Колдун

Хёнджин снова приходит в сознание, уже не пытаясь понять, сколько времени прошло. Кровь приливает к голове, и ему становится плохо, мысли почти не формулируются. В чаше сознания только один вопрос, на который он пытается ответить: что произошло? На их деревню напали на закате. Крики, беготня, шум и стук копыт. Огромные сильные руки и чёрный силуэт, догнавший его на своём скакуне. Так это был не сон — он лежит на животе поперёк седла, ногами шевелит плохо, запястья тоже обмотаны верёвкой, как и лодыжки. Парень тихо стонет и поднимает голову, пытаясь оценить обстановку. Уже утро, они в каком-то лесу, среди столбов неспешно шагает ещё один воин на коне, и позади него такое же бессознательное тело. Это была девушка. Хёнджин уверен, что они забрали только молодых девиц, а мужчин, что стояли у них на пути, истребили. Но зачем им он? Джин шевелится, чем делает себе же хуже — оповещает наездника, что он проснулся, и тот кладёт тяжёлую ладонь на его поясницу и надавливает, чтобы он перестал дёргаться. Юноша расслабляется, но затем чувствует, как рука накрывает ягодицу и поглаживает её легонько. Ему становится всё ясно: не для потехи они пленника взяли, а с молодой девушкой перепутали. На теле-то ночнушка обычная по колено, с широкими рукавами. Волосы Хёнджина золотистые, блестящие при свете луны, гордой длиной ниже плеч опускаются. Фигуре и коже его все незамужние завидовали в деревне, смеясь, шутили, что он жениха себе найдёт раньше, чем они. И глаза его голубые, красивые, как два камня невиданных. А то он красоты своей не стеснялся — волосы длинные были признаком силы и безбедного положения, а взгляд и походка манящие умели к себе расположить. Сыграла с ним природа злую шутку, жить ему осталось до первого привала, а там всё и вскроется. Лучше бы на месте убили, ей богу. Кочевники всю ночь гнали, и толкуют они сейчас об остановке и о сборе «урожая». Толкуют на иранском, а Хёнджин знает только пару кочевых племён рядом с их поселением. Юэчжи — его отец часто ездил к ним торговать, за что получал поблажки и был у них в расположении, сына готовил на дальние поездки. У кого сила, у того и власть — попробуй теперь угадай, чем деревня заслужила таких нападок. Лошади тормозят, и Джин пытается сосчитать воинов на конях и понять, из какой стороны они приехали, куда гнать домой, но его претворяющееся спящее тело взваливают на плечо, а потом усаживают к бревну поваленного дерева, ко всем остальным. Проходит время, во время которого блондин с осунувшимся лицом выслушивает недоброжелателей, язвительно смеющихся от весёлых историй, произошедших в набеге. О том, как остры белые зубки девиц, как тонок их голосок во время плача и какие чистые слёзы, подобные горному ручью. И тела прелестные, которые взять не терпится. Хёнджину жалко девушек, которые достанутся негодяям на растерзание, смерть уже не кажется чем-то ужасным. Но если есть другой выход… Кучка спящих тел постепенно начинает шевелиться. Некоторые не сразу понимают, где находятся и что произошло. А когда доходит, начинаются вопросы, слёзы, просьбы отпустить. Сначала кочевники не обращали внимание на них, потом выслушивать вопли на неродном языке устали: пригрозили языки отрезать, если не замолкнут, и разбудили всех остальных. Вереница из одиннадцати девушек в ночных сорочках, в число которых вошёл искусно слившийся с толпой Хёнджин, предстала во всей красе у костра. Хван заметил одного воина, по одеянию отличавшегося, что говорило о его статусе. Он медленными шагами обошёл их всех, всматриваясь в лица, оценивая то, насколько тихо и послушно они сидели. Не повезло той, что сидела рядом с парнем — Лия, из соседского двора — всё ещё тряслась и пыталась унять плач. Главный подошёл к ней, грубо дёрнул за каштановые волосы вниз, чтобы рассмотреть поближе, ощутить запах страха, исходящего от девушки. У каждого человека этот запах был особенным. Она тут же замолкла, но дрожь унять никак не получалось, даже когда её отпустили и пошли дальше, поэтому Хёнджин придвинулся к ней ближе и накрыл её руки своими. Она узнала его. — Хёнджин? Тебя-то за что? — Шепнула непонимающе Лия. Ей стало чуточку легче хотя бы потому, что знакомый был очень хорошим другом, почти родным. — Ночью без разбора людей брали, вот и меня прихватили. Охотники… — Джин не хотел говорить прямо, что его приняли за девушку, ибо пострадает его достоинство. Однако его мягкая и спокойная натура сейчас откладывает его смерть, опасно, однако, кричать на весь лес, что у кочевников в глазах муть сплошная. — Ты не волнуйся, если будешь слушаться их, не перечить, то может пустят ко мне на могилу. — Замолкни, что за мысли? Их окликнули и, устремив яростный взгляд в их сторону, заставили замолчать. Они так и сделали, вот только Хёнджин не отпустил рук возлюбленной, только крепче их сжав. Главный вновь приблизился и обошёл вниманием блондина, опустившего взгляд. Прищурился любознательно, погладил блестящие волосы, заправив пряди за ухо. Открылась белая кожа, острый подбородок и нос, небесные глаза и пухлые губы. Лицом прелесть настоящая. Юношу грубо схватили за подбородок и заставили показать лицо получше. Мужчина внимательнее осмотрел его, вертя в разные стороны. Мужской бугорок на шее быстро бросился в глаза, и легенда о том, что Хван — всего лишь робкая подружка Лии, испарилась, являя кочевникам настоящую натуру пленника. — Поглядите-ка, какой алмаз, — усмехается он, хватая Хёнджина за горло и ставя того на ноги. Парень хватается за его руку, пытаясь равновесие на опутанных ногах удержать и хватку ослабить. Смотрит жалобно, жить-то хочется. — Такой сладкий, что, боюсь, наизнанку вывернет, если попробую его на вкус. — Пощадите, я пригожусь, — хрипит Джин, удерживая с воином зрительный контакт. От него не скрылось удивление того по поводу знания языка. — Что же ты умеешь, мальчик? — Он всё-таки замешкался, интересно было послушать, что предложит такое создание. — Лекарь. Бабушка ведьмой была, всю деревню лечила, перед смертью силу мне завещала. Убьёте, и наши Боги ваших покарают. Подарите жизнь — обрадуете царя, что обеспечили процветание народа на долгие годы. Наверное, в ту минуту жизнь парня была на волоске и правда зависела от этих людей, потому что в порыве этого наваждения Хёнджин наплёл такого, чего сам от себя не ожидал, но вида не подал. Какой лекарь? Он знает только то, грибы с красной шляпкой есть нельзя. Потомок ведьмы? Он не до конца знает этот народ, его и сжечь могут, за колдовство. Но страхи миновали, когда главный отпустил его и приказал следить пристально, до самого приезда в царство. Плохо поверил, но перестраховался: после приёма пищи с помощью хлопковых обрезков лишил зрения и речи, чтобы колдун магическим взглядом или словом лесную утварь себе не подчинил. А то нападёт на них стая волков, с глазами, как у этого парня, и растерзает. Боязно. Поехал златовласый с главарём. Хёнджин, крепко привязанный спиной к мощной спине наездника, не видел, но понимал это — пленник он потенциально ценный, даже опасный, держать его лучше при себе. Слышал он, что до царства недолго — день с небольшим. Все накормлены, напоены, остановок будет меньше. Обидно было только то, что он не мог видеть, как они едут, лишь замечал, с какой стороны солнце, что было тоже полезным знанием. У народа Юэчжи раньше пристанища не было, но позже население возросло, мощь полнилась, появилась нужда в государстве. Неподалёку от деревень, которые он захватили, было основано царство, со своей культурой и традициями, армией, которая собирала дань. Отец по приезде рассказывал ему, каков был их царь — старый и мудрый, а потому все обязаны были выказывать ему уважение. Хворал в преклонном возрасте, как все поди, вот и везут сейчас Хёнджина к нему. А Хёнджин ему вряд ли поможет, будет рад, если смерть ускорит — нечего приказывать на другие народы нападать да девушек воровать. * После дороги уставшими были все — от воинов до лошадей, не говоря уж про пленников, не привыкших к такой тряске. Некоторых воротило, как только их с седла спустили. Во дворец не повели, вместо этого Хван увидал большой, но неглубокий пруд, когда повязку с кляпом сняли. Разумеется, в таком плачевном виде все они перед царём не могли предстать, поэтому главный через Джина приказал всем мыться. Одежду с тел сорвали, пристально рассматривали. Хёнджин, насколько мог, стоял поодаль от обнажённых девушек и смотрел на воду, но даже там в отражении иногда мелькали нагие образы, вводящие в жуткое смущение и стыд. Тогда он решил просто закрыть глаза, ведь среди них была ещё и Лия. Воины лишь смеялись над его юношеской реакцией. Пусть смеются, пусть лучше над ним, чем слышать мерзкие фразы про голых девушек и восхищённые фантазии о том, как именно каждый из них провёл бы ночь с конкретной чужеземкой. В одежду хоть переодели нормальную — под стать погоде и полу, что не менее важно. Женщин в женское, Хёнджина — в мужское. Свободные штаны были слишком длинные, пришлось подворачивать, а рубаха была в пору, только непривычно с глубоким вырезом ходить: их рубахи не одевались через голову, а запахивались и обвязывались поясом. Босым его не оставили, дали сандалии, чтобы по камням спокойно идти и не отставать. Его остановили, не пустив в главный зал, и приставили другую охрану. Оставалось только гадать, что будет с девушками, кому их отдадут. Если в слуги определят, то издеваться будут, а если наложницами сделают, жизнь будет не так уж и плоха. Блондин встрепенулся, когда двери со скрипом распахнулись, и он увидел, как каждую плачущую девушку ведёт один из воинов. Они слабо упираются и явно показывают своё нежелание идти с ними. Кочевникам пожаловали их, как трофеи. Лия позвала на помощь Хёнджина, но тот не смог ничего сделать — только потянулся хотя бы обнять в последний раз, как его одёрнули назад, волоча к государю. * Минхо сегодня на своём троне, откровенно говоря, скучал. В честь этого прислуга всегда находится в крайне напряжённом состоянии, потому что недовольный царь своим взглядом сможет в один миг порчу навести на человека и его род — такие слухи по дворцу ходили. Даже прибытие отряда с «гостинцами» его никак не развлекло. Воинов своих он уважал, на девушек мельком глянул, да и раздал за заслуги. Те, как голуби на крошки хлеба, бросились на них, бедных и несчастных, от родного дома оторванных. Ничего, может, и заживут лучше прежнего. Но интерес появился тогда, когда объявили о ещё одном пленнике с той деревни. Сказали готовиться либо смеяться, либо бояться, потому что паренёк невиданной внешности на иранском говорит и утверждает, что является ведьминым потомком, искусству врачевания обученным. Хёнджин сначала застыл перед ним удивлённо, явно ожидая какого-то другого человека на царском троне, а потом тут же опустил взгляд, вспомнив про манеры. Лишь на пару секунд Ли узрел эти прекрасные глаза. Сочетание двух голубых озёр и золотой пшеницы настолько редкое среди их народа, что парень выглядит белой вороной, сильно выделяется из общей толпы. В нём было всё хорошо, от макушки до пят. В чертах лица не было даже намёка на грубость — прекрасное божество, спустившееся на землю. Минхо знает свою власть над ним, но чувствует, что познает высшую слабость, когда коснётся его. В тронном зале воцарилось молчание, вызванное глубокими думами царя, который всё никак не мог наглядеться на пленника, со всех сторон обходя с особой осторожностью. Это не было похоже на хищника, заманившего добычу в ловушку, это было похоже на любознательного человека, рассматривающего невиданное зверьё. — У колдуна есть имя? — Как можно равнодушнее поинтересовался Минхо, дабы соответствовать своему статусу. — Хёнджин. — Хван выговорил имя чётко, стараясь меньше нервничать, подол рубашки теребил. — Посмотри на меня, Хёнджин. — Минхо выполнения приказа не дождался, сам его подбородок аккуратно поднял, являя себе тот самый взгляд. Жалко, что голову ему не отрубишь, ведь вся красота тогда увянет, как у срезанной розы. — Что умеешь? — Вам уже сказали, что я умею, — растерянно пробормотал Джин, на что большой палец царя огладил нижнюю губу, непонятно на что намекая. — Я спросил у тебя. — Мужчина просто хочет услышать его голос и заодно понять, врёт парень или нет. Хёнджин почти повторил всё то, что про него толковали, слово в слово, но уже не так уверенно, как перед своей казнью. Тихо, но всё равно слышно: робкий бархатистый голосок разошёлся по залу, напугав этим своего хозяина. Минхо позволял разглядеть себя, насмотреться и налюбоваться сполна своим новым царём, господином. Надолго ли, накоротко ли — брюнет его мигом жизни лишит за враньё, а до тех пор он в его власти. Он поверил его словам, судя по снисходительному кивку, и приказал отвести мага к своему конюху, который захворал с недавнего времени. Джина эта задача бросила в жар, ведь не умеет он врачевать! А если за его действиями будут следить другие лекари? Обман вскроется, и это уже будет хуже притворства юной девой. Но в прошлый раз он как-то выкрутился, значит сейчас нужно снова думать и думать хорошенько. Привели его к конюху при дворце незамедлительно. Старик был не преклонных лет, но намного старше него, и как-то жалко стало: блондин сейчас не то сотворит, скашеварит, а тот кони двинет раньше времени. Оба умрут. Собрался с мыслями перед лежащим на постели, но находившимся в сознании, и попросил большую тару с чистой питьевой водой. Настолько большую, насколько можно. Конюх чуть испугался незнакомого мальчишки, но ничего не сказал — воля царя, по всей видимости, ей перечить нельзя. Парень чужестранец не только из-за внешности, но и ломаного иранского, на котором говорил скудно. Но всё же диалог какой-никакой получился, голубоглазый показался ему не таким плохим. Зла не желает уж точно. Воду принесли, и Хёнджин опустил закатанную по рукав руку в маленькую бочку и начал помешивать, «заговаривая»: лепетал полушёпотом все родные слова, что в голову приходили, даже губительную ситуацию бранно описать успел, выговорившись. Легче не стало, но зрители, рты разинувши, смотрели заворожённо, а потом ещё долго перешёптывались — боялись, вдруг колдун и их заговорил. Для завершённости и зрелищности обряда легонько брызнул «волшебной водой» в больного и сказал пить весь день, постараться выпить до дна к вечеру. Гарантий не давал, но выглядел уверенно — не то, что перед государем. Минхо каждый раз заставляет его ноги дрожать, голос предательски садится, а всё существо хочет видеться с царём как можно реже. Заперли Хвана в какой-то гостевой комнате дворца, господин, как грозный надзиратель, к нему больше не являлся, так что парень смог в тишине успокоить свою душу молитвой: встал на колени перед кроватью и приложился лицом к постели, тяжёлые мысли сами просились улечься. Впервые, однако, молился, да ещё и не за себя, а за какого-то конюха. Решил, что от воды хуже не станет, хоть здесь совесть чиста. Можно ли считать, что это его последняя ночь? * Утром Хёнджина буквально вытащили из постели и босым, в распахнутой рубашке за оба локтя повели незнамо куда. Всё, думает, настал мой час — причитает на родном языке, чтобы смиловались, дали второй шанс, но все слова тут же проглотил при виде царя: Минхо был уже в другом обличии, более простом, но парадном. Особенность власти такая — никогда нищие тряпки не носить. Резные узоры на длинном платье в пол вышиты в спокойных цветах. Белый и голубой отображали истинное настроение мужчины, чей взгляд был холодный, как на дальнем севере. Именно так выглядит его палач, этим, наверное, стоит гордиться. Джин упал ему в ноги, вспоминая фразы, которые пробудят жалость Минхо. Хотя, где там жалость? Царь как скала пустая, из тёмных пещер которой того и глядишь ядовитые змеи выпрыгнуть могут. — Конюх выздоровел. Выражаю свою благодарность. Хван успокоился вмиг. Монотонно произнесённые фразы из уст мужчины слышались обыденно и равнодушно, но ощущались, как то, что спасло парню жизнь. Так и было, собственно. На сердце отлегло настолько, что дыхание выровнялось само собой, а голова чуть кругом пошла. С ума сойти. Его вновь поставили на ноги, ведь с ним ещё не закончили. — Выйдите. — Минхо махнул слугам, и те спешно удалились, оставив их наедине. Царь взял его за руку, любопытно её рассматривая. Такая лёгкая и нежная, как у девушки. — Знаю, Хёнджин, что не станут тебе родными эти края, но воля моя такова, и ты не в праве её ослушаться. Я хочу тебя. — Ли посмотрел на него, уловив нотки замешательства в глазах напротив. Блондин слишком был занят осмыслением происходящего, поэтому болезненно зашипел и коротко вскрикнул от неожиданности — остриё кинжала прошлось по левой ладони, из глубокой раны потекла кровь. Минхо сделал то же самое со своей, а затем их порезы соприкоснулись, соединяя потоки крови и рождая новые смешанные капли. Джин, явно не знакомый с такими обрядами, испугался сильно, часто задышал, пытаясь неприятное прикосновение разорвать, но держали его крепко. — З-зачем это? — Терпя боль, интересуется он. — Клятва верности своему царю. Отныне всё твоё существо принадлежит мне. — В очах его Хёнджин яркую вспышку замечает, не нравится она ему. — Обещай, колдун, что не причинишь мне и моему народу вреда, или умирать будешь медленно, а после смерти не найти тебе покоя. Я не слышу. Угрозы были что надо, руку сжимал он с силой, не отпуская до тех пор, пока парень не вымолвил заветное «клянусь». На полу растеклась лужица крови, мелкие брызги от капель прекратились, потому что раны были тут же обвязаны обрезками ткани. Хван глядел на окровавленную руку и пол с отвращением, как на жертвоприношение, вдыхал этот запах, впитавшийся не только в пол, но и в душу парня. Больше Хёнджин не смог ничего ему сказать или спросить, потому что его снова повели обратно в свою комнату. Не совсем повели: сопроводили его молодые девушки-служанки, которые бережно раздели, искупали в тёплой ванне, смыв все остатки крови. Пояснили — господин такого шрама от его кинжала не всех удостаивает, гордиться он должен. — Тем более, Вы же колдун, на Вас рана быстро затянется, — мило улыбнулась одна. Он скромно закивал и самостоятельно наложил чистую повязку. После купания ему должны были чистую одежду дать и по своим делам уйти, но в руках одной девицы он заметил цепь с тонкими браслетами. Вопрошал долго, но всё же окольцевало серебряное «украшение» его щиколотки. Далеко убежать теперь он не сможет. Как ни старайся, на лошадь не сядешь, через забор не перелезешь, звон металла оповещением будет. И чтобы скрыть эти оковы, блондину приходилось носить только длинную чёрную юбку в пол с рубашкой, а поверх — исшитый узорами яркий золотистый халат. Выглядит теперь он богато, под стать двору, но какой в этом толк, если он настоящий узник здесь? Был бы он настоящим магом, умертвил бы царя и всех воинов его, и ускакал домой, к семье любимой и свободе ценной.