СОБОР. КНИГА III. ☨ СОТВОРИ ГОСПОДА НА КОСТЯХ ☨

Курт Джефферсон ходил по рынку, держа за ручку Эммануэль. Идиллия. Приятно смотреть на парочку. Он нёс сумки, а она читала бумажку. — Майонез? — Есть, — Курт утвердительно кивал. — Крупы? — Есть. — Сало? — Есть. — Тогда осталось купить упаковку газировки. — Дорогая, может всё-таки возьмём скумбрию? — Тебе нельзя, Курт. — Да я один кусочек съем! Ну два от силы! Даю честное слово шерифа! — Я подумаю. Ему нельзя есть жирное? А и не знал. Как же он тогда жевал сало вставными зубами? — Джефферсон, ты бродишь по рынку со списком того, что нужно купить? — я обогнал впереди идущих людей и поравнялся со знакомой парочкой. — Харрис, мать твою! Ты меня напугал! — А вот теперь ты знаешь, каково это! — я коснулся козырька кепки. — Доброе утро, Эммануэль. — Доброе, Рой, — она улыбнулась. Эммануэль стала чаще улыбаться и смеяться, стала лучше выглядеть. Последние несколько лет… нет, последние шесть лет она прекрасна. Садизм покинул семью Джефферсонов? — Эммануэль, хочу поблагодарить тебя за поддержку. Твои советы и женские штучки очень помогли мне. — Что ты несёшь?! — Курт косо посмотрел сверху. — Это наш с Эммануэль секрет, — я подмигнул, — это касается моей личной жизни. — С моей женой?! — Курт, — Эммануэль погладила его на плечу, — Рою нужен был совет с женской точки зрения, и я могла помочь ему непредвзято. Курт успокоился. Спустя много десятилетий бедная женщина нашла подход к самому безбашенному человеку. К счастью или к сожалению, Война перестал казаться Войной. — Ладно, мне это неинтересно. Главное, чтобы вы двое не перегнули палку. — Курт, ты что! Мы с Эммануэль… соратники, не друзья, а подружки. У меня нет привычки лезть на чужую территорию. Курт остановился, а вместе с ним и супруга. Поцарапанный глаз сузился. — Обращайся, Рой, — дотронулась до меня Эммануэль. — Сегодня у тебя всё в силе? — Я думаю, что… — Тебе не нужно закупаться, Харрис? — перебил Курт. — Как никак ты на рынке. — Я только пришёл, запоздал, проспал… — О-о, Рой Харрис, вот ты где! — меня окликнул почтальон. — Хорошо, что ты тут. Слушай, мне так лень идти на твою улицу из-за одного письма, поэтому передаю его здесь и сейчас. Почтальон вручил мне конверт и побежал между рядами с товарами. — Письмецо-о? — тягучим голосом спросил Курт. — Не знал, что ты состоишь в переписке. — А я не состою, — я открыл конверт, не посмотрев на отправителя. — Наверное, какая-нибудь реклама. Письмо в моих руках и первые слова аккуратным почерком: «Здравствуй, Голод…» Я молниеносно сложил письмо и посмотрел на отправителя, что числился на конверте. — Так что в письме? — не отставал Курт. «Бостон». Название города, имени отправителя нет. Бостон-Бостон! Чёрт! А у меня в голове все годы крутился Бруклин! — А-а-а… это… это ребята из Вагвиской лесопилки, — я стукнул по кепке. — Совсем забыл. У них сломалась пилорама, и они просили запчасти. Мы пользуемся одними инструментами. И вот они напоминают о помощи. — А по телефону никак нельзя? На лесопилках же есть телефоны. Курт не должен раскрыть меня, но кажется, уже что-то заподозрил. — Кабель у них порвался. Пилорама взорвалась, начался пожар. Нет у них больше телефона. — Что-то я не читал о произошедшем в газетах, — Курт не отставал от меня. — Думаешь, о таком напишут? — я подмигнул. — Это же лесопилка! На лесопилках, — перешёл на шёпот, — и не такое происходит. — Курт, пойдём за твоей скумбрией, — тянула Эмануэль, — иначе раскупят. — Да, Джефферсон, ты вроде как хотел жирненького, — подначивал я. — Ну ладно, — Курт расслабил лицо, — тогда до встречи. — Пока, Рой, и удачи тебе сегодня. — Спасибо, Эммануэль. Пока-пока, Джефферсоны, — я помахал им рукой. Телеграф. Крайняя кабинка. Монетки не нужны, потому что звонить я никому не буду. Мне нужно уединение. «Здравствуй, Голод. Это Чума. Надеюсь, ты не сменил адрес, и моё письмо придёт куда надо. Я живу в Бостоне, как и жил прежде. Я жив и здоров. Все эти годы я думал: писать или нет. И всё же решил подать тебе знак. Как никак ты выручил меня, за что я благодарен. Кстати, я вставил зубы. Странно, да, в двадцать шесть лет иметь вставные зубы? Надеюсь, ты не поглупел за шесть лет, и об этом письме никто не узнает. Сейчас сентябрь 1997-о года. Осталось совсем чуть-чуть до выхода Энтони Санторе из тюрьмы. Под словом «чуть-чуть» я подразумеваю близость времени. Ты думаешь, что преподобный появится в разрушенной общине через год, но, говорю тебе по секрету, это не так. Мог бы ты представить, что из мальчика Чумы выйдет что-то стоящее? Я не скажу тебе, что массовое убийство закалило меня. Нет, оно показало, каким я не хочу быть. Я совершил ужасный поступок, который мучает меня до сих пор, и я всего лишь хотел хоть немного улучшить репутацию. Мой язык — моя сила. Мои возможности — моя привилегия. Я погубил их, но ему помогу. Возможно, когда-нибудь мы встретимся и пообщаемся. Если тебе есть, что сказать, вложи своё письмо в этот конверт и отнеси на почту. Я получу его, Рой. Передавай привет Смерти и Войне от Чумы». Он жив и здоров. Слава Богу. Я расстался с Бетти. Порой мы виделись и пересекались, но такого, как раньше, между нами нет. Я ходил в жёлтый дом. Она не уехала на учёбу, не поступила в университет. Она осталась в Спрингвейле, работала в местной столовке. Я ходил к ней на работу во время обеденного перерыва на лесопилке, но дома она готовила иначе. — Ты сказала купить сметану? — я стоял на пороге, когда она встретила меня. — И, — достал из куртки упаковку, — чёрный хлеб. — Ага. Заходи. Сегодня у неё выходной, но она всё равно готовила для меня. Куртку — на вешалку, кепку — туда же, кеды — на коврик. — Я так понимаю, мне на кухню? — Руки сначала. — А-а-а! Точно. На столе тарелка с красным супом, на дощечке сало полосками и перья зелёного лука. — Ого! У меня слюни потекли лишь от одного запаха! Сьюзи нарезала чёрный хлеб и опустила ложку сметаны в суп: — Русский борщ. Свёкла, капуста, морковь, картошка. — М-м, всё, что я ем. А мясо? — А ты попробуй. Я размешал сметану в борще, и красный превратился в розовый. Пахло вкусно. Вся еда, приготовленная Сьюзи, пахло прекрасно, потому что от самой девушки исходил восхитительный аромат. Я поднёс ложку к губам, но не отправил в рот: — Ты первый раз такой суп готовила? — Именно такой — да. В ложке мясо: не кубиками, а волокнами: какие-то длинные, какие-то короткие. — Что за мясо? — Говядина. — Это так специально нарезано? Сьюзи сидела напротив меня, подставив под подбородок руку. Она всегда следила за тем, как я ел её пищу. — Так вкуснее, Рой. Я попробовал первую ложку. Насыщенно, наваристо. Объедение. — Можно я буду молчать и есть? По моему лицу и так понятно, что мне нравится. — Ешь, Рой, — Сьюзи отошла к раковине, чтобы помыть посуду, — ешь всё до конца. И вот уже нет супа в тарелке, нет лука, хлеба и сала. Тарелка пуста — я выпил всё до последней капли. Голод живота утолён. Голод плоти? Она стояла ко мне спиной. Я видел её бёдра: они не двигались, но почему-то я представлял, как они покачиваются. Я видел её спину и представлял, как обнимаю её. Я видел её лодыжки, выглядывающие из-под платья, и представлял, как касаюсь их. Её волосы, собранные в пучок, должны быть распущены. Я больше не хотел видеть её спину, желал видеть лицо. Она не шелохнулась, когда услышала мои шаги. Не вода их заглушила — Сьюзи знала, что я подойду. Она опустила ножи в раковину и выключила воду, но оставила руки висеть на краю. Сьюзи не вытрет их о полотенце, я не позволю. Я снял резиночку с пучка, и волосы упали на плечи. Провёл по волнам пальцами и утонув в воспоминаниях. — Ты знаешь, где искать лесопильщика. — На лесопилке, — произнесла Сьюзи. — Почему же я сейчас здесь с тобой? — Это вопрос к тебе, Рой, а не ко мне. — Повернись. — Я… — она включила воду, — мою посуду… я занята. Я выглянул у неё из-за плеча и выключил кран, медленно переместил руку со смесителя на её живот. — Я был твоей первой любовью? — И единственной. Я закрыл глаза и обнял Сьюзи за левое плечо, немного наклонил голову вбок и поцеловал. Мокрая ладонь накрыла мою руку на животе. У Сьюзи во рту вкус сахарных лимонов, которые так мне нравились. Это лучше, в сотни раз лучше, чем с Бетти. Это по-другому. Я оторвался от её губ: — От меня так луком воняет, я сожрал целый пучок. Извини, что испортил впечатление от первого поцелуя. Сьюзи расстегнула пуговицы на клетчатой рубашке и запустила руки под серую футболку. Я же говорил, что не позволю ей вытереть ладони о полотенце. Она обхватила меня за талию, чего никогда не делала Бетти. Она аккуратно сняла очки и закрыла дужки, чего никогда не делала Бетти. Она проводила руками по бёдрам и ягодицам, когда я входил в неё на полу возле раковины. Она не позволяла мне отдаляться от её лица на лишний сантиметр. Она не умолкала подо мной. Чувствовались неожиданность момента и его желание. Мы оба не ожидали, что сделаем это, и оба так желали друг друга. Сьюзи вкуснее супов, блинов, томатного сока, пончиков, запеканок, солянок и рагу, которыми меня кормила. Наверное, я сошёл с ума, раз сравнивал молодую девушку с едой, но именно своими кулинарными навыками она меня приворожила, а пленила Сьюзи Вейд своими невозможно идеальными формами. «Не в сиськах же счастье», — сказал я однажды Бетти Вейд. И вот моя голова на груди четвёртого размера восемнадцатилетней девушки Сьюзи Вейд. Если не в сиськах счастье, почему же я сейчас такой счастливый?