О разном

СзФО, Республика Коми – Воркута. Приостановление производства угля, неблагоприятный климат, отсутствие транспортного сообщения в необходимом объеме. Массовая эмиграция населения, на данный момент 30–40 тысяч. Планируемое время прекращения производств – 2037 год.

Сысольева К. П.

СФО, Красноярский край – Норильск. В десятке самых загрязненных городов мира, климат неблагоприятен, транспортное сообщение отсутствует практически полностью. Прирост населения для развивающегося города мал, на данный момент 176 тысяч чел. Негативно влияет эмиграция.

Енисейский Р. А.

Сухие цифры, данные и даты. Как в них легко зашифровать детоубийство. Воркута и Норильск, Вероника с Никитой, вчерашние школьники, так и не ставшие взрослыми. Повзрослевшие, конечно, кто спорит. Но не взрослые. Не станут никогда взрослыми. Дети-призраки. Дети-гулаги. Пафосно звучит, а на деле – рожденные, чтоб умереть. Тихо, не сказав слова, задохнуться в северных снегопадах, пурге и метели. Где люди покидают дом за домом, и нет смысла строить новых. Где транспорт в первую очередь нужен обратно, а вовсе не туда. Где вечный холод, а хочется летом солнышка. Сердце сжимается, когда про них доклады. И не хочет биться. – Машунь, – гладит по плечу Саша. – Ты ведь все знаешь про них. Знает. Столица все знает. Столице все циферки, все факты надо знать. Чтобы каждый город развивать правильно, все доступное использовать, недостатки ликвидировать. Только тут другой случай. Тут сплошной недостаток, из доступного ничего почти. Сколько угодно денег вливай, хоть мегаполисы строй, так и будут заброшены. Они могли бы, но… – Климат. Да и условия тоже, не пройти-не проехать. Нечего там развивать, финансировать тоже, – бесцветно добивать продолжает. – Карина по Воркуте данные выслала, по нынешнему кварталу хуже некуда все. – Ты так и в прошлый квартал говорил, – смотрит в отчет Руслана. По Норильску то же самое ровно. Отец Руслан безответственный, но хоть отчитаться как есть совести хватает. Так и так, развиваем что развивается, пользы ноль, грязь одна. Саша вздыхает. Бумаги на стол кладет, в угол широкого подоконника сдвигает пустые кружки. И прямо на подоконник садится с ноутом на коленках, про приличия забыв. Все равно в ночь работают, никого до утра не предвидится. За окном стемнело давно. Снег летит, в рыжем свете фонарей снежинки-хлопья видно. Начало марта, а там февраль. А в Воркуте – холодный, до костей готовый пробрать январь. В Норильске – задымленный, сыплющий черным снегом декабрь. – Бедные дети, – с подоконника выдает. – Каждый раз думаю, что хуже не может быть. Так их жалко, Маш. – И не говори, – пальцы вплетая в волосы. – Маленькие совсем… Как ее дети-спутники. Как Мытищи, Королев или Химки. Как Сашкин Дениска Муринский, луковое горе Ленобласти. Только они все при живых родителях, сами живы-здоровы, развиваются полноценно, насколько возможно. «Могли и быть на их месте» – мысль проносится в голове ненароком. Внутри стынет, и ничего представлять не надо. Лучше не надо. Маша, может, безответственная мать. Маша детей по именам путает, на дни города напоминалки ставит, скорее миллион скинет, чем в Подмосковье в выходной явится. Но это когда обычно, когда не читаешь вот таких слов. Не думаешь о замерзающих, никому в необъятной России не нужных девочке с мальчиком. Не представляешь своего младшего с ними рядом. Никакая мать такого ребенку не пожелает, ни своему, ни чужому. – Что с опекунами у них? – как будто без того не ясно. Но надо же заполнить чем-то тишину. Саша того же мнения, кажется. – Руслан как обычно, – уставшим тоном. Он Руслана не любит. – Я не я, не мое дело, «Норникель» есть и ладно. И вообще, Никитос парень взрослый, че докопались, сам себе градоразвитие организовать в силах. Что тут возьмешь, естественно. Если каждому Руслану втолковывать, что опекунство не для галочки Марии Юрьевне нужно, никаких сил не напасешься. И Колю тут просить бесполезно, в НИИ своем сидит безвылазно. Если б и не сидел, где Коля, а где Руслан. – А Карина… – грустно-задумчиво. – К Карине я сам в Сыктывкар приезжал недавно. Не очень вовремя получилось, пришлось на ночь остаться. Сама к себе пригласила, веришь, нет, – взгляд заметив, печально в ответ улыбается. «Не ревнуй, Мань, так вышло». – Верю, верю, – не ревнует она. Так, по привычке. Еще что, ревновать к кому попало. Тем более к Карине какой-то, ладно не к Нарьян-Мар. – Так вот, – улыбка с лица исчезает. – У нее на кухне сидим, чай пьем. Она все глядит на меня, будто наперед знает. Спрашивает тоже в лоб, я чай-то допить не успел – «Сан Петрович, вы про Веронику приехали выяснять?». А про кого же, правда что. Не в Воркуту же прямо за этим ехать. Зная Сашу – может, но просто так не будет. Не захочет. Кто захочет на умирающего ребенка смотреть? Тем более, если сам отец? – Да, говорю, Карин, надо же в курсе дела быть. Ну и еще что-то сказал, лишь бы так на меня не смотрела, будто я осуждаю. Сам тоже хорош, не в бровь, а в глаз потом спросил – ты с Вероникой как, видишься? Материнской любви не получится по заказу… но там хоть бы какой-то. Замолкает ненадолго. Нужно дух перевести. Нужно мысли тревожные разогнать. Города тоже умереть могут. Но не они, взрослые, сильные столицы. Им наблюдать осталось за тем, как умирают города-дети. Задыхаются, гаснут, растворяются, рассыпаются от ветерка дуновения. Никто посмотреть в их сторону не подумает – у всех забот без того полно. Что, тому же Руслану заняться нечем? Да и любить никто не обязан. Но ведь нельзя совсем не… – А она отвечает: «Знаете, Сан Петрович… что у людей матерям говорят, когда дети больными рождаются?». Вопрос Маше. Риторический. Саша сам бы предпочел ответа не знать, вот и тишину держит. – Не знаю, честно говорю. Быть рядом не доводилось. Карина еще молчит с минуту… чай свой пьет крепкий. Кофе бы тебе крепкого. Или выпить. – «Поменьше бери на руки», – выдыхает. – «А то друг к другу привыкнете. Вот и я, Сан Петрович…поменьше на руки беру». Нельзя. Нельзя совсем не. – Только, говорит, не получается у меня. У Руслана получается, а я не такая какая-то. То отправлю что, то сама приеду. Просто так, а когда привезу чего-то… Ника сладости любит. Сырки творожные. Дальше смысла нету рассказывать. Но прерывает Саша речь не поэтому. Потому что ком в горле, глаза на мокром месте. Ноут давно захлопнут. Маша не думать уже не пытается. Веки опустишь – словно живое перед глазами лицо Карины. Серое, блеклое, с глазами потухшими. Сигарета в руках, чай в пакетиках «Нури». Две разноперые кружки, советская сахарница на клеенке в клетку. Напротив – безукоризненный Саша с блокнотом и ручкой. Записать разве что ею нечего. – Ну почему нечего, – невесело замечает, платком промокнув лицо. Раскрывает блокнот на той самой странице, где косым Карининым почерком: «Сысольева Ника. Сырки творожные со сгущенкой. 3 коробки, больше не возьмет. К. П. Сысольева, опекун». Перечеркнуто перед этим: мать. – Зря зачеркнуто. – Я ей то же сказал.