128| Курт
8 ноября 2022 г., 14:39
Я родился в любви. Меня зачали по любви. Малая часть моего детства прошла в любви. Мама с папой любили меня, они души во мне не чаяли. Целовали, зацеловывали. Куртик. Меня всегда называли Куртиком. Весь народ Спрингвейла завидовал Джефферсонам. Люди не понимали, как так можно любить сына. Они не понимали, откуда у Илая и Кайлы Джефферсонов столько любви.
Отец учил меня плавать. Я так сильно хватался за папину шею, не понимая, что душу его. Он сумел доплыть со мной до берега, а потом отплыл, и вода уносила его тело всё дальше и дальше. Мама не смогла спасти мужа.
Когда мне было пять лет, мама и папа утонули в озере. Я стоял на берегу и смотрел, как два моих самых любимых человека уходят на дно. Любовь утонула. Меня принял детский дом. Спригвейловский приют до сих пор называют дурдомом. Он находится через два перекрёстка от школы. Он расположен за километр от моего дома.
В приюте любви не существует. Там понятия не имеют о подобном чувстве. Воспитатели, дети — все одинаковые. Там люди отрицают слёзы. Помню, постоянно плакал. Я звал родителей, просил отвести домой, но взрослые отвечали, что теперь это мой дом, мне отвечали, что родители меня никогда не заберут. Мальчик по имени Андрес был главарём приютских хулиганов. Я жил в одной комнате с чудовищами. Имя Куртик стало обидным прозвищем. Никто больше не вкладывал любовь, произнося моё имя. Никто больше меня не зацеловывал.
Эммануэль забрали прямиком из дома. Её родители пропили всё, включая кирпичи, из которых сложена печка. Девочка была на несколько лет младше меня, за всё время пребывания в приюте я не обмолвился с ней и словом.
Хулиганы каждый день меня били, и каждый день воспитатели закрывали на это глаза. «Скажи спасибо, что у тебя есть крыша над головой и еда». Нужно было утонуть вместе с родителями.
Я вырос, ушёл из дурдома и решил стать полицейским. Почему? Потому что я был абсолютно бесчувственным. Отличник, тихоня, скромняга, послушный, серьёзный. Из обычного полицейского в шерифы. Гарет Шульц в лице мэра уже тогда догадывался, что скрывается в Курте Джефферсоне. Садизм. Всегда следует опасаться идеальных людей.
Я встретил Андреса на рынке. Сначала недоумение, потом осознание, а в конце натянутая улыбка. Хулиган поверить не мог, что Куртик стал шерифом города. Вечером того же дня я нанёс Андресу сорок три ножевых ранения.
Я встретил Эммануэль, когда мне было двадцать восемь. Она пришла просить помощи. Выходцам из детских приютов дают дома или квартиры, несколько лет на жильё Эммануэль облизываются родители-алкоголики. В ту встречу мы впервые заговорили. Вечером того же дня я убил родителей Эммануэль. Она назвала меня Куртиком, вложив в интонацию любовь. Мы поженились через полгода.
В браке с Эммануэль у меня проявились проблемы сексуального характера. Я не могу показывать нежность и ласку, страсть не подвластна мне. Тогда садизм снова выбрался наружу. Связывание, принуждение, подчинение, насилие. Вот он — идеальный секс для меня.
Я не хотел иметь детей, поэтому, когда через три года Эммануэль забеременела, я потребовал аборт. Не хотел, чтобы мой ребёнок страдал так, как я. Жена отказалась, и я ударил её ногой в живот. «В тебе ещё осталась любовь, так подари это чувство ребёнку. Научи его любить по-настоящему. Люби своё дитя». У меня родилась дочь, которую я зацеловывал всё детство. Эси теперь пятнадцать, она — подросток и не даёт папе себя целовать, а я души в ней не чаю. Эстер выросла в любви. Я дал ей то, чего когда-то лишился сам.
Я курил на кухне, когда за стол подсела Эммануэль. Мы находились по разные стороны вполоборота друг к другу, нас разделяли пепельница и ваза с цветами.
— Зачем стол переставила?
— Приятно есть, когда на тебя светит солнце.
Утром стол стоял у стены, а сейчас — у окна.
— Кому приятно? Тебе? Мне, например, неприятно.
— Мне всегда нравилось видеть твои глаза, ослеплённые солнечными лучами.
— Всё делаешь, чтобы тебя не замечать.
— Наоборот, делаю всё, чтобы ты помнил, что я рядом с тобой.
— Не говори, что любишь меня до сих пор.
— Я всегда тебя любила.
— После всего, что я сделал… Не неси ересь. За что ты меня любишь?
— Разве любят за что-то?
— Какой вообще смысл в любви? Она ни к чему не приводит. Это бессмысленно.
— Эстер это не говори, когда дочь придёт со школы.
Я не смотрел на жену, смотрел вперёд на кухонный сервант. Эммануэль не отводила от меня зелёные глаза. Это бессмысленно. Это помешательство. Эммануэль постарела не из-за возраста, а из-за меня. Её голос всегда был тихим, а кожа когда-то гладкой. Теперь сухость и синяки, а под платком, среди редких волос, спрятаны шишки. Её запястья давно перестали слушаться, следы от наручников превратились в шрамы. Её бёдра порезаны, соски отрезаны. Я так хотел хоть что-то чувствовать к ней.
Затушил сигарету в пепельнице.
— Я не хочу любить и не хочу, чтобы меня любили. Счастья в этом нет, лишь бессмыслица. Любовь — галлюцинация. Влюблённость — болезнь. Всё излечимо. Проще вылечить приобретённые диагнозы, чем усмирить любопытство. Любовь — это шутка. Ты вспоминаешь её потом, но уже не так смешно. И ты думаешь, а что в ней было особенного? Ничего. Просто ты — дурак и совсем не разбираешься в шутках.
От меня все ушли. Джуди бросила, Аврора никогда не простит. Кому я такой нужен? Эммануэль? С Джуди был секс, с Авророй — любовь, с Эммануэль — ребёнок. Три разные женщины оставили после себя разные отпечатки. Мне почти пятьдесят лет, а я до сих пор мечтаю о той, что будет любить меня безмерно. Я нашёл такую, нашёл такую девушку. Я же её и убил.
— Ты любишь меня, потому что тебе некого больше любить. Ты никому не нужна. Тебя больше никто не полюбит так, как я. Тебя никто не любил до меня. Если мы разведёмся, все бабы Спрингвейла передо мной, любая будет со мной, если я позволю. На тебя же ни один мужик не посмотрит.
— Ты со мной не из жалости, а потому что я действительно тебя люблю, Куртик.
Я посмотрел на Эммануэль и вспомнил вонючий дом, в котором убил двух алкоголиков. «Ты в безопасности. Поняла? Теперь тебя никто не тронет». Я сказал это светловолосой девушке, а потом поцеловал. В двадцать восемь лет я впервые поцеловался.
Я подошёл к Эммануэль сбоку и положил пальцы на шею. Она подняла голову и сняла платок с волос.
— Никогда не забирай свою любовь ко мне. Слышишь? Даже не думай тонуть. Я не смогу вытащить тебя. Если ты утонешь, я пойду на дно вместе с тобой. Слышишь меня?
Эммануэль никогда не видела моих слёз. Я сдержал их, когда впервые взял на руки Эси. Садизм может заглушить моральное разложение.
Я целовал так, как раньше этого не делал. С чувством, с нежностью. Я подчинился ей. Она села на меня. Эстер не займёт этот стул. Со шлюхами следует обращаться так, как они заслуживают. Эммануэль заслуживает большего. Любовь побеждает насилие.
В первый раз с Эммануэль меня сопровождали уважение и стеснение. В первый раз с Джуди я нагнул её, а перед этим рассёк губу. С Авророй у меня всегда вставал, и в первый раз я позволил ей взять верх надо мной.
Подобно хризобериллу засияли на солнце зелёные глаза Эммануэль. Да, столу лучше стоять у окна.
Вообще, я заехал домой, чтобы сменить чёрный комбинезон на полицейскую форму, а в итоге оказался голым на стуле в кухне. Мне понравилось, и Эммануэль тоже. Я закрыл поцелуями шрамы на её коже, а она прижала меня к груди и превратила зализанные волосы в кудрявые.
Аврора ушла в никуда.
Джуди уехала в Мэн навсегда.
Эммануэль я не отпущу.
