СОБОР. КНИГА III. ☨ СОТВОРИ ГОСПОДА НА КОСТЯХ ☨

— О чём мечтаешь, Джеки? Я сидел на корточках спиной к маленькому заборчику вокруг нашего дома и рвал подорожник на мелкие кусочки. Лоуренс направлялся к школе, но остановился, увидев меня. — О будущем. О чём же ещё можно мечтать? — И какое оно? — Подвластное мне. — Да, — мундштук курительной трубки стукнулся о передние зубы, — мы сами решаем своё будущее. Лоуренс ушёл наводить порядок в школе. Пока у детей каникулы, кабинеты завалены оставшимися запасами после зимы, но наступила весна, пора расчищать и освобождать места для учёбы. А пойдёт ли кто-нибудь учиться? Что вы знаете о Чуме? Я нашёл Баллеров у бани. Присцилла купала Геллу, Калеб укачивал Фиель в подвесной люльке. — О-о, какие люди! — заорал морячок. Я положил палец к губам и показал на младенца. — А? Не-е-е! Она не спит. Это я так её развлекаю. Я увидел улыбающуюся кроху. А девочка похожа и на мать, и на отца. — Как вы? — оглядел семью. — Нам вот-вот три месяца, — Калеб взял маленькую ручку дочери и помахал мне. — Добро. — Добро, — повторил Калеб и заржал. Я видел Офелию несколько раз, но старался её не разглядывать, всё-таки как-то некультурно, но всякий раз меня кое-что удивляло в ней. — Можно спросить? Это по поводу Фиель. — Чё надо, бритоголовый? Жениться хочешь? Рановато. Потерпи лет семнадцать, но это не точно, я ещё подумаю. Присцилла посмотрела на Калеба: — Не слушай его, Джек. Спрашивай, что хочешь. — Какого цвета глаза у Офелии? — А-а-а-а, тоже прочухал эту фишку? Я недоумённо посмотрел на Калеба. — У Фиель глаза меняют цвет, — объяснила Присцилла, — то они карие, то — тёмно-синие. — Короче, то как у Циллочки, то как у меня. В зависимости от того, на кого хочет быть похожа дочка. Офелия похожа и на мать, и на отца. — Слушай, Калеб, а когда мы будем засеивать пшеничное поле? — Бля-я-я-я! — синие глаза вылезли на нос. — Точняк! Я и забыл совсем о поле! — Сегодня хорошая погода, а завтра Пасха, а послезавтра уже апрель. Калеб посмотрел на Присциллу: — Который час? Она взяла на руки Геллу и взглянула на солнце: — Начало двенадцатого. — Солнышко, надо сегодня засеять поле. Потом будет поздно. Ты сидишь с дитями, а я пошёл заниматься делами с Джеком, — Калеб достал из люльки Фиельку. — А идите вчетвером на поле. Ты будешь сидеть с девочками, а Присцилла сеять, — я зашептал ему на ухо. — Это же бабское занятие. А так вроде и ты будешь при делах. — О-о, я только «за», — призналась Присцилла. — А то всё дети да дети, дайте мне уже чем-нибудь другим заняться! — Ебать, ты головатый, Джек, — Калеб ступил на тропинку к дому. — Пойдём! — Э-э-э-э, нет. Это бабское дело. Я лучше тебе соберу команду! Команду адмиралу Калебу и капитану Присцилле! — Добро! — парень с серьгой в ухе поднял большой палец. Первые в списке. От одного дома к другому бегали близнецы Безу: Леона догоняла Георга. — Эй, ребят, — я окликнул их, — там собираются засеивать новое пшеничное поле. Поможете? Леона кивнула, а Георг покачал головой. — Ты любишь бегать, Георг, верно? Как раз побегаешь по полю, а сестра немного отдохнёт от тебя. Ты мелкий и ловкий — это огромный плюс. Покажешь себя перед друзьями во всей красе, а Леона пообщается с подружками. Недоразвитый начал издавать странные звуки, а сестра ему что-то отвечала на своём. В конечном итоге Георг согласился. — И позовите с собой маму и дядю. Взрослые тоже нужны. Юродивых нельзя трогать. Вторые в списке. Брутус вывел корову из хлева пощипать травку на переднем дворе. — Да сюда иди! — здоровяк тащил животное за рога. — Сюда! Вот здесь вкусно! Вот здесь, — он показал на траву впереди себя, — можно и есть, и срать, а там, — ткнул на крыльцо, — нельзя! — Это же тебе не собака! — Они как люди. Понимают всё. — Калеб собирает общинников на засев поля. — О-о, я не буду ковыряться в земле! — Там будет Флоранс. Корова замычала. Брутус изменился в лице. — Куда, говоришь, надо топать? На новое поле? — Будь самим собой с ней. Она по уши в тебя влюблена. Флоранс занималась уборкой в доме — вытряхивала ковры на улице. — Не хочешь сменить вид деятельности? — Отдохнуть? Да, было бы неплохо, а то у меня уже руки отваливаются. — Баллеры решили заняться пшеничным полем. — Баллеры? Скорее, Присцилла, чем Калеб. — Не знаю, не знаю. Они вроде всей семьёй пойдут. — Может, это предлог? Они хотят уединиться, поэтому отходят от общины. — С Брутусом не уединишься. При имени возлюбленного Флоранс выронила уголок ковра. — Кстати, что у тебя с ним? — С кем? — она косила под дурочку. — С Омалем? Ничего. — А мне показалось, что на прошлой неделе во время игры в бутылочку ты хорошенько его поцеловала. Не с языком, конечно, но ваши губы так романтично сплелись, что мне даже понравилось наблюдать за вами. — Говоришь, Брутус тоже пойдёт на поле? — Дай ему шанс, цветочек. Он очень тебя любит. Третьи в списке. Тит Салливан сидел в кресле у крыльца. Ник вытащил старое кресло для парализованного три недели назад. — Греешься? — Загораю, — старик подвигал головой, шляпа свалилась на колени. — Я нашёл тебе хорошее место для загара. Твой голос в семье значим? — Хоть я и парализован от плеч до пят, но жена с дочкой меня слушаются. — Важно не тело, Тит, а то, что значит твоё положение в общине. Мучеников нельзя трогать. Четвёртые в списке. Альфред и Филлис вытаскивали из сарая стол для ежемесячных записей обследований. — Ой, Альфи, я здоров, у меня ничего не болит. Можно пропустить обследование? — Ага, а потом через два дня придёшь и пожалуешься на болячку. А всё, а надо было раньше! — Филлис, не ворчи, — Альфред выпрямлял ножки стола. — Своим гнусавым голосом ты разбудишь Гросса. — Задолбала меня твоя курица! — Не хотите прогуляться? — я привлёк внимание доктора и медсестры. — На что намекаешь, шнырь? — Филлис сдвинула брови. Я посмотрел на яркое солнце: — Сегодня отличная погода. Отличная, чтобы побыть всем вместе: с любимыми, с друзьями… с любимыми друзьями. Пятые в списке. Джером лежал в гамаке и читал книгу. — Это правда, что ты не посещаешь физру у Калеба? Рыжий мальчик положил раскрытую книжку на грудь: — Я не посещаю общую физру, но Калеб даёт мне отдельные уроки. Он учит качать пресс, отжиматься и подтягиваться. Бегаю я совсем немного, больше хожу по лесу. — Калеб делает из тебя мужчину? — Я попросил его, а он согласился. Со мной роцкер отдыхает от своих девчонок. — Роцкер? — Баллер любит рок. — Ты давно был на цветочном поле? — Очень. Я услышал сожаление и горевание. Рыжие веснушки на лице покрылись мраком. Самый яркий мальчик общины нырнул с головой на дьявольскую глубину. — Никогда не теряйся в общине. Будь всегда выделяющимся. Шестые в списке. Мариус Шиме пекла хлеб к завтрашней Пасхе, а Нера ей помогала. Что делал Оскар? Сидел на чердаке в одиночестве. — Тебе нужна помощь? — Нет, спасибо. У меня своя помощница, — мать с нежностью посмотрела на дочь. — Вы очень похожи. Меня всегда это поражало. — Нера не повторит мою судьбу. Мариус достала испечённый хлеб, и я всё-таки помог ей: забрал выпечку и поставил на крыльцо остывать. — Что он делает на чердаке? — Думает. — О чём? Мариус отвернулась. Я коснулся золотого браслета на её правом плече. — Какую судьбу ты бы хотела дочери? — Чтобы она вышла замуж за любимого человека. Любить одного единственного мужчину и умереть с ним в один день, — Мариус положила ладонь мне на щёку. — Ни о чём не сожалеть и никогда не плакать по вечерам. — Он пойдёт на поле и будет смотреть на тебя. Его пленила цыганская красота. Пожалуйста, сделай всё возможное, чтобы твоя дочь была счастлива. Позволь Нере быть с Фронто до самой смерти. Седьмые в списке. Лоуренс Тауншенд ругался на пасеке: — Ай, чёрт! За что?! — Кусачие? — Гадины этакие! Каждый раз жалят! — голос пчеловода искажён маской в сеточку. — А вот отца моего никогда не трогали, разрешали себя гладить. — Фронто пойдёт по твоим стопам? — У Ника с Медеей нет детей, поэтому Фронто не отвертеться. — А ты сам этого хочешь? Лоуренс снял маску, на голове взъерошенные короткие кудряшки: — Фронто любит рисовать. У него потрясающе получаются пейзажи. Я бы хотел, чтобы его жизнь сложилась не так, как у всех Тауншендов. — Ты любишь её? — Жанин? Разумеется. — Почему уточняешь имя? — маска выскользнула из руки. На зелёных глазах солнце нарисовало золотые насечки. — Оскар что-то делает плохое с ней? — Если я узнаю, что он как-то не так её коснулся, засуну его голову в улей. — Нельзя жить с одной, но мечтать о другой. В конечном счёте тебе придётся остаться и душой, и телом с той женщиной, которая примет все твои недостатки. — Пятнадцать лет назад я выбрал Жанин. — Это не твой выбор, Лоуренс, но сейчас ты должен взять жену с сыном и пойти сеять поле. Если у Калеба и Присциллы родится третий ребёнок, стань этому малышу вторым отцом. У моряка три лучших друга, которые будут сопровождать главаря на смертный бой. — О чём ты говоришь? Ты… как будто прощаешься и даёшь наставления… Я оглядел кудрявого высокого Тауншенда: — Подтяжки — это круто, — ткнул на аксессуар указательными пальцами. — Можно позаимствовать у тебя эту фишку? Восьмые в списке. Пьео Ренн в саду красил куриные яйца на Пасху. — Ты и себя решил раскрасить? — я показал на красное пятно у него на носу и на бусинки, что повисли на серёжках-кольцах. — Всегда мечтал быть шутом, — он улыбнулся и посмеялся, — но мои шутки уже надоели Стефани. Хотя когда-то я влюбил в себя отменной шуткой красавицу из Вагвисы. — Чего же она теперь не смеётся над твоими шутками? — Наверное, потеряла чувство юмора. Как и красоту. — А ты что потерял? — Голову, — Пьео положил в корзинку разукрашенное яйцо и взял новое, — от Стефани я потерял голову. — Что потеряет Амелия? Пьео поднял на меня взор и сосредоточился на ямочке, что украшала мой подбородок. — У красивых девушек опасная натура. Можно повестись на лицо, на сногсшибательные волосы, на стройные ножки и не заметить рог во лбу. Рог, который будет бить, — Пьео ударил себя в грудь, — бить, — удар, — и бить, пока не пробьёт грудину мужчине. Амелия никогда не станет послушной девочкой, Амелия никогда не потеряет твердолобость. — Так себе шуточка, если честно. — С годами я стал хуже шутить. — За время пребывания в Капелле я понял, что Ренны не любят заниматься хозяйственными делами. Вы не пахари, не огородники, не скотоводы. Не любите заморачиваться и пачкать руки в грязи. — Я — непривередливый человек, Джеки. Лентяем меня сделал брак со Стефани. Я и за свиньями могу убрать, и человека похоронить, но жена отгораживает меня от всего этого. Негоже красавице из Вагвисы иметь мужа труженика. — Красавице нужен воздыхатель? — Именно. Я и позабыл, как в руках держать тяпку. — Может, начнёшь с малого? — Например? — Посадишь пшеницу на новом поле. — А мои девочки как отнесутся к этому? — Придумай что-нибудь смешное. Привлеки их годной шуткой. Девятые в списке. Рафаил облизывал Камиллу, Кейти сидела на траве и рисовала. — Чей портрет на этот раз? — Ты не поверишь, — она протянула листок. — Серьёзно?! — я держал в руке свой портрет в три четверти. — За какие заслуги? — За ямочку на подбородке. — Да, она сводит девушек с ума, — я вернул художнице портрет. — Это пока что набросок. Я ещё не довела его до ума. — Сколько портретов Энтони ты оставишь после себя? Кейти отвела взгляд от карандаша и посмотрела на дочку с собакой: — Вот что я оставлю в этом мире. Камилла несёт на себе меня. — Ты, правда, ждёшь его? — Конечно. Я каждый день думаю о нём. — Пойдёшь рисовать на поле? — Нет. — Потому что там ты рисовала его? Новое пшеничное поле находилось рядом с цветочным, куда ещё несколько лет назад многие бегали влюбляться и не только. — Все цветы завяли, а новые не вырастут из мёртвой земли. — Любовь не проходит, я знаю. Можно ненавидеть любовь, можно ненавидеть дружбу. Любовь очень сложно вернуть, а порой невозможно, но дружбу… иногда дружба — это отличная альтернатива любви. Мы чувствуем себя лучше, зная, что рядом есть истинный друг. А друг, который ещё и любит, — это лучшее творение Господа. Десятые в списке. — Так, ну-ка все сюда, кто идёт на поле! — позвал Калеб. Шиме: Мариус, Оскар, Нера. Тауншенды: Лоуренс, Жанин, Фронто. Безу: Лана с братом, Леона с Георгом. Омаль: Брутус, Флоранс. Фейхтвангер один, без Филлис. Прадесы: Финч, Хани, Джером. Ренны: Стефани, Пьео, Амелия. Салливаны: Тит, Иера, Аврора. Баллеры: Калеб, Присцилла, Гелла, Офелия. Санторе: Кейти, Камилла. Десять семей. Двадцать восемь человек. — С хуя ли вас так много? — Баля, таки поле огромное, а пшеницы — не ма. — А ты-то куда? — Калеб кивнул на Тита, привязанного к спине Брутуса. — Я гулять хочу. Ноги затекли у меня. Салливан не такой уж и тяжёлый, всего лишь костлявый и длинный. — Жанин, у твоего грудь растёт, как у женщины? — Мариус указала на правую грудную мышцу Лоуренса. — Пчела укусила за сосок, — Тауншенд в котелке покраснел от смущения. — Теперь чешется и опухло, — он почесал припухлость сквозь рубашку. Кейти Санторе держала одной рукой маленькую Камиллу, а во второй — тетрадь в толстом переплёте. Простой карандаш торчал у неё из-за уха. — Рафаил идёт с вами? — я почесал овчарку за ухом, и тот облизал мне ладонь. — Будет со мной присматривать за Камиллой. Я в последний раз взглянул на светловолосую голубоглазую жену преподобного. — А твоя подружка чё сочкует? — кивнул Калеб на Альфреда. — Что-то нездоровится Филлис. Говорит, ноги побаливают. Боюсь, на жаре поймает солнечный удар. — А брательник твой где? — Финч оглядел семью Тауншендов. — Занимается моими пчёлами. У него это лучше получается. — Так, ну вроде все в сборе. Лопаты, тяпки, — Калеб проверил снаряжение присутствующих, — всё на месте. — А пшеница-то? — очухалась Хани Прадес. — Семена-то взяли? — Обижаешь, — Пьео показал штаны, в которых оказались бездонные карманы. — Нашёл в старых запасах. — Это на половину поля, — заметил Джером. — Обижаешь, — Стефани распахнула пиджак, в котором к подкладке были пристёгнуты мешочки с семенами. — Когда твой муж — шут, скажи «прощай» привычной одежде. — Ну ладно. Тогда мы попёрли. Нас не будет пару часов. Следите за Капеллой, — Калеб указал на меня. — Не передумал? — Так и должно быть. Все на своих местах. Уходящих провожали пятеро: Вико, я, Эллиот, Леонард и малыш Джулиан Ланнуа. — Калеб, Лоуренс, можно послушать музыку в тачке? Баллер и Тауншенд переглянулись. — Включи U2 на полную громкость, — ответил роцкер Вико. Десять семей ушло из Капеллы Ману. Двадцать восемь человек покинули Капеллу Ману. Что вы знаете о Чуме? Ничего. Бесфамильная Тотти. Филлис. Николас и Медея Тауншенды. Изекил и Хорас Каренси. Аллин и Беатрис. Фиби и Тея Гойон. Джорджина и Леонард. Гесс. Вико. Фед, Гектор и Минди Маннерсы. Дамиэн Ланнуа с сыновьями Джаспером и Джулианом. Миранда и Эллиот Хьюитты. Рональд, Паула, Эшли, Клифф, Адам, Эрл и малышка Сесилия. Джек Томпсон. Тридцать человек. Одиннадцать семей. Я не мог спасти всех. Не мог убить всех. Я выбрал десять семей и двадцать восемь человек. Они выживут. Они смогут пережить трагедию. Они дождутся преподобного Энтони. Господь не спас выживших. Это сделал Чума. Тридцать человек. Я умру с вами. Обещаю. Пока мы с Вико заходили в гаражи и собирали из бардачков кассеты с U2, после себя я оставлял продырявленные шины. Сожитель ничего не замечал. Николас дал Вико ключи от грузовика Лоуренса. Тачку выкатили на центр Капеллы, чтобы музыка была слышна и на поле, чтобы музыка заглушила звук приближающегося мотора. Альбом 1984-о года «Незабываемый огонь» я перевернул другой стороной, чтобы, когда начался хаос, играла «Гордость» или «Во имя любви». Каждый в общине начал заниматься своими делами под трек «МЛК». Я покинул Капеллу через лес, в котором мы встречались с Роем. По пути нашёл пакет с чёрным джинсовым комбинезоном, курткой, респиратором и очками. Из деревенской одежды в новую переложил заранее подготовленный листок — там написана правда. Там написано то, что я писал на последнем заседании по делу преподобного Энтони. Я облачён в чёрное, ибо я — всадник апокалипсиса. Я стал Чумой в 1989-м году, Чумой же и подохну, но не сегодня, не через тридцать минут.