Рок-н-ролл, господа авроры

      Текст не так плох ― если можно назвать это текстом. Поначалу-то он и не понял, что такое нашел поутру на своем столе. Белый свет-то едва видел. Работы-то опять дохера и еще два хера сверх ― ничего нового, особенно к лету. Это, конечно, вполне себе правда: весе-осенние обострения, говоря модным языком, _мотивируют_ сумасшедших и маньяков дубасить, резать и душить кого ни попадя, статистика по тяжким и особо тяжким в эти сезоны растет. Но и летом ― с первыми шашлыками, с соблазнительно темными ночами, с короткими юбками, шортами и припеченными солнцем мозгами ― от трупов отбоя нет. Только теперь-то все сплошь бытовуха, рядовые граждане. Обыватели. Нормальные. Ну, которые «не со зла утопил», «пьяный был вот и зарезал», «да не знал, что она от меня побежит и шею сломает и что ей только тринадцать лет» и далее по показаниям. Плюс: почти не надо колоть. Минус: на шестом-седьмом за неделю хочется уже и самому дубасить, душить и резать. Эту вот кающуюся морду. Ничего не поделать: восемьдесят недосягаемых километров от Москвы. Провинция же. Беспробудность. Достоевщина.       И, закономерно, те самые нескончаемые хера летней работы.       Лёшка сидит тише мыши, даже голову в плечи втянул. Старательно возится в бумагах, собирает папку ― одну из тех, которую сегодня увидят прокурорские ясны очи. Ясны, правда: Настасья, эта их новая, красивая и глядит орлом. Неглупая, хоть и приебистая. Но ничего, вчерашние студенты ― они все такие, пара месяцев на «летних» цифрах ― и вылупляется из категоричного яйца «проверю каждую запятую в протоколе и непременно заверну» вполне себе покладистый коллега. Главное не подпускать к ней Лёшку: не любит почему-то, зарубает еще чаще, чем прочих. То одной ей бумажки не хватает, то другая не так оформлена. Это даже не взаимно, но Настасью ни чокопайками, ни широкими улыбками, ни буйными кудрями не купишь.       ― Как дела, чувак? ― раздается осторожно, негромко и с понятным подтекстом: «Че молчишь?».       ― Нормально дела. ― А глаза опускаются сами, снова скользят по строчкам. ― Работай давай. Пятница. Если повезет, на выходных выдохнем чуток.       ― Ага… ― но звучит нервно. И нетрудно догадаться: Лешка по-прежнему смотрит. ― Класс.       Листков на столе, когда Дмитрий только вошел, было два. Лежали они с краю, сиротливо и сразу выделяясь из кучи следматов веселеньким, дурацким крупным шрифтом. Хрен вспомнишь, как он называется, но Ванилла, Варвара, Варя именно про него как-то вывешивала мем, что на дизайнеров такие буквы действуют как святая вода на вампиров. Черт знает: дизайнеры ― создания нежные и все как один с той или иной изысканной придурью. А ему вот нормально, без разницы ведь, какие буквы, главное содержание.       Начато нуарно: с… похорон. Все по классике книжно-киношной: серое небо с буйными тучами, морось, подвявшие цветы и черная земля. Метафора такая странная: старые могильные плиты «как плитки заплесневелого шоколада». Может шоколад вообще плесневеть? Или как? Хрен пойми. Дальше не менее занятно: вот и он, тот самый герой, мрачный следователь Серега с черными глазами и дурковатой, но вполне себе колоритной кличкой ― Ворон. И колоритной фамилией, откуда взялась-то ― Гореславцев! Хоронит напарника. Сам себе в довольно пафосном монологе обещает мстить за него другому следователю, точнее уже не следователю, а начальнику куда как побольше, своему бывшему наставнику. Ведь тогда…       Жизнь за смерть.       Жизнь за смерть.       Жизнь за смерть.       Эта тварь жить не будет, а нетварей я верну.       Ого. А ничего так.       ― Лёх… ― Как-то незаметно он все же поднимает глаза, но спрашивает совсем не то, о чем теперь думает. На автомате скорее: ― Шоколад может плесневеть?       ― А?.. ― едва не подпрыгивает на стуле тот, и несколько белых кудрей знакомо топорщатся над лбом. ― А-а… не знаю, чувак. Ну, белая эта хрень, которая иногда на нем появляется…       ― Так это не плесень, это сахар неправильно растворяется или вроде того. Если неправильно хранить.       ― А-а…       Глубокомысленно повторив это, Лёшка замолкает ― а смотрит опять в упор. Глаза к июню опять поменяли оттенок: уже не крыжовник, скорее каштановая листва. Или свет такой, черт его знает. Но выдержать трудновато. Понятно ведь, чего ждут. И уже понятно, что очевидный вопрос не нужен, дурацкий шрифт ― улика похлеще заплесневелого шоколада.       ― Ты, что ли, написал?.. ― все-таки спрашивает прямым текстом. Надеясь, что не строго, но видя, как он тут же напрягается.       ― Ну… я, чувак. Что-то вот в ночи торкнуло, и пригорело у меня немного, что никто на нашу объяву не откликнулся.       Правда ведь: не откликнулись, хотя третий месяц пошел. Автора, который воплотит ту самую идею, обещали в зависимости от пожеланий или пивом поить, или грушевым зефиром кормить, или и то и другое, ― но никто не соблазнился. То ли идея сложновата, то ли стремновата, то ли просто не водятся в коммуналке СК-МВД потенциальные писатели, хрен пойми… В общем, махнули, казалось, уже на всю эту «Жизнь за смерть» рукой. И тут здравствуйте.       ― Охрен… ничего себе, ― не хочется почему-то оперировать привычным словом, встречающим особо заебистые свидетельские показания. ― Ну ты даешь. И долго оно?..       Ну, писалось. Он-то понятия не имеет, сколько авторы высиживают над каждой страницей, Ванилла, Варвара, Варя такие подробности обычно опускала, рассказывала, что написала главу, уже постфактум, время было не засечь. Тем более она опытная… была. Сколько там книг написала, дюжину или даже больше? А тут?..       ― Да оно как-то быстро, ― Лёшка понимает без продолжения, пожимает плечами все так же робко-вопросительно. ― Пришел, комп включил и, пока базы грузились с сервака, раз… ну минут тридцать. ― Спешит уточнить: ― И нет, это я не вместо работы, базы правда висли, ну я и…       ― Да понял я. ― Он осекается быстро: едва увидев улыбку. А она появилась как-то сама, даже непонятно, когда. ― Понял. Молодец. По-моему, круто. Будешь продолжать?       Лешка глядит молча, все еще опасливо ― а теперь вдобавок недоверчиво. Даже рот приоткрыл, ерошит одной рукой волосы, другой вцепился в какую-то бумажку: то ли размышляет, то ли прикидывает, не сбежать ли. Забавно выглядит: ну ни хрена ведь писательского в нем нет и не предвидится. Хотя писательское ― это какое? Рассеянный, часто устремляющийся в никуда взгляд, как у нее? Эпатажные манеры, как у этого, с придурью, москвича Джинсова? Или какая-нибудь там карликовая собака в сумке, или борода лопатой, или белый костюм и разные глаза, или серебристый ноут под мышкой ― особи со всем этим в редакции у Черкасова вроде как отсвечивали? Черт. Нет, мозг просто взрывается.       ― Э-э-э, ― блеет наконец Лешка. Ну слава богу, отвис, только слишком уж таращится. ― Спасибо, чувак. А что, думаешь, надо?.. ― без надежды уточняет и без того, что можно было бы вне всяких подтекстов назвать мерзотным словом «кокетство», хотя в бытовухе оно куда чаще про «похвали меня», чем про «ты мне нравишься». Скорее с суеверным ужасом спрашивает.       ― Надо или нет ― тебе лучше знать. ― Единственное, что можно ответить, ну не «Старший по званию приказывает» же. Но это не все. ― Но я думаю… можно. Мне правда понравилось.       Лешка улыбается ― знакомо, светло, расслабляясь в один момент. Вскакивает из-за своего заваленного стола, спешит к чужому ― только бы не рассыпаться в благодарностях, только бы не обниматься, мало ли, кто их знает ― этих укушенных творческой заразой, особенно на ранних стадиях… Нет, просто берет листы. Бегло проглядывает, смотрит поверх.       ― Это... так что про шоколад-то написать? Могилы, присыпанные сахаром, как-то стремно…       ― Но в этом что-то есть.       Подумав, Лешка кивает, шарит рукой по столу в поисках ручки.       ― Держи. ― Пальцы коротко соприкасаются, а по спине будто бежит внезапный теплый ток. В следующую секунду разом вспоминаются все несделанные дела. Да что за…       ― Чувак?.. ― кажется, и Лешка что-то замечает.       ― Работай иди. ― Даже произнести это получается не сразу: во рту теперь сухо. ― А с шоколадом разберешься потом, на перекуре.       ― Оке-ей, ща-а…       И, все же вычеркав пару слов, он снова проворно ныряет за свой стол. Закапывается в бумаге, через пару минут начинает названивать оперу, громко ржет в ответ на какую-то кулстори об облаве, потом столь же громко матерится.       Выйти на перекур хочется прямо сейчас.       ***       Это, кстати, уже было ― ничего нового. Даже сложно вспомнить, когда в первый раз. Хотя нет, можно примерно ― давно. Ванилла, Варвара, Варя была еще жива, Лёшка же ― в статусе сравнительного новичка, прошедшего боевое крещение тем-самым-делом. Когда некоторых из тех, у которых в карманах всегда был шоколадный «Капитан Блэк», все же удалось закрыть. Когда его ребра зажили, а от глубоких ссадин на лице остались слабые рубцы. Когда весь отдел пил водку, празднуя и это, и то, что в УСБ утерлись. И в главке утерлись, и везде вообще утерлись, и те журналисты-либералы, о которых говорили, что «они все купленные Западом и хорошо про вас никогда не напишут, им бы только страну говном мазать», оказались совершенно охуенными ребятами и написали не просто хорошо… В общем, повод пить был. И даже завала не было.       Все правда шло странно, вакханалия просто: Людка с кем-то ― с начальником оперов? ― целовалась на столе. Девочки-дознаватели над чем-то рыдали хором, кажется, над всей этой Лешкиной историей ― но старались делать вид, что «нет, нам просто грустно стало». Молоденькая журналистка от тех самых ребят, тоже вдрызг косая, все допытывалась у кого-то: «А много вас таких… хороших?». Понятно, что она имела в виду, но, говоря тем самым «модным» языком, звучало то ли токсично, то ли восхищенно, то ли просто наивно, даже и не поймешь, обматерить, поблагодарить или пожалеть… Ничего нового: происходило ровно то, что происходит везде, где, хорошо поработав и решив выдохнуть, собирается много пьяных людей, ну разве что без мордобоя. И тем сложнее вспомнить, в какой момент они с Лешкой свалили с общей поляны обратно в кабинет.       Но на полу они действительно лежали ― и на лампу действительно смотрели. Она мигала желтым круглым глазом, вокруг мельтешила какая-то мелкая крылатая тварь. Водка была, походу, отличная: ни тошноты, ни головной боли и даже то, как кружился мир, не раздражало. Странно так: будто качаешься на волнах. Ну а лампа ― наверное, луна.       Они не особо говорили, вопросы задавать не поворачивался язык. Устали, да еще от Лешки было нехорошее ощущение: будто он… не совсем здесь. Вроде сверкают зеленью его глаза ― а все же не здесь. Вроде он тоже целовал Людку ― а все же нет, не здесь. Вроде он со всеми в отделе говорил и всех благодарил за то, что не слили, не подставили, не замяли ― и нет, тоже не здесь, не здесь. И можно было догадаться, куда он отправился в этот день мыслями, памятью. Можно ― и до скрипа зубов хотелось выдернуть, выдернуть обратно.       ― Эй… ― окликнул в какой-то момент.       ― А, чувак? ― незамедлительно отозвался он, но не отсюда, точно не отсюда.       ― Да нет, ничего…       Стало в тот момент ясно: ничего с этим «не здесь» не сделать. И хотя закрыто дело, хоть очищена совесть, хоть даже СМИ охуели в хорошем смысле и вообще живи себе и радуйся ― что-то не кончилось. Аукнется рано или поздно обезглавленная гидра. Нет, не сама гидра, пожалуй, но впрыснутый ею яд. Не яд, впрочем, а понятно, что, намного прозаичнее и мерзотнее, но даже думать об этом, не то что проговаривать, ― значит, в перспективе блевать дальше, чем видишь.       «Тебя они тоже?..» Нет. Это пусть останется в рабочих буднях, в протоколах и отчетах, с другими и про других. В Аврорате ― можно ведь, заигравшись немного в эскапизм, присвоить магловскому ведомству колдовское имя, хотя бы сегодня, хотя бы по пьяни, ― мракоборцы не говорят о своих увечьях, они говорят только о том зле, с которым борются. Так намного проще. Так… человечнее.       Но так или иначе, да, он понял: это аукнется. Может, поэтому многим позже, когда Лёшку накрыло одновременно с тем, как показала лицо убийца Ваниллы, Варвары, Вари удивления не было. Такой, видно, день ― когда возвращаются все твари разом. Они бывают.       А тогда они лежали голова к голове и смотрели на лампу. И вспоминалась отчего-то Горалик, и проклятая ее звездочка, и хотелось выпить еще, чтобы она забылась обратно, но для этого нужно было встать. Он не успел: Лешка, повернувшись к нему и сжав горячей рукой плечо, снова сказал самое простое:       ― Спасибо тебе, чувак, я этого никогда не забуду.       Ток пронзил тело впервые. Глаза устремились на лампу вновь, губы сами произнесли: «Но проклятая звездочка восходила», Лешка тут же заинтересовался и подался еще немного ближе, обдавая водочным запахом и допытываясь, о чем таком речь. Стихи показались ему странными, а может, там по пьяни потерялась часть слов. Но дослушав, он удивленно, с уважением пробормотал:       ― Пишут же люди. От них… как-то холодно. Вау.       И тут он был прав. А от его руки на плече, от дыхания почти у самой щеки было жарко.