобы бороться: попытки отвлечься казались ему безуспешными, они лишь на время глушили боль, но стоило ему остаться в одиночестве и это чувство усиливалось в ту же секунду и всё быстрее опустошало душу, оглушая её фразой: « Это лишь твоя вина. Это ты не смог её уберечь. »       С моря дул пробирающий до костей ветер и Чес всё сильнее прижимался к белому забору набережной, жадно покусывая фильтр последней виноградной сигареты, надеясь согреться.       Пользы от этого было мало: хилая гипсовая конструкция, быстро продрогла, подобно своему неожиданному гостю, и вместе они запросто сыграли роль любимого пейзажа снежной королевы. Его зубы быстро стучали друг о друга и громко щёлкали, а пальцы нервно подрагивали на ветру.       Длинный чёрный плащ, обнимающий его плечи, казался никчёмным: в нём, как и в жизни после смерти горячо любимого когда-то человека — не было ни капли смысла. Даже самая тёплая вещь не смогла бы спасти его от тремора и стаи ледяных мурашек под кожей. Он сделал шаг и удивился тому, что жизнь не закончилась. Он всё ещё дышал и слышал биение собственного сердца, и он хотел, чтобы это закончилось, но лишь продолжал жадно ловить воздух ртом и выдыхать токсичный горький дым.       С момента смерти матери прошло около трёх дней, но Чес перестал воспринимать временные единицы и ощущал себя, будто очнулся в вакууме, а кто-то намеренно дёргал за ниточки, издеваясь над тем, что он остался живым и одиноким.       Для него не было испытания хуже, чем остаться без матери. Но самое страшное осуществилось наяву и пытаться забыться было бесполезно. Он понял это после первой бутылки джина, которая ударила в голову от горя и сделала каждое его движение размеренным, словно он чёртова балерина, оказавшаяся на льду. Она бы не растерялась, увидев перед собой трое судей с толстыми тетрадями для оценивания.       А у Чеса не осталось никого и ему было некому рассказать о том, как же он устал тянуть всё на своих тонких хрустальных плечах. Плащ и сигареты делали всё возможное, чтобы облегчить участь своего хозяина: но он чувствовал себя невидимкой, слепым безликим духом, брошенным и оставшимся жить на попечении собственных инстинктов. Он сделал шаг и, словно невесомый, оказался у моря.       Пляж был давно закрыт, а все шезлонги аккуратной кучей валялись у того самого забора: вокруг не было ни души и лишь плеск воды и её серебристое отражение играли в его серых глазах все мелодии любимой металлики.       Он небрежно упал на камни и опёрся подбородком на колени: так было уютнее и немного спокойнее, хотя это всё же не заглушало шумное биение его сердца. Чес безнадёжно прикрыл глаза, ожидая увидеть очередные кошмары, которые любезно подбросит ему подсознание, но вместо привычных слов он услышал лёгкую мелодию гитары и обернулся, чтобы найти неожиданный источник звука.       Позади он увидел стройного парня примерно своих лет. Его длинные пепельные волосы спадали на плечи и развеивались на ветру, а сам он осторожно перебирал пальцами по струнам белоснежной гитары, пытаясь подобрать идеальное для этой атмосферы звучание.       И выходило довольно неплохо: именно это лёгкое сентиментальное звучание лучше всего дополняло магию вечернего пляжа. Незнакомый парень посильнее натянул рукав нежно-голубого свитера, чтобы спрятать запястья от холода, а его голос едва ли не срывался на пение.       Чес отвернулся к морю, чтобы не смущать блондина пристальным взглядом, но тот продолжал смотреть в упор и прямо ему в затылок. Чес ощущал, что на него самым наглым образом пялится некто, с белоснежной гитарой, и стиснул зубы, и желания спросить: «Чего уставился?!» или: «Что, пара глаз лишняя?»       Совершенно не было, ведь он был буквально убит обстоятельствами и потому решил молча наслаждаться морем: его шум всегда успокаивал, и Чес часто приходил сюда в сложные моменты своей жизни, чтобы набраться сил и жить дальше. Блондин начал играть немного громче и увереннее.       Чес дрогнул: чувство музыкального перфекционизма перебило даже холод, ведь этот парень играл очень даже хорошо, а мелодия была очень знакомой, но панк всё никак не мог её вспомнить. Блондин уловил нотку сомнения в тишине и задумчивом взгляде посетителя пляжа и заиграл ещё громче и всё же тихо пропел:       You have what they don't             Your heart is true             So dry your tears        And let it shine through       Глаза Чеса увлажнились и на них моментально выступили слёзы, которые он весь последний час пытался держать в себе: слова из песни были очень трогательными и как нельзя лучше дополняли момент его непрерывной печали.       Он был тронут тем, как загадочный блондин умело исполнил отрывок одной из его самых любимых песен и в душе был бесконечно ему благодарен, но боялся сделать вид, что это действительно так.       Гитарист шумно встал и почти мгновенно оказался рядом с Чесом. Тот поднял на него взгляд и заметил самую широкую и лучезарную улыбку из всех, что он когда-либо видел: она была пугающей, но дьявольски обаятельной и располагающей к себе. Но его голубые глаза были так же пусты, как и у парня в плаще, и тот сразу отметил, что и в жизни загадочного блондина явно происходит нечто очень пугающее. — Добрый вечер. Я могу присесть? – голубоглазый старался задать вопрос, как можно тактичнее и даже опустил глаза вниз, чтобы не смущать своим выразительным взглядом будущего собеседника.       Чес стиснул зубы и еле слышно ответил: — Падай рядом, пока не передумал. — Ох, огромное спасибо, молодой человек! Хотя..я думаю, мы примерно одного возраста, но всё же воспитание обязывает обращаться уважительно. Кхм, меня зовут Себастьян, но Вы можете звать меня Глэм. Мне так гораздо привычнее. А как Ваше имя? — Зови меня Чеснок. Я сейчас точно такой же: сморщенный, сухой и явно не благоухаю: не могу себя заставить дойти до душа, сил совсем нет. Но, считай, что ты меня немного поддержал. — А? Это Вы о чём? — Глэм растеряно посмотрел на нового знакомого, будто бы пытаясь отыскать ответ в его влажных серых глазах. — Твоя песня. Она очень круто звучала, мне было чертовски плохо, но она меня немного воодушевила, так что, спасибо за импровизированный концерт, — равнодушно ответил Чес, всё же вложив в ответ частичку благодарности.       Глэм не на шутку смутился, когда услышал, что кто-то позволяет себе фамильярничать рядом с ним. Строгое воспитание давало о себе знать даже в общении с ровесниками и ему было странно осознавать, что можно обращаться к кому-то на «ты».       Но именно по ночам, когда он сбегал из дома и добирался до безлюдного пляжа, чтобы спокойно поиграть на любимом инструменте — он был самим собой и срывал все маски, навязанные родителями и всей родовой общиной «потомственных музыкантов».       Он был Глэмом: это прозвище отлично отражало его духовную составляющую: он хотел быть свободным от правил и рамок; хотел распускать волосы и видеть, как их ласкает ветер. Весь лоск аристократического рода Швагенвагенс казался ему бездушным наигранным театром, где каждый играет роль марионетки в единой системе лжи и лицемерия.       Идеальной семьёй они были лишь на картинке, а на самом деле всё обстояло куда страшнее: как только Ровд гасил последнюю люстру в доме — Глэм надевал любимый свитер небесного цвета и прятал за его длинными рукавами шрамы и давно запёкшуюся кровь, полученную от линейки отца.       Запястье его было бито не единожды, но его дух не был сломлен: ведь он всё же имел возможность наслаждаться звучанием гитары на безлюдном пляже и был рад появлению внезапного слушателя.       Чес не вызывал в нём чувства омерзения, даже несмотря на свой ветхий и жалкий вид. Песня оказалась, как нельзя кстати, и он подобрал не только идеальный ритм, но и момент, чтобы мелодия нашла отклик в самом сердце: именно этого он и желал, когда тренировался играть практически каждую ночь.       Он махнул блондинистой шевелюрой и волосы упали на плечи. Он совершенно без слов достал из небольшого рюкзака кашемировую накидку и обвил ею шею нового знакомого, едва касясь оголённых участков его кожи, чтобы в конец не смутить парня в плаще. Тот вздрогнул от прикосновения холодных длинных пальцев, но рук не убрал и лишь завтравленно кивнул в знак благодарности. — Вижу, Вы совсем замерзли, господин Чеснок. Могу поделиться с Вами моим зелёным чаем. Вот он, прямо в термосе! Совсем горяченький ещё, так Вам точно станет теплее. — Ну давай свой чай, чувак. Мне после алкашки сегодня – как родной зайдет, — с лёгкой усмешкой ответил Чес, и взял протянутую ему крышку от термоса, заменяющую кружку и сделал глоток. Ему мгновенно стало немного теплее, за что он ещё раз мысленно поблагодарил Глэма. — Буду рад, если оцените. Это мой секретный рецепт. Беру этот чудесный чай на каждую свою ночную вылазку по пляжу. Очень рад, что и Вы попробуете! – Глэм слегка улыбнулся и посмотрел на нового знакомого.       Тот жадно обхватывал кружку промёрзшими ладонями и пил горячий чай, согреваясь с каждой секундой все сильнее и сильнее. Он был уверен, что Вселенная решила удивить его в последний раз и подослала этого белокурого ангела, чтобы тот побыл рядом в последние мгновения его жизни. А между тем, на небе блеснула первая звезда.