СОБОР. КНИГА III. ☨ СОТВОРИ ГОСПОДА НА КОСТЯХ ☨

— Она такая… такая умелица! Я прям каждый раз диву даю! Красный, как помидор, Харрис сидел в кабинете шерифа. — И что? Зачем ты мне это рассказываешь, карлик? — Ну как? Хочу поделиться! — Чем? В твоём рассказе вода и сопли. В чём суть-то? — Курт, она такая милая! И сочная! — Рой подпрыгнул на стуле. — А её формы! Как Господь мог наделить маленькое создание такими формами?! От неё пахнет сахарным лимоном. Не знаю, что приятнее: запах лимонов в моём саду или она сама? А как она готовит? Боже! — Рой снял кепку и взъерошил короткие волосы. — Я такой вкуснятины у мамы не ел! Меня сейчас стошнит. Заусенец на большом пальце достал. Я отвлёкся на него, стал отдирать, но голос Роя не умолкал. До крови расковырял палец. Сейчас и из ушей потечёт от рассказа Харриса. — Я не понимаю, что со мной происходит, Курт. Ты же у нас спец по женским штучкам, как никак тот ещё ходок. Что это? Влюблённость? Я теряюсь, когда захожу в жёлтый дом, дар речи теряю. Она меня охмурила? Но она же… она ведь не флиртует со мной, не заигрывает, не подаёт намёков. Как быть, Курт? — Карлик, вы хер знает сколько лет вместе! Ты только сейчас в неё влюбился? До этого вы тупо трахались, сотни раз ссорились, то сходились, то расходились, а теперь, — я подставил к глазам два круга из пальцев, имитируя очки, и изменил голос, — я теряю дар речи! — Она была маленькой, она была ребёнком. Я не замечал её. Я… у меня была Бетти, был чудесный секс, а сейчас… — Стоп-стоп-стоп! — я перестал ковыряться в пальце, кровь залила ноготь. — Бетти? Мы же говорим о сисястой Бетти? — Нет, — Рой посмотрел на меня, как на дурака, — о Сьюзи, о её младшей сестре. — О мелкой?! Ты и мелкую успел трахнуть? Решил всех Вейдов поиметь? — Ты меня не слушаешь? У нас со Сьюзи ничего не было. Курт… я… во мне что-то бурлит, что-то шевелится, когда я остаюсь со Сьюзи. — А я говорил тебе не покупать мясо у «чёрных продавцов»! Вот и подцепил что-то! Шевелится у него там… Вкусная была свинка? Получи свиной цепень и распишись! — Ты не понимаешь меня, Курт, — Рой надел кепку. — Я тебе об одном, а ты о другом. Для тебя отношения — это исключительно секс, для тебя даже отношений не существует. И как ты вообще женился на Эммануэль? Вас до сих пор связывает секс? — А чего ты интересуешься моей женой? — Почему она с тобой так долго, если вас ничего не связывает? Я упёрся в подлокотники кресла и нагнулся над столом поближе к Рою: — У нас дочь! Алё! Ты думаешь перед тем, как высказать чушь? — Я говорю о чувствах, которые испытываю к Сьюзи Вейд. Говорю, что не знаю, как поступить. Я предаю Бетти, думая о её сестре. Нас с Бетти связывал секс, но от Сьюзи я желаю нечто большего, нечто лучшего, чем обыкновенный половой акт. Ты думаешь членом, а я — сердцем. Зря я пришёл к тебе за советом. Рой поднялся и поправил куртку. Вот и поговорили. — За советом?! Умный приходит за советом к сильному? Ха! Ты захер тогда очки носишь, умник? — У меня зрение минус семь с детства, к тому же я читаю каждый день. — Так ты расстался с Бетти? Я не понял. — Я больше не буду разговаривать с тобой о личном. Бетти Вейд гуляла по главной площади Спрингвейла, ходила по магазинам, стреляла сигаретки у прохожих мужчин и стреляла глазками. На «Газовой улице» есть кладбище между полем и небольшим лесом. Чёрный Додж я оставил на поле, за забором. Бетти шла с двумя пакетами мимо трёхэтажного здания, где продавались баллоны. — Бетс-с-с, — шепнул я и показался между могилами. — Джефферсон? Ты что, долбоёб? Любишь разгуливать по кладбищам? — Подойди сюда. — Я домой иду. — Я только что разговаривал с Роем. Есть новости. Подойти сюда. Не нужно, чтобы нас видели вместе. Бетти заинтересовали мои слова, поэтому она, оглядываясь по сторонам, подошла: — Слушаю. — Не здесь, — я взял у неё пакеты. — Мёртвые могут подслушивать. Мы прошли по диагонали через оградки, кресты и памятники. Я перелез через забор и утащил с собой Бетти. — Отлично, мы пришли к твоей машине, и что? Я положил на землю пакеты: — Сначала поработай для меня, — сел на пассажирское сиденье, поставил стопы на ступеньку, — тогда узнаешь новости. — Я не участвую в этом, Курт, — Бетти потянулась за пакетами. Я стукнул по ним ботинком: загремели бутылки. — Если ты разбил сок, будешь покупать новый. — И сок тебе куплю, и новости расскажу, только потом, — я положил изуродованную кисть на пах. — Бетс, я видел сегодня твоего Роя. Он был в вязаном свитере, что ли… бабушкиной расцветки. Это послужит доказательством моих слов? — Рой сегодня в этом свитере, — подтвердила Бетти. — Ты купила ему такую безвкусицу? Ты его сегодня утром одела в это? — Курт, давай по-быстрому? Я не хочу долго с тобой трахаться. — Возбуди меня сначала. Сними джинсы и подрочи себе, — Бетти расстегнула ширинку и приспустила штаны. — Нет, полностью сними их и куртку заодно. — Холодно, Курт. Хочешь, чтобы я себе всё застудила? — Делай так, как я говорю! Ноги полностью оголены. Куртка валялась на траве. Бетти без нижнего белья, но в ботинках и кофте с длинным рукавом. Она выполняла мою просьбу. — Вытащи два пальца. Я прошу тебя о другом. Ласкай себя, трогай клитор. Бетти скривила рожу и провела указательным пальцем по клитору, движения стали круговыми и замедленными. — Ближе подойди. Бетти делала шаг за шагом к чёрному Доджу, не отрывая руки от промежности. Член горел. — Можно тебя потрогать? Я убрал кисть с паха, и её место заняла рука Бетти. Голова упала на подголовник сиденья. Я смотрел на мастурбацию и не замечал, как женские пальцы расстёгивали ширинку с ремнём. — Дальше я сам. У меня нет проблем с эрекцией, поэтому член стоит всегда. Возраст — не помеха, главное — желание. Левая рука на себе, правая — в Бетти. Всего несколько резких движений, и окисленные пальцы стали мокрыми, а вагина захлюпала из-за жидкости. Скорее, я подготавливал Бетти, а не член. Она хваталась за крышу Доджа, не в силах удержать дрожь в ногах. Бетти громко стонала, и кроме меня, её слышали покойники. Я достал три пальца и растопырил: много, очень много жидкости. — Ложись на заднее сиденье на спину. Кожаная куртка с нашивками валялась рядом с машиной. Додж трясся от силы траханья. Бетти получала третий оргазм. Я открыл дверцу. — Подтянись вверх, ляг так, чтобы голова свисала с сиденья на улицу. — У меня кровь польётся из носа, и голова затрещит. — У меня сейчас член затрещит в тебе! Ляг, — я придушил Бетти, — иначе обкончаю пизду к херам! Мне нравилось, когда женщина страдала или испытывала дискомфорт. В такой момент моё тело больше возбуждалось. Голова запрокинута — Бетти видела могилы, а не меня. Руки обвили мою шею — она боялась, что кожаные сиденья и член вытолкают её из Доджа. Ещё минута… всё же я не успею вытащить или не захочу. Жжение появилось в грудине. Жжение поднималось выше. Отличный момент для… для тошноты. Я успел выглянуть из салона, успел полностью лечь на Бетти, чтобы в промежутке между её головой и перегородкой выблевать желчь с завтраком. Я опустил голову совсем низко, чтобы капли не испачкали волосы Бетти, но тем самым ей становилось тяжелее из-за веса моего тела. — Джефферсон, ты больной?! — она вылезла из-под меня и по спинке сидений пробралась наружу. — Ты облевал мне волосы! Ты, блять, ебанутый на голову! Я не видел, что делала Бетти, скорее всего, одевалась. Я бы оделся на её месте и убежал. Неприятно, когда трахаль блюёт во время секса. — Охуеть! Это ты так кончил?! Заебись! Желчь на вкус очень специфична: как металл. Словно рот наполнен горстью старых железных монет. Ужасное ощущение в горле. Субстанция, вырываясь наружу, обжигает губы. Однажды я блевал четыре дня. На губах у меня появились ожоги после второго дня непрерывной тошноты. — Бетти… — слюна повисла на подбородке. Я держался на локтях, уперевшись в сиденье. О стояке не думал, член давно упал и тёрся о кожу Доджа. — Иди на хуй, Джефферсон! — в руках Бетти два пакета, на плечах куртка, на ногах джинсы. — Это был последний раз! Не подходи ко мне больше никогда! Тело ходило ходуном. Жарко, но трясло от холода. Судороги от извержения желчи. Я смотрел на кисти — белые. Шрам под правой грудной мышцей пульсировал. Меня больше не тошнило, но осадочек остался. Я опозорился перед Бетти. Показал истинную натуру — слабость, но слабость — это моя жизнь. — Прости меня… — Шериф, ты проблевался! — она громко засмеялась. — Большой член давит на желудок?! — смех громче и противнее. — Всё-таки есть плюсы в маленьком достоинстве Роя! Теперь понятно, для чего тебе нужна жена: она подставляет ладошки, когда ты срыгиваешь! Бетти перелезла через забор и ступила на кладбищенскую землю. — Он… тебя… не любит… — я закрыл ладонью трясущиеся губы. — Он любит другую, но пока не понимает этого. Бетти, он не женится на тебе. Он влюблён в другую, и чувства его с каждым днём возрастают. Злорадство сменилось грустью осознания. Бетти не смеялась надо мной, она расстроилась, словно я сообщил ей о смерти. — Я догадывалась об этом, Курт, — голос взволнованный и тихий. Бетти вот-вот заплачет. — Догадывалась, но прогоняла страшные мысли. — Прости, что огорчил тебя… Я приподнялся, ухватившись за спинку заднего сиденья. Бетти увидела не поникшую голову, а полностью верхнюю часть моего тела. Она смотрела на живот, на колебания одного кубика. — Я сохраню твой секрет, Курт. Ты не ищи меня больше, не поджидай меня больше. Забудь, как я забуду случившееся. Спасибо тебе, Курт, за правду. Обеденный перерыв закончится через полчаса. На плите кастрюля супа и две сковородки. — Суп не буду, положи только второе. — Но тебе нужно поесть жидкое. Я полез в холодильник за банкой солёных огурцов и лососёвым маслом. Эммануэль поставила тарелку с печёнкой на стол. Хлеб — одного куска хватит. — Тебе нельзя солёные огурцы, Курт. Ещё и масло достал! Я бросил кожаную куртку на второй стул: — Мне нужно это сейчас, Эммануэль, — упаковка кетчупа — туда же. — Печёнка в сметане! Кетчупом ты её испортишь! Я сел за стол, пар от горячей еды ударил в нос. Залить соусом, вытащить из банки огурец, открыть масло. — Ничего не испорчу. Я хочу это прямо сейчас, — я запихивал в рот обед, зажёвывая толстым солёным огурцом. — Доем масло? — показал остатки содержимого на дне упаковки. — Тут не хватит тебе на бутерброд. Я вымажу. — Это очень жирно для тебя, Курт, — Эммануэль села напротив. — Ты делаешь помойку в желудке. Не торопись, пожалуйста, у тебя полно времени. — Я только что блевал, Эммануэль. Всё выблевал. Это случилось потому, что мне захотелось есть. — Ты принял таблетку перед обедом? — Харрис меня заболтал. Не мог я при нём принять лекарство, Эммануэль. Не могу я так, — половины огурца нет, тарелка наполовину пуста, масло вымазано, а половинку хлеба есть не с чем. — Ты пьёшь лекарства только при мне и Эстер. — Потому что не могу иначе. — Жопку от огурца не ешь, — она кивнула на остатки. Я быстро запихнул в рот то, что осталось от огурца, и покосился на банку. — Достаточно, — Эммануэль отодвинула от меня банку и закрыла её. Последний кусочек печёнки. Ты не восполнишь потерю. Эммануэль положила руку мне на предплечье и прошлась пальцами по волосам. — Тебе очень идёт эта футболка, — на ней футболка с панковской символикой. — Она твоя. Не против, если растяну? — Забирай. На тебе она смотрится куда лучше, а без неё ты у меня просто загляденье, — я пошёл к раковине с тарелкой. — Оставь, я помою. — А мне что, трудно? Руки отвалятся? — Через пятнадцать минут закончится твой перерыв на обед. Я помыл тарелку, приборы, сполоснул лицо. — Курт, прими, пожалуйста, таблетку, — Эммануэль пододвинула оранжевую пилюлю. Я проглотил, не запивая, и поцеловал в щёчку Эммануэль: — До вечера. Люблю тебя. Моя жизнь — таблетки. Они поддерживали во мне жизнь, хоть я давно уже неживой.