Колдун

Дни лететь как можно стремительнее отказываются, заставляя блондина проживать от рассвета до заката, как от весны до осени. Он был слишком нетерпелив — Минхо ему в любви каждый раз признавался, за руки к себе тянул, говорил, что тот сдастся в скором времени и примет его симпатию. Но Хёнджин был уверен в своём решении: он сбежит от этого человека либо в родные земли, либо на тот свет, не побоится. Уж лучше, чем позорно подставляться под ласки господина. Терпения ждать отъезда Ли не хватило, поэтому он не выдержал: он чувствует, как покрывается позором в глазах других людей во дворце, которые не знают ничего, но стыд настолько велик, что ему снится, как его бранными и непристойными словами окликают, а он на инстинктах голову в сторону голосов поворачивает, потому что прозвища принимает, не принять не может. Он так и остался лекарем, даже цепи больше не звенят под ногами, потому что Ли ему доверять начал, дал полную свободу, но душу так и не отпустил. Сколько бы Хёнджин не показывал свою печаль и неподдельную боль, Минхо его уговаривал насильно заставить себя думать по-другому, мыслить в сторону света, но Джин вокруг себя лишь темноту видит, да и стремиться куда-то сил нет. — Не делай так больше, умоляю, — тихо выпрашивает царь, уже беспокоясь за него, ведь впервые Хёнджину удалось обратить на себя внимание: красная полоса на горле и пустые глаза, в которых когда-то голубое море плескалось, сейчас же — высохшие кратеры, и слёзы им не помогают больше. Он пытался повеситься у себя в комнате, но вовремя подоспевшая охрана его остановила. — Твоя жизнь принадлежит мне. Ты не имеешь право на неё покушаться. Свет мой… Он ищет тепло и сияние вокруг этой свечи, которая погасает из-за него же. Как он не поймёт, что поцелуи его, пытающиеся залечить тонкий синяк, проходящие цепочкой до скулы, щеки и заканчивающиеся губами, только больнее делают, обжигают, не принося никакого удовольствия? Блондин ночи с ним терпит, отныне его без присмотра ни на минуту не оставляют, задаривая вещами редкими, словами мягкими и ласками, не рушащими его тело. В такие моменты Минхо особенно кажется, что парень расцветает, уходит в забытье, отпускает себя и свободно в его руку толкается. Только так его приучить можно не смотреть на государя с болью и укором. Ли даёт ему отдохнуть от его присутствия несколько дней, сообщив, что отправляется в поход. Куда — не сказал, но это не было важно для Джина. Важно, что приедет он нескоро, дорога дальняя. С собой его не возьмут, оставят во дворце, и просят не скучать, пересмотреть свои взгляды и отношение к царю. Хёнджин этим моментом воспользуется, как последним шансом домой попасть. С конюхом он сговорился, тот ему лучшую лошадь выделил и даже согласился проклятым притвориться: парень историю задумал, мол, ворвался он в конюшню, бедного мужчину с помощью символа, начертанного чёрной сажей, и заклинания мощного на вечное несчастье и недомогание обрёк, а сам сбежал. Охрану подкупать даже не пришлось, достаточно было просто напугать, и вот он уже помчался налегке в ночь, когда его не видно. Пока его хватится Минхо и отправит гонца или же сам сорвётся, будет уже поздно, он скроется. Пожалел, что провизии мало взял — первое поселение только через полтора суток появилось на горизонте, но Джин лошадь больше пожалел, чем себя — гнать бы ещё ночь, но боится, что конь не пойдёт дальше, не выдержит. Чуть-чуть до дома осталось, понял он, узнав культуру и родной язык. И добрые люди за своего приняли, не остались равнодушными: небольшая семья, жившая на окраине села приняла уставшего путника, накормила и приютила на время, а Хван историей поделился, как сбежал из неугодного царства, воины которого его похитили и заставили работать. Всей правды не раскрывал, чтобы не приняли за грязного наложника, и спросил в какую сторону путь держать до родного села. Женщина, услышав знакомое название деревни, горько на него посмотрела, прогнала ребятишек из комнаты и рассказала ему, что место его родное выжжено дотла. Ни жилого дома не осталось, там трава по сей день не растёт, один пепел. С последней надеждой Хёнджин назвал свою фамилию и спросил, знает ли она, что с людьми случилось. Ему ничего не ответили, покачав головой. Минхо его дом загубил, семью в бега либо на смерть отправил. И молчал строго, чтобы заслужить его доверие и любовь. Теперь он лишь смерть от рук Хёнджина заслуживает. В этот момент ему уже осточертело бояться и трястись под ним, тоска по дому сменилась на гнев и желание отомстить. Он знает, что придётся снова подобраться ближе, но для этого вернуться надо и попросить прощения за свой побег, который уже раскрыли, небось. Хёнджин еле переночевал, пытаясь набраться сил перед дорогой, но тревога продолжала высасывать из него последнее. Он терпел, больше не мог себе позволить слабость, у него есть ум, а если нашёлся ум, то найдётся и расчётливость. * Ранним утром всё поселение, ставшее пристанищем и убежищем для Джина, было поднято шумным топотом копыт, который не знаменовал ничего хорошего. Юэчжи вторглись на территорию, как к себе домой, и никто не был в праве прогнать их — слишком много крови прольётся. — Ах, ты проклятое дитя! Почему не сказал, что за тобой хвост? — Кричала женщина, что приютила Хёнджина в своём доме, который теперь мишенью станет из-за златовласого отродья. Хван оправдывался, сам не знал, что приедут, молил не выдавать. Царь в гневе неясно что натворит, может при людях его на смех поднять, объявив о том, что желает своего любовника назад в постель. Пусть возвращается, а парень тихо следом поедет, желательно во дворец тайком проберётся и придушит змею, что ядом дурманящим его опаивала, заставляла прогнуться, раствориться в ощущениях и чувствах, что ему дарят. Только чувства ему эти не нужны были никогда. Минхо сам приехал с частью своих воинов. Зоркий глаз быстро приметил знакомую лошадь, которую спрятать даже не попытались. Не знал, что его найдут, значит. Мужчина правда зол, но спокоен как никогда: слез со своего скакуна и усмехнулся, огибая взглядом народ, столпившийся перед ним. Он знал, в каком доме прячется его Свет, но вида не подавал. — Я хочу, чтобы тот, кто на крови поклялся служить мне, вышел сам. Или я обрекаю деревню на гибель. — Голос его звучит со всех углов, звонко и грозно, предупреждая, что на уступки он идти не собирается. Хозяйка дома иранским не владела, но глупой не была, успела только обернуться, чтобы вытащить заблудшего путника, принёсшего беду, на улицу и выдать царю, но Хёнджин уже стоял на пороге, сверля холодным взглядом Минхо, молча посылая проклятия на того, кто лишил его дома и семьи. Для них двоих всё остальное было не так важно. Ли отыскал его, этого было достаточно. Осталось вернуть, а каким образом, он уже придумал. — Хозяйка, хочу попросить лишь одно для этого молодого господина, — начинает Минхо, не сводя хитрого взгляда с блондина. — Найдите ему самую удобную обувь. Женщина нахмурилась и замешкалась, но Хёнджин перевёл всё слово в слово, не понимая, к чему клонит Ли. Спорить с воеводой не стали, быстро всё сделали, любопытно созерцая, как брюнет спокойно просит Джина переобуться. Парня эта просьба нагнетает, но деваться некуда. Только он выпрямился — воины Минхо тут же привели его к нему и привязали за руки к длинной верёвке, конец которой вёл к седлу лошади государя. Испуг парня очень позабавил Ли, и это всё, чего он добивался. Волочь за собой всю дорогу до привала он не собирается, но вымотать его было бы неплохо. Хёнджин до конца не верил, что он собирается тащить его вот так, пока лошадь чуть не перешла на галоп. После побега он и так не восстановился, ещё и пылью от копыт дышал — запыхался быстро, начал спотыкаться. Но молчал, молчал упорно, терпя такое отношение, и втайне мечтал умереть на этой дороге. Смерть, увы, его так и не настигла, потому что над ним сжалились и посадили изнеможённое тело позади себя. Привал был близко. Палатку главного было видно издалека, Минхо заволок его внутрь самостоятельно, но был очень удивлён, когда не встретил сопротивление изголодавшемуся поцелую. — У меня нет больше дома, кроме Вашего, — заключает Джин, стараясь вызвать его милость, пытается играть брошенного птенца, глупого, которого нужно приютить, заново научить правилам. Минхо вроде ведётся, шепча в губы о том, что безумно скучал, волосы спутанные пальцами расчёсывает и раздевает, оголяя плечи и спину. — Рад, что ты это запомнил, но бегать всё равно придётся отучить, — равнодушно заявляет Ли, расправляя свой кожаный хлыст, который прятал за поясом. Хёнджин отшатывается от него, пытаясь прикрыться, но далеко уйти всё рано не получается — хлыст длинный, достанет легко до рук, бёдер и особенно спины. Бил мужчина в полсилы, пока Хван на одеялах лежал, свернувшись калачиком, вскрикивая от каждого удара, но пара кровоточащих рубцов всё же осталась, даже украшая белую кожу. Оставшаяся одежда подальше отбрасывается, разогретое лёгкой пыткой тело Джина встречается с прохладными простынями и подушками, принося облегчение, а вскоре над ним нависает брюнет, уже искушённый взаимными поцелуями и податливостью, которой добился. Хёнджин себя отпускает, всё думая, каким образом ему удастся убить царя, а ему удастся. Он не посмотрит на народ, не посмотрит на дворец — потеря за потерю, у него есть это право. Они никогда так не совокуплялись. Минхо, верящий в то, что мальчик принял свою участь и полюбил его, старается сделать как можно приятнее, осыпая комплиментами, а Хёнджин уже точит нож, проверяя его на остроту, подаваясь вперёд, сплетаясь в одно целое со своим врагом, чтобы получше выведать его слабые места. — Никакой ты не лекарь и не колдун, — произносит он, плавно, но размеренно толкаясь в него, глядя в глаза с усмешкой. Он знал всё с самого начала. А что есть на самом деле колдовство? Управлять людьми с помощью слова, иметь над ними власть. Джин не отвечает и не оправдывается, в лице не меняется, как бы спрашивая: «И что же дальше?». — Ты солгал мне, а за это положено язык отрезать, — Ли вновь пытается запугать, но блондин в таком отчуждении, что не реагирует на провокации. — Вы полюбили мой образ, полюбили моё поведение. Полюбили моё тело. Меня. Голос мой Вы тоже полюбили. Вы не посмеете, а если посмеете, то пожалеете. — А ты меня любишь? — Не заставляйте меня отвечать на этот вопрос. Я не хочу Вам врать, скажу истину. И если скажу, умрёт чья-то гордость. — Твоя гордость давно мертва. Ты полностью мой. И Хёнджин вновь не отвечает, позволяя мужчине решать всё за него, додумывать свой сценарий. Минхо останется при своих мыслях, которые никогда не оставят его в покое, будут витать вокруг парня, который не ответит ему взаимностью. Из уст не прольётся сладкая и искренняя фраза, потому что не существует её и никогда не существовало, не суждено было ей родиться после всего того, что Джину сделали. Сердце царя ныне в его руках, и он проткнёт его насквозь, рано или поздно.