За спиной

      Такое бывает редко. Когда опасность не дышит тебе в спину и появляется минутка остановиться, отдышаться, взглянуть вокруг. Кто там прячется за твоей спиной или за чьей спиной прячешься ты?       Постоянный адреналин, бегущий по венам, не лучший союзник, но и соперник он недостаточный. На тебя направляют ствол (в который раз за эту неделю), и ты думаешь не о том, как пуля просвистит в твои внутренности, ты судорожно шаришь взглядом вокруг: «Лена, где Лена?».       Постоянное стремление к опасности — это расстройство. И ты бы мог проконсультироваться у врача, но единственные врачи в твоем поле зрения — это судмедэкперт и криминалист. И не то, чтобы они были не сильны в психиатрии, но сдается, что их будничные пациенты на психику уже не жалуются. А вот тебя начинает подташнивать.       — Пацан, убери ствол. — Однажды тебе это надоедает, и ты пробуешь по-хорошему, без козыряния своим собственным пистолетом, ты пытаешься поговорить. Вдруг сегодня, в этот день, тебя хоть раз послушаются? Ты не глас правосудия, но что-то между.        — Пацан?.. — мальчик явно не в себе, его руки, сжимающие курок, ходуном ходят и он, как дом из трех поросят, только дунь, упадет. — Я не сделаю тебе ничего плохого, видишь?       Ты разворачиваешь к нему ладони, нутром вверх, демонстрируя, что ты безоружен. Куда, к черту, подевалась Брусникина?       По твоим расчетам (пусть ты и не математик) она должна была возникнуть минуты три назад из-за угла и бежать к тебе, наперерез Мухтару, но ни собаки, ни следователя в зоне видимости не наблюдалась.       Вот так, когда остаешься один, адреналин уже и не кажется таким вкусным.       — Давай, ну, клади пистолетик вот так, на землю… — елейным голосом тянешь ты, но пацан, едва разменявший двадцатку, ощетинивается:       — Я уже не ребенок, чтобы так со мной разговаривать! Руки вверх, — командует он.       Конечно, его пистолет наготове, только нажми на курок, и прозвучит выстрел, а твой собственный надежно спрятан в кобуре, натирающей плечи. Во дурак… Какой же дурак: совсем потерялся в своей погони. До определенного момента тебе везло, но оказаться вместе с неуравновешенным подростком с оружием, одному, на заброшенном складе — везеньем уже не назвать.       Ты поднимаешь руки, потому что что же делать еще? Конечно, можно кликнуть Мухтара, и он, если услышит, прибежит, но позвать его — это значить выдать с потрохами единственный шанс на спасение. И когда только они стали идти на дела одни, без подкрепления? Есть еще и Толик. Только вот незадача: он остался в машине, ждать их возвращения. Будь трижды проклята привычка полагаться на самого себя.       — Чего ты хочешь? — ты вспоминаешь, как учили вести переговоры с террористами. Нужно сохранять спокойствие, нужно быть убедительным, нужно обещать им дать то, что они требуют; но что нужно этому мальчишке? — Денег, хочешь? У меня есть в машине, давай я… — корпус замирает на полпути к разговору, и некстати опущенная рука зависает в воздухе.       Звучит выстрел, летит пуля и воздухом чиркает о рубашку. Нитки трещат.       — Стоять, я сказал! — у мальца идет из носа кровь, но сдаваться он явно не собирается. — Я хочу, чтобы ты заткнулся, и приволок сюда свою бабу! Ты что, думал, я вас не видел?       — Спокойно! — замирать под дулом пистолета уже входит в привычку, но какая-то эта привычка дурацкая. — Я здесь один.       — Заткнись! Я же шмальну, — предупреждает он, грозя пушкой. То, что стрельнуть кишка не тонка, он уже убедил, обойдемся без повторений. — Бабу! — надрывно повторяет он.       Он явно знает, с кем ты пришел. Он вас видел ровно за минуту до того, как вы разделились, и ты повернул за угол, наткнувшись на хмыря с дрожащими руками.        — Ленка, беги! — кричишь ты так громко, как только можешь. — Беги, он больной! — и даже если это последнее, что ты скажешь, сказать это нужно, потому что твой воспаленный и подсевший на опасность мозг наконец-то расставляет приоритеты. Даже если ты умрешь (а ты умрешь, когда-нибудь точно, так почему бы не сейчас?), она останется. Что угодно, лишь она сбежала. Что угодно, лишь бы спаслась. Потому что умирать в полуразрушенном сарае из-за собственной глупости это совсем не подходит Елене Владимировне. Она всегда была выше всех мимолетных баб и увлечений, длиною в ночь. Она была самой собой разумеющейся частью, и даже если он умрет, то пока останется она, все будет не зря.       Ты зажмуриваешься, но вместо звучащего выстрела слышишь голос, прорезающий тьму:       — Ах, ты… — малец с размазанной по лицу кровью удивлен, он едва ли находит слова: — Любишь ее, значит, да?       Ты теряешься, потому что ваши чувства назывались как угодно: работа, дружба, судьба, но никогда не любовью. И это слово, то самое, которое в сутки звучит примерно миллиард раз во всем мире, ударяет тебя наотмашь, будто сама Лена прописывает тебе заслуженную пощечину. Что, Колосов, ты все эти года был слеп?       — Получается, что люблю, — пораженно выдыхаешь ты. Как можно было не задумываться до тех пор, пока вы оказались в ловушке? Как можно было скрываться от очевидного? Как можно было до сих пор не сказать ей?..       — Я вот тоже любил, — сплевывает на землю паренек и плюхается на землю, шмыгает носом, усаживается по-турецки и бросает пистолет на пол, потом лезет в карман, тянется за сигаретой и закуривает. И тут самое время его повязать, пока он не передумал, но паренек начинает говорить: — Я вот тоже ее любил, да. Красивая она была, стройная, и смотрела на всех так по-королевски. А я-то дурак, думал, что у нас все взаимно, думал, что все по-настоящему. Я и квартиру продал, чтобы машину купить; и в банк работать устроился, и с матерью общаться перестал, потому что она ей не нравилась, а она что, представляешь? Спуталась с моим другом.       — И за это ты ее замочил? — спрашиваешь ты, присаживаясь рядом. Потому что потом мальцу вместо разговора по душам светят куча психиатрических экспертиз, дача показаний и всего того, что к искренности не располагает, но неотвратимо следует после убийства в квартире, доверху забитой наркотиками.       — Да… Да я так и не понял, ее ли я убил. Вроде когда убивал, она была, а как дергаться перестала, я глянул на лицо, а оно как-то совсем не похоже на мою Олю.       — Потому что это и не Оля была, — безжалостно бросаешь ты. — А Свиридова Анжела Константиновна, знаешь такую?       Паренек затягивается и стряхивает на пол дымящийся пепел:       — Никогда не знал.       Он продолжает курить, и в его глазах, полных печали вселенского масштаба, врывается понимание:       — Я так хотел ее любить, мою Олю, что в какой-то момент перестал отдавать себе отчет. А она никогда меня не любила, — вздыхает он.       Кеша с самого начала говорил, что главная опасность наркотиков в том, что трудно рассчитать дозу между той, что причиняет удовольствие, и той, что путает мир. Паренек пришел в себя ох как некстати: ширнулся бы с утра больше, так бы и видел до последнего в каждой встречной свою возлюбленную, даже в той, которая уже пять лет была замужем за его лучшим другом, и в той, которая принесла почту соседям, и даже в той, которая просто проходила мимо его подъезда.       — Она погибла пять лет назад, когда ты… Впрочем, неважно.       Из глаз паренька начинают течь слезы. Не хватало ему сказать: «Когда ты подсел на наркотики». Вместо этого паренек говорит сам, не пытаясь остановить водопад:       — Вот что любовь с нами делает, а? А у тебя как оно, братан?       Он смотрит в ожидании рассказа о том, как все плохо, какие женщины коварные существа. Он смотрит в ожидании объятий над забытом пистолетом, которые последуют за проникновенной беседой, но ничего этого не происходит, потому что ты говоришь:        — А у меня все не так, — и заметив в глазах собеседника разочарование, все-таки добавляешь: — Хотя в чем-то мы тоже с тобой похожи: она тоже у меня очень красивая, и стройная, и со взглядом этим своим королевским, только знаешь что? Я, в отличие от тебя, не видел того, что не было, я наоборот: не замечал то, что было. Она всегда была рядом, а я принимал это как должное. Она заботилась обо мне, и за руку меня брала так искренне, сжимая своими пальчиками, а я все свидания, свидания, знакомства… Эх…       — А что бы ты сейчас сказал ей, зная, что она тебя слышит? — у паренька был свой мир, навеянный препаратами, но в чем-то, самую малость, этот его мир был реальнее всего остального.       — Я бы сказал ей, — нужно откашляться и помпезно продолжить: — Елена Владимировна, я вас полюбил с первого взгляда, как только увидел. И напряжение, всегда царившее между нами, мне действительно нравится, но давайте уже встречаться по-настоящему, а не только на работе, потому что жизнь, она, знаете ли, коротка, — щелкнуть пальцами, демонстрируя тот выстрел, который совсем недавно просвистел совсем рядом, — А я бы хотел провести ее с вами.       Паренек склоняет голову и начинает смеяться чему-то своему.       И ты даже не успеваешь оторвать от него взгляд, как из-за стены, находящейся ровно за его спиной, медленно выходит Лена. В ее руках огромная арматура, по весу явно превосходящая ее саму, волосы растрепаны, и глаза тоже на мокром месте.       — А я все ждала момента, когда его треснуть, — оправдывается она, хлюпая носом. Ты улыбаешься.       — Ну вот, дождалась, — отвечаешь ты, имея в виду совсем не арматуру и сумасшедшего наркомана. — Так что скажете, Елена Владимировна?       И она точно понимает, о чем идет речь, бросает трубу и бежит к тебе. Отрепетированным движением ты ловишь ее и тянешь на себя, хотя и ожидал ее появления около десяти минут назад, но сейчас ты благодарен, что все сложилось именно так. Ее руки совсем обледенели, а щеки горят.       Сколько раз тебя ранили — ты уже похож на решето. Но эта пуля проходит навылет.       — Да, — говорит она, и ты сцеловываваешь ее слезы, когда в сарай врывается целая группа:       — Всем лежать, руки за голову, мордой в пол!       А рядом с подкреплением горло шагает Мухтар и Толик. И ты смотришь на них, на тех, кто стоят за твоей спиной и на тех, за чьей спиной стоишь ты, и понимаешь, что ты как никогда счастлив.