Распознание

      Питер не видел смысла.       Если точнее, то смысл, конечно, был и не видеть его было глупо — как считал сам парень — но, прямо сейчас, лёжа на своей даже нормально не заправленной кровати, не переодетый и мокрый от дождя, слушающий, как капли грязи мерзко и мокро падают на пол с ботинок, пачкая собой всё рядом с ним, он даже не пытался думать о смысле и уж тем более о его весе или значении. Какой смысл мог быть сейчас?       Его преследовало стойкое ощущение, которое захватывало сознание. Переворачивающее что-то внутри него «нечто», где-то в лёгких, заставляющее не думать абсолютно ни о чем, блокирующее мысли. Он будто смотрел на себя со стороны.       Его не существовало.       Он считает, понимает, что это странное чувство. Ненормальное, даже. Парень зарегистрирован в школе, у него есть паспорт, свидетельство о рождении, он придумал себе индивидуальную подпись. Много других факторов также указывают на то, что Питер есть в этом огромном для одного человека мире. Чувствовал ли он, что является кем-то живым, существующим, настоящим? Определенно — нет.       Сейчас, проживая собственную жизнь, Питер ощущал, что украл её у кого-нибудь, у другого человека. Всего лишь жалкий вор и не более. Он был словно отрезан от собственного окружения, а «знакомая» ранее обстановка казалась ему чужой и непривычной, будто он действительно должен быть в другом месте или даже другом времени. Будто он сам был чужим и лишним элементом в жизни, которую сам проживал.       Машины за окном проезжали по лужам, давили жуков, пугали бродячих животных. Питер слышал это — каждый звук мотора и неосознанно хотел, чтобы одна из них проехалась по нему самому, ломая кости, заставляя органы разрываться от веса целого автомобиля и его владельца. Перемалывая мышцы, словно пуская через мясорубку.       Его тело было бы просто куском бесформенного мяса, с кровью и слюнями, следами от рвотных масс. В тот момент не существовало бы больше никакого Питера Паркера. От него осталась бы лишь чистая, всепоглощающая боль от разломанных костей, от лопнувшей селезёнки, разорванных тканей.       Питер вздрогнул, когда мысли о другом плавно перетекли в осознание, что его… его Тони было в тысячу раз больнее, когда разряд от перчатки бесконечности пустил электричество через всё его далеко не железное тело. Даже Халк был надломлен этим, Тони же был просто человеком с огромным сердцем, не железным сердцем.       Прошло ровно столько с того дня, сколько потребовалось бы было человеку для полного запуска самоуничтожения. Питер не считал дни, минуты, не старался даже запоминать. Он хотел, чтобы прошла вечность, либо же он всё ещё оставался в том дне.       Он хотел бы находиться в абсолютно любом промежутке времени, только не быть здесь, на кровати, в пустующей квартире, не вдыхать запах пыли и не слушать, как скрипят кровати у соседей, как мурчит чей-то кот на верхних этажах, как бьётся его собственное сердце из-за воспоминаний, мыслей, сравнений, преследующих его и днём и ночью.       Шок, неверие, отрицание, оцепенение, рыдание, смятение — новое окружение Паркера.       «Я в порядке» цеплялось за нёбо, кромсая зубы.       «Я сам справлюсь» царапало глотку.       Питер словно и не жил сейчас вовсе, и свыкнуться с мыслью, что он обычный мертвец, бродячий между мирами призрак — было бы более просто, чем мириться с наличием призрака прошлого в его жизни, отражающегося от зеркал и луж. Утрата нависала невидимой всепоглощающей опасностью, болью и тяжестью в грудной клетке и неспособность справиться с этим в одиночку заставляла дрожать от мысли о собственной неприспособленности.       Каждый боролся с утратой, как мог, как хотел: Стив постоянно скрывался в зале, избивая боксерские груши, разрывая их, заставляя песок высыпаться на пол; Ванда цеплялась за волосы, готовила еду, учила наизусть все стихи, что находила. Пытаясь заглушить мысли, она забивала своё сознание хламом. Клинт не отходил от своей семьи, стараясь полностью утопить воспоминания в ощущении семейной ценности и уюта. Брюс же вновь скрылся, наверняка где-то в горах — как думал сам Питер. Суть была одна — каждый старался отвлечься, забыть, оградить себя от боли. Питер же был другим, принимал её целиком и полностью, впитывая, изучая каждое возможное её проявление. Он не хотел бежать от этого. Он хотел, чтобы боль в конечном итоге сломила его, хотел почувствовать хоть что-нибудь. Хоть одну десятую из того, что чувствовал Тони, насколько это было возможно. Тони…       Старк… заставил бы его прийти в норму. Он поднял бы его, встряхнул за плечи, провел воспитательную лекцию о чем угодно, вызывая чистое раздражение подростка, заставляя того начать спорить с ним и спорил бы в ответ. В итоге они сошлись бы на чем-то чисто из-за усталости и поехали бы на машине Старка, под тихое бурчание Хэппи, в мак, за клубничным макфлури и картошкой. И Питер опять рассказал бы Старку что-то надоедливое о сериалах, одноклассниках, квантовой физике, о чем угодно, заполняя тишину в салоне, неосознанно убивая негатив в сознании.       Но Старка не было. Питеру не было чем поделиться. Множество «но» заставляли парня лежать, засыпать, не обращать внимания на дорожки слёз на собственном лице.       Питер даже подумать не мог о том, что его эмоции могут быть настолько сильными, что слова будут застревать в горле, а щеки пылать вместе с легкими. Его будто лихорадило, словно он был болен и его диагноз был вполне ясен, здесь не нужна была даже консультация школьного врача, чтобы понять простую суть, которую парень не пытался скрыть — Питер был болен разлукой со Старком. Он просто был болен Старком.