Распознание

      Дышать тяжело. Грудь будто сдавливает чем-то резиновым, ватным, незримым для обычных человеческих глаз. Чем-то, что мешает лёгким самостоятельно наполняться нужным воздухом. Питер прилагает все возможные усилия, выжимая из себя последние силы, чтобы просто вздохнуть. Воздух необходим, хочет он того или нет, но дышать просто нужно. Он знает, что означают эти чувства — не раз сталкивался. Бывалый. Его накрывает. Основной предвестник: то, что он напрягается, чтобы дышать полной грудью, лёгкие будто прекращают работать автоматически. Он думает: что будет, если он не будет дышать.       Он не хочет знать ответа так рано.       Он всего лишь хочет почувствовать себя нормальным.       Его легкие заполняются, сердце стучит, разгоняя кровь по телу, наполняя его теплом. Очень холодно. Питер чувствует пустующую дыру, из которой вытекает что-то чёрное и вязкое, словно нефть и холодное, как вода прямиком из Тихого океана. Страшно.       Плакать низко. Плакать глупо, мерзко, отвратительно, слабо. Но слёзы скапливаются на глазах, падают с ресниц. Рот открывается широко в беззвучном крике. Он не издает ни звука, рыдает настолько отчаянно, насколько несуществующе.       Ему кажется, что ещё немного, и он рассыпется, как на Титане. Он будет смотреть, как его конечности становятся обычной желтоватой пылью с красной планеты, как исчезают его кости и разрушаются органы. Он хотел бы этого, в глубине души он жаждал исчезнуть. Сейчас. Он хотел бы именно так прекратить существовать, поскольку убить себя не мог. Когда на улице шумят машины, когда его лёгкие с трудом наполняются воздухом, а щеки мокрые — кажется, что лучше бы Танос вновь напал, но чтобы в этот раз Питер один единственный оказался на той чертовой красной пыльной планете, воспоминания о которой будто бы готовы разорвать Питера на части изнутри. Питер хотел бы снова попасть в половину стертых с земли, но лишь чтобы в этот раз его никто не возвращал.       У него есть 50% для того, чтобы выжить. И это чертовски много.       Питер не знает, нормально ли чувствовать это.       Точнее, он уверен, что с ним что-то не так. Психические отклонения не пугают. Он просто ищет объяснение. «Все проходят через утрату». Если бы все испытывали это, разве он не должен был бы знать? Знать, что не один, что это нормально, что они справляются и помогут ему тоже.       Парень правда боится, что, расскажи он об этом хоть кому-то, его упекут в психушку. Сочтут ненормальным, даже если так оно и есть, даже если Питеру действительно необходимо сгнить в смирительной рубашке и потерять там остатки рассудка. Питер боится этого, как и помощи, как и себя самого. Он опасен? Таких людей сдерживают в больницах, потому что они — как Питер. Потому что они могут нанести вред даже близким людям? Могут убить? Питер не убийца, Питер герой. Был когда-то. Костюм всё ещё лежит у него под кроватью, совсем рядом с похоронным. Оба аккуратно сложены, оба кричат Питеру, предупреждают: «не лезь — ты знаешь последствия».       Не будь он героем — выжил бы Старк?       Или, будь Питер сильнее, смелее, чтобы выхватить перчатку и самому сделать решающий щелчок, было бы всё в порядке? Возможно, он и умер бы, но имело бы это для него значение? Хоть для кого-нибудь? Для Мэй, может, и да, но она привыкла бы. Нэд был бы сломлен, Тони ощущал бы вину. Но был бы жив.       «Живой» липнет к языку, становится одним целым со слюной. Тони мёртв, и этого не исправить. Тони мёртв, и Питер хочет умереть тоже. Питер в ужасе и полностью переполнен страхом. Его сердце колотится в груди так быстро, что становится физически больно, а мышцы так напряжены, что, кажется, даже малейшее движение разорвет их на части.       «Мертв». Губы двигаются, рот раскрывается, язык касается неба и ложится в небольшое озерцо из слюней. Питеру вдруг стало ужасно холодно, словно ему под одежду кинули льда. Он смотрел в потолок, совершенно неподвижный. Сердце Питера остановилось, и мир вокруг него смертельно замер.       Смерть не должна была разделить их.       Питер жаждал о свободе, хотел кричать и вырываться, но понятия не имел, как спастись от самого себя. Других людей можно было перехитрить и переиграть в их же игре, но что делать, когда закрыл себя в клетку он сам? Повернул на ключ и выбросил его в реку.       Отчаяние пропитало его одежду, и Питеру мерещилось, что запах мертвечины преследовал его повсюду, куда мог протиснуться. Нос наполнялся сыростью, и Питер надеялся, что это точно не потому что он хотел плакать так сильно, что лёгкие горели в груди под рубашкой парня.       Одиночество и тоска разъедали наживую, не позволяя сделать лишний вдох без согласования, паника всегда была где-то рядом. Питер не мог расслабиться, нервы натягивались в струну, как на скрипке и Питер не знал, почему не мог сыграть ничего лучше его жалких попыток хоть как-то заглушить свою боль.       «Я в порядке» лежит на языке так и не озвученное.       «Помогите, вы нужны мне» остается в горле, ведь он должен быть сильным ради Тони.       Отпустить человека было невозможно, когда он будто насквозь пропитал весь твой разум, был в каждом воспоминании и отражался от стен всего твоего окружающего мира. В доме и на улице, угасающие воспоминания впечатывались в пол, отражались через стекла и цеплялись за людей.       Чужие руки фантомно перебирали кудри, обнимали и тянули за собой, в пустоту.       Питер и рад был бы пойти следом, потеряться где-то в глубинах улиц, исчезнуть и найти в переулках то, что искал, но понимал, что всё это — просто бесполезно, пустые попытки найти себя, вернуться в норму и действительно безнадёжная идея вернуть в первую очередь старую жизнь. Только почему-то он был уверен, что никакой старой жизни без присутствия Старка в ней уже не могло быть. Это был новый мир, к которому Питер не привык и привыкать не хотел. Не хотел даже пытаться, банально сделать что-то, чтобы свыкнуться с потерей. Питер даже не просто не хотел, он физически не мог позволить себе так просто забыть всё и начать по-новой, с нуля.       После ухода Тони ничего уже не могло вернуться в норму, прежнего мира, к которому он привык, уже просто не существовало. Казалось, что скорбел весь мир и, одновременно с этим, всем было плевать. Планета не остановилась, и улицы не замерли, Тони умер, но люди продолжали жить. Один Питер не мог.       Поступил бы Старк так же на месте Питера? Исчезал бы мужчина вслед за ним или жил бы дальше, словно ничего и не произошло, словно это действительно самый обычный период его жизни, простая улица, обычный шум дорог. Ничего выдающегося, ничего не пропало, никакой человек не выжжен в груди алеющей утратой.       Возможно, что дело было лишь в сентиментальности Питера. Он же был ребенком, как его постоянно звал Старк. Питер всё пытался доказать и ему и всему миру, что он действительно взрослый, никакой не ребенок, но по итогу добился только того, что совершенно ничем не смог помочь, когда действительно должен был проявить себя.       Черт, да Питер был обязан пожертвовать собой, он был должен понять в тот момент, что лучше умереть самому, чем остаться один на один с прожигающим насквозь чувством тоски и горя. Сырость после рыданий забивала нос, текла по горлу, дышать было невозможно, словно Питер набрал дыма в горло.       Тоска по Тони ощущалась именно так — терпким ощущением дыма на языке.       — Пожалуйста, вернитесь, — произносил Питер хриплым после рыданий голосом по ночам, в пустоту, в никуда, надеясь на самое настоящее чудо. Он просто уже не понимал, как справиться с этим. Создавалось стойкое и неразрушимое ощущение, давящее на него вместе со стенами — что он просто не сможет справиться с подобным. Слишком много навалилось на парня. Он был слишком юн и взял на себя слишком многое. Жаль, что он понял это слишком поздно. Уже ничего нельзя было исправить, он не мог забыть то, что разъедало его изнутри практически каждый день.       Мысли были подобны термитам.       Жизнь теряла краски настолько стремительно и незаметно насколько быстро мир лишился Тони Старка, и Питер готов был нести на себе это наказание, выплачивая долг поверженному герою.       Он всё реже поднимал голову, всё чаще забывал умываться по утрам, есть. Слава Богу, что не забывал дышать, хотя, если говорить начистоту, Питер совершенно не хотел наполнять свою грудь воздухом.       Одиночество и утрата ломали его, и в зеркале парень уже не видел самого себя.       Разве Тони заслужил смерти?       Питер не знал ответа, но хотел бы спросить у Иисуса, смело глядя ему в глаза — за что он забрал к себе Тони? Почему Бог посмел отнять у Питера этого человека?       Парень стал избегать зеркал. Зеркала показывали ему неудачных монстров, фигуры, вызывающие тошноту. Что-то странное и грязное смотрело на него с той стороны. Ужасные сухие запавшие глаза, обведенные синью, грязная шерсть на голове, спутанная и топорщатся в разные стороны, залегшие под глазами и около губ слабые морщины и пара поседевших волос, торчащих из общей копны. Это существо точно не было Питером, это просто иллюзия.       Питер игнорировал всего себя, будто наблюдая за самим собой со стороны, как сторонний наблюдатель в кино и не более.       Однако, был человек, который действительно наблюдал за ним со стороны.       ЭмДжей приходила каждый день, цеплялась за его футболку, прижимала к себе, позволяя выплеснуть слёзы. Эмджей готовила еду, Эмджей расчесывала его сальные волосы и заставляла умываться, проветривала комнату и покупала продукты, включала музыку, рассказывала о событиях дня, стараясь отвлечь.       ЭмДжей, ЭмДжей, ЭмДжей. Имя грелось и таяло во рту, напоминая сахарную вату.       Мысли о ней вызывали теплоту в груди и легкость в запутанном сознании. Её руки покрывали его тело лаской и теплотой с утешением, в чем он нуждался. Рядом с ней, с такой сильной и своенравной, он не боялся показать себя раненным.       Чувствуя себя, как раненный дикий зверь, он не боялся её и позволял лечить себя и жалеть, как маленького ребенка. И это успокаивало ворох мыслей хотя бы ненадолго. Её касания, тембр голоса и тихий смех работали лучше, чем деятельность Человека-Паука, заглушая мысли, перекрывая поток сознания и перенаправляя водопад мыслей на другое, не причиняющее боль. Она была тихой и уютной и могла поставить парня на место, когда он слишком далеко заходил в своих мыслях, когда в открытую гнобил себя.       ЭмДжей в его комнате стала чем-то настолько привычным, насколько могла бы стать. Она заботливо и терпеливо держалась рядом, не давая Питеру утонуть в себе.       Она приходила каждый день в районе полудня и уходила ровно в шесть вечера, не прощаясь.       Она была нужна ему так, как мог бы быть нужен Старк и Питер правда не знал бы, что делать, если бы её не было рядом. Возможно, что он так бы и утонул, исчез в самом себе и не было достаточного количества слов, чтобы выразить благодарность. Он ни разу не говорил ей «спасибо», но чувствовал, что она понимает, насколько сильно он обязан ей.       Она сидела перед ним. Живая, теплая, смотрящая за ним так внимательно, словно бы он мог ускользнуть от неё и провалиться в пропасть, которую сам же для себя выкопал — в могильную яму.       Она держала его за руки, гладила по голове, прикасалась к его щекам носом и запах её геля для душа завораживал. Притупляя сознание.       — ЭмДжей? — он поднял на девушку свой взгляд, прищуриваясь. — Я хочу сказать…       — Питер, ты не один, — сочувствующее начала она, подумав, что ему снова хуже, но он покачал головой, вызывая недоумение у девушки.       — Я хотел другое, Джей. А именно то, что ты девушка такая красивая… просто, прям, ну, — он отвел взгляд и девушка увидела, как румянец покрывает его скулы и уши. — Необычайной красоты. Прекрасное личико, но в то же время, оно у тебя необычайно милое, прекрасные волосы и прекрасные глаза.       Она ничего не ответила и, как обычно, не прощаясь, ушла. Но Питер видел, как она покраснела и болезненно улыбнулся. Если бы не она, ему было бы сложнее.       Она старалась ради него и терпела его крики и слёзы, панику и боль.       После её ухода Питер долго смотрел в стену, стараясь самостоятельно справиться. Ради неё Питер вставал раньше, ел больше и ценил жизнь больше, чем хотел.       ЭмДжей была сильной, и Питер ощущал, что становился немного сильнее рядом с ней.       Конечно, она видела, что происходит с Питером. Настолько убитый своим горем он не видел, как жалостливо она на него смотрела и как печально хмурила брови, рассматривая его покрасневшее и опухшее от слёз лицо.       Рядом с ней, сдержанной и немногословной, Питер казался ребенком, но она была рада быть с ним, пока он не придет в норму и не станет прежним, привычным Питером.       Они были в очень странных отношениях, начавшихся незадолго до всего того, что сломило Питера. Теперь их поцелуи были со вкусом слёз и утраты, а разговоры не касались романтики, его руки не скользили по её щекам и не трепали ей голову, но она терпела. Она знала, что нужно подождать. Она не могла оставить Питера одного с тем, что его окружает.       — Ты не уйдешь, ЭмДжей? — шепчет он, слушая музыку, которую она включила. Что-то от «двадцать одного пилота», что-то про гепардов и время.       — Я останусь, пока ты не станешь прежним, ботаник, — тянет Мишель в ответ, открыто улыбаясь, уверенная в своих словах. Сильная и сияющая.       Питер вздыхает, цепляясь за наушник.       — Почему, — он сглотнул скопившуюся слюну. Она так много для него делала. — Почему ты думаешь, что я стану прежним?       — Я не думаю, Паркер.       Он удивленно посмотрел на неё.       — Я знаю, что ты снова будешь обычным Питером, дурень.       Он слабо улыбается, не веря её словам.       Она жмурится, зная, о чем он думает.       Через недели, Питер не менялся. В какой-то момент, она стала приходить реже. В какой-то момент, болезненный для него, Питер стал проводить время в одиночестве, слушать музыку в пустой комнате. Она не приходила неделю, и Питер сломался.       Он был зол. Зол, потерян и настолько сильно встревожен мыслями, что не мог оставаться в своей комнате. Он выскочил на улицу, даже не накинув ничего поверх футболки, хотя на улице было уже поздно.       Питер не знал, куда идти, зубы незаметно для него самого стучали друг по другу от холода.       «ЭмДжей ушла от тебя, сопляк» — шептало что-то омерзительное в его сознании.       «Ты не нужен даже ей, лучше бы ты       умер, умер, умер, дурень.»       — Хватит! — он остановился, переводя дыхание, и огляделся по сторонам. Он был действительно очень далеко от дома, ноги сами его вели. Холодный воздух остужал его, но злость продолжала бурлить. Почему она не приходит? Почему ничего не говорит? Почему не может помочь?       может, он не был достоин помощи?       может, он ей надоел?       — Хватит, хватит, хватит! — лихорадочно стал выкрикивать Питер, жмурясь. Мыслей было так много.       Тони, ЭмДжей, родители. Он никому не был нужен, в конечном итоге он останется совсем один.       — Эй, приятель, — тонкий женский голос, наполненный бархатом, окликнул его, и Питер повернул голову в сторону, в переулок, где стояла рыжая девушка. Волосы завивались и аккуратно ложились на открытый бюст, она держала в тонких пальцах сигарету, облизывая губы. Её взгляд сиял и завораживал. — Неприятности? Я знаю, как легче всего снять напряжение. Тебе поможет, парень.       Питер не может сказать, чем он думал.       Питер, если быть честным, не мог сказать точно, думал ли он вообще в момент, когда пошел за ней в переулок. Когда принял поцелуи на свою шею и губы, когда потянул её кофту вверх и обхватил талию. Он не думал. Его разум охватывала злость и обида, белое и черное смешалось в один оттенок серого и его мозг отключился.       Он ничего не испытывал к девушке во время процесса и физического удовольствия не было, но, как девушка и пообещала ему, бегущие в панике мысли отступили и оставили его в покое.       Эмоции словно заняли место критического мышления и общей оценки ситуации. Питер словно попал под диссоциацию. Словно бы сломался сильнее.       Когда всё закончилось, он вышел из переулка, растрепанный и раскрасневшийся и больше не злой, не подавленный или сломленный. Оргазм, приятными волнами всё ещё растекающийся по телу, расслаблял и замораживал страх и горе.       Он не был один и при этом не был с кем-то. Сейчас он сам с собой и этого казалось вполне достаточно, чтобы справиться. Расслабленное выражение лица и легкая улыбка сопровождали его до дома, будто парень был опьянен. Но взгляд, и без этого пустой и холодный, казался более потерянным, чем был до этого.       Конечно, реальность быстро вернулась, как и последствия его поступка.       Питер забыл, как дышать, увидев её.       Сильная и бойкая, чуть замерзшая и чуть уставшая, но с пылающим взглядом, она сидела на ступеньках около его дома.       Будь всё в порядке, он бы сказал ей — «Встань, ты простудишься, сидя на холодном бетоне». Но он молчал, потупив взгляд.       ЭмДжей вскрикнула, увидев его, и это заставило Питера сжаться. Нереальность ситуации вводила в ступор.       Девушка, не обращая внимания на состояние парня, вскочила на ноги, оставляя на асфальте свою темно-зеленую куртку и какую-то серую коробку под ней.       — Питер! Ты вышел из дома, Господи, Питер, я так рада. Я думала, что ты просто крепко уснул и поэтому не открывал, — она улыбнулась, встав рядом с ним, её кудри растрепались от ветра, а губы были обкусаны.       Питер обреченно выдохнул. Голова потяжелела и загудела.       Взгляд, направленный на неё, обводящий её непослушные растрепанные ветром кудри, резко, будто по щелчку переменился, наполнился злостью вперемешку с тревогой, жгучей болью и обидой, непониманием. Это та самая Мишель, которая на неделю исчезла, бросив его. Та самая Мишель, обещавшая никогда его не оставлять. Разве он мог сейчас верить и улыбаться ей? Сердце встревожено заныло, она была так ему дорога всё это время, и он думал, что это взаимно настолько, насколько возможно. Было ли всё ложью или это ошибка? Как она могла…       Он отступил от неё на пару шагов назад, нахмурившись, опустив глаза в пол. Неподвижный и изнутри пропитанный мертвечиной.       — Питер?       Он держал дистанцию, не шевелясь и не поднимая на неё взгляд.       — Питер, что случилось? Ты в порядке? Что-то случилось?       — Где ты была всю неделю, Джей? — «Джей» неприятно скользило по языку, но он заставил себя не поморщиться и поднял глаза прямо на неё. Она же расцвела ещё сильнее.       — Это неважно, Питер! У меня есть кое-что…       — Неважно? — перебил её Питер. — Тебя не было всю неделю. Ты ничего не сказала. Как ты могла бросить меня, Джей?       Девушка, недоумевая, посмотрела на него таким взглядом, будто у него на голове вырос рог или крылья.       — Питер, я… — Я изменил тебе.       Слова выскользнули изо рта прежде, чем он смог бы остановить себя и обдумать. Хотелось сделать ей больно, хотелось показать, что он сильный. Сильнее, чем есть, что ему никто не нужен. Что ему не нужна девушка в её виде, ведь он, даже сломленный, чего-то да стоит. Что она не единственная, кому он нужен.       Воздуха было недостаточно.       Тогда ему это не казалось тем, за что он будет корить себя.       Мы не можем вернуться в прошлое и самим себе сказать: «Ты идиот, не делай этого». К великому сожалению Питера, понимание ошибки приходит не сразу и прямо сейчас в нём кипела настоящая крепкая злость и обида и ощущение превосходства, которое практически мгновенно разбилось о реальность, даже если он сам ничего не успел осознать.       Он ничего больше не чувствовал, кроме тянущей пустоты в голове и груди, когда она перестала молчать и очень тихо, практически еле слышно, заговорила:       — Я работала, Питер, а не бросала тебя. Тебе нужно было лишь… подождать.       Её слова окатили парня как холодной водой.       — Ты никогда не работала, Мишель, — он нахмурился, видя, как она разворачивается от него.       — Я хотела сделать подарок человеку, который оказался не тем, каким я его представляла. Всё кончено, Питер. Я сильно разочаровала, не пиши мне.       Она ушла.       Он всё испортил.       Его мозг не работал, выдавая ошибку 404. Зашел в дом он уже на автомате, даже не провожая её взглядом. Справедливости ради, она тоже не оборачивалось.       Они уходили друг от друга.       Крик вырвался из его груди, когда тело упало на кровать. Она так старалась ради него, она делала для него всё, на что была способна, а Питер изменил, не справившись с злостью. Питер был плохим в этой картине, Питер был чертовым идиотом, не заслуживающим жить.       Со стороны посмотреть и можно подумать, что было что-то особенное в том, что Питер был освобожден от волнений, будет ли кто-то скучать по нему. Сейчас он как никогда чувствовал себя одиноким, чем бы не занимался.       Тоска и вина разъедала его подобно кислоте, и парень понимал, что заслуживает этого, поэтому не шел к ЭмДжей, хотя действительно стоило, в будущем он точно будет жалеть. Да и… что он мог бы ей сказать? Банальное и до стыда простое — «прости»? Глупо. Даже он не мог простить себя, что уж говорить о ней. У неё же тоже были свои проблемы.       Через время, он уже не ощущал вины или стыда. Он не чувствовал ничего, когда засыпал и, казалось, что холод охватил его тело лихорадкой, хотя дома было тепло. Он (не) справится.       Он никому не нужен Ему никто не нужен, чтобы выжить.