О разном

Саше никогда не хотелось курить просто так. Нет, он бросил, вообще-то. Как девяностые кончились, так зарекся дрянь эту в руки брать. Не хватало нам еще как в Челябинске, Маш, я «черное небо» у себя не хочу. Не хочу, и точка, больше меня с пачкой ты не увидишь. Маша видит не раз и не два. Но не говорит, что видела. Не возражает, когда Саша идет ни за чем якобы на балкон. Воздухом подышать, покрывало повесить, герань полить. Пачка несчастная там и припрятана, в старом ящике, на котором герань стоит. Все, кого ни возьми, курили в империи. Через одного в Союзе начали, когда денег не было. В девяностые — дай бог, если курят, а не нюхают-колются. И, господи, Маша даже не против, если в меру и душа требует. Саша сам против. Против души своей. Он никогда табака не касался. Уговаривали, настаивали, дурным тоном считали — все не касался. Это при том, что Петр табак завез. Ну недостойно это, Мария Юрьевна, верите-нет. Да не общества недостойно, самого меня недостойно. С тех пор, с юных лет, и все еще так. Только в юные лета отказать проще было. Не понимал он, зачем людям оно. Зачем вина так много, зачем табак, а опиум тем более. Вино же, сказать честно, кислое, табак вовсе воняет. И все одно — чтоб забыться. Чтоб потеряться, отвлечься, уснуть и когда-то совсем потом проснуться. А зачем забываться, зачем же сон, если жизнь есть? — тысячу раз один вопрос. И приходилось все тысячу раз отвечать, что потом поймет. Не поймет, его счастье, вчерашнего мальчика. Слишком мальчик хорошо понял. Потому и вчерашний. Вчерашний, как годовалая фотка заката в айфоне. Как старый портрет, который Костя принес на свадьбу. Как давний, давний вальс, который один Саша и умеет играть. Один он и понимает теперь, зачем сигареты в ящике. Зачем скрывать от Маши, прикрываясь геранями. Зачем от себя, там-то никак не скроешься. Не забудешь, вернешься снова. Домучаешь пачку, с другой вернешься. Через полгода, год, может, но не вернуться — нет. Как нельзя не вернуться ко сну, которого так раньше не хотелось. А теперь хочется так, что порой и мысли нет против. Уснуть, затеряться, все забыть и забыться. Что каждый раз ты забыть пытаешься? От чего так устал, что спать тянет? Что опять вспомнил, что Маша забыла незнамо как?.. Ей и не исчислить, наверное, все, что не помнит. Да и нельзя же через запятую записывать: революция, Ленин, расстрел, Сталин, война, блокада — конец первой половины. Память вам не отчет по двадцатому веку, где все дебеты с кредитами посчитаны. В памяти только сигареты и исчисляются. Штуками, пачками, ценами. Мыслями, замыслами, надумками. Неудачами и попытками. Ненавистным, чужим и далеким — но вместе с тем близким, родным и любимым. Он, на самом деле, немного рассказывал. Больше правительство, книжки исторические, архивы, пылью одной и живущие. Больше омуты-глаза Камалии и почти похожий на Сашу Денис. Сам Саша — так, в дополнение. Ты любила «Красную Москву» очень сильно. Тебе нравилась мода советская. Ты красный цвет не то, что полюбила сильнее, слилась с ним, кажется. Тебя боялись даже свои в войну. Ты раньше штурма прорвалась в блокаду. Ты послала Сталина, а он ничего не ответил. Ты могла заставить что угодно сделать. Ты сгибала, ломала через колено — а я до последнего даже не спорил. Ты издевалась — а я любил и надеялся, будто что-то возможно. Ведь ты… Ты оставалась. И тебя не осталось. А если осталось — я плохо искал, не сумел найти. Задохнувшись, не нашел воздуха. Задыхаюсь и теперь. Но простым дымом. Себе напоминаю, что это только дым. И тебе бы напомнил, да ты не вспомнишь. Хорошо, хорошо, что не вспомнишь. Маша, конечно же, в этом «хорошо» сомневается. Не потому, что столичный долг, что историю надо до буквы, до черточки-звука помнить. Нет. Потому, что с ним она пачку не разделит. Не может, не понимает, не помнит. Может только в его сторону не смотреть, вид делать, что не заметила. Что не знает, будто в пачке, кроме сигарет десятка, память еще запрятана. Такая, как пачка — полупустая, непримечательная. Не тушил бы только о герань окурки. И не кидал с балкона, придут соседи. Ругань начнется, что был бы ты что еще путное, жена-то, вон, тоже твоя на шпильках прошмандовка. Кому охота. Кому нужно, чтоб память шла дальше памяти. Для нее там пепельница стоит, Маша из Сити притащила. Естественно, тайком. И тайком же сейчас поглядывает на Сашу. Холодно там, а он в футболке. — Ты продолжай сколько хочешь, — дверь приоткрывает чуть-чуть. — Только пальто надень.