2
24 сентября 2022 г., 23:06
― Какой он был ― этот напарник Гореславцева?
Лешка пожимает плечами.
Текст по-прежнему неплох ― и пишется, пусть по странице две, не больше, третью неделю. Утопический мир, где смерть убийцы влечет воскрешение его жертв, постепенно выстраивается ― и выглядит даже вполне логичным. Лешка не стал уходить ни в какую дичь, хотя и ограбил, несомненно, одну из любимых компьютерных игрушек: взвалил «воскрешающую» функцию на огромный и мудрый зеленый самоцвет, свалившийся на человечество из космоса. Хорошее все-таки место ― космос, для писателей раздолье: какая только ебанина не может оттуда заявиться, то пришельцы, похожие на куски сыра, то чудодейственные артефакты. И ведь не докажешь, что не может, исследования пока слишком глубоко на дне, чтобы подобное отрицать. А у камня даже история какая-никакая есть, и нашел его не кто попало, а Петр I. Почему он? «Да потому что был самый крутой чел!». Даже не «чувак», а «чел», у Лешки это знак небывалого уважения.
Прописано правда неплохо, история ― один из немногих предметов, который ему и в школе нравился. Даты из башки стабильно выпадали, а вот факты и личностей он помнит в огромном количестве и в красках. Как говорит сам, любовь эта пришла, когда училка рассказала о роде Шуйских. О молодом герое, который воевал с Лжедмитрием еще до Минина и Пожарского и мог бы стать русским царем вместо Романова, но его траванула собственная же завистливая родня. Тоже был «крутой чел». Оно и ясно, Лешка ведь ― Шуйский. Всем детдомовским дают эту фамилию: и в честь города, и в честь героя, и потому что звучит вполне себе ничего. Вот и зацепило. С историей более ранней у Лешки уже менее радужно. Но быть частью чего-то древнего и «крутого», пусть даже только по бумажке, не по крови, ему явно хочется.
― И все-таки?..
Лешка отмахивается, сморщив нос.
― Да не знаю я, разве это так важно?
― Важно, ― тут и тени колебания нет. Встав и пройдя к чужому столу, он быстро припечатывает к поверхности свежие страницы. Стук громкий. ― Ты сам-то подумай, этот твой Гореславцев так бесится, так убивается, так готов рисковать и переть на человека, который во-первых может и его, и всех вокруг него нагнуть, а во-вторых, в прошлом был ему вместо отца, ― и все из-за кого?
Лешка осторожно подтягивает текст к себе.
― Ди-им, ну что ты тупишь? Из-за своего друга и напарника, которого тот чувак…
― Да знаю я, знаю, это ты написал. ― Он чуть наклоняется, чтобы глаза были более-менее вровень. ― Но каким он был? Что их с Вороном связывало? Почему он был к нему привязан?
― Э-э… ― Лешка вздыхает и делает страдальческую мину. ― Ты опоздал. Он же умер, как я тебе…
Ну поразительно. Так бодро и даже неплохо пишет по совершенно забористой, сложной идее ― и не врубается в элементарное. Все-таки сложно это, когда литературные пробелы размером с жопу мамонта, никакой «Пикник на обочине» их все разом не залатает, тут Достоевским лучше лечиться. Даже как-то неловко очевидное сообщать:
― Для этого и придуманы воспоминания. А еще есть всякие сны, и пьяные откровения, и…
― Пф! ― Лешка фыркает, потом даже хрюкает от смеха, подпирает подбородок кулаком. ― Да Ворон не такой! Он и пьяным будет про все личное молчать, он никому не доверяет. Прям как…
Стрельнув глазами, он резко осекается ― и, судя по виду, думает стечь под стол. Разумно.
― Как… ― догадка очевидна. Пальцы сердито хрустят.
― Неважно, ― опять отмахивается он, лезет в бумаги и заявляет: ― Работать надо, а?
― Лёх! ― Так и хочется его встряхнуть или дать по лбу. За все. Сразу. От литературной безграмотности до вот этой несправедливой ― ладно, потерявшей справедливость ― заявы.
― Я же в отпуск скоро… ― бубнит он упрямо, а текст ныкает в нижний ящик.
Угроза дешевая, но сама лезет:
― А ну как не отпущу, пока не пропишешь то, что я у тебя прошу?
Лёшка тут же занимает эшелонированную оборону: кидает в него скомканным листом.
― Отпустишь как миленький, я сколько уже не был?! И вообще, это тебе не протоколы стряпать…
Комок падает на пол. Ой, да что тут спорить? Только поднять его ― и с размаху отправить в урну.
― И все-таки правда, пойми. ― Пальцы быстро стучат по листу. ― Когда мы творим херню, мы как правило творим ее ради очень незаурядных ― в нашем понимании ― людей. А когда мы про это пишем, хорошо бы и читающий представлял, ради кого херня творится. Нет?
― Э-э. ― А вот сейчас Лешка смотрит по-другому. Будто бы мягче. Возмущенный автор в нем успокоился. ― Ну… может, и да. Я подумаю. Воскреснет-то этот дружбан нескоро, чтоб ты посмотрел на него и от меня отвял…
А вот щеки у него почему-то краснеют. Это что-то новенькое.
― Ну вот и подумай.
Лешка отводит глаза. Он, кажется, только сейчас вспомнил:
― А ведь правда, блин… воскреснет, бли-и-ин…
Непонятно, почему это так его расстраивает. Наверное, просто плюс один неуправляемый персонаж ― это печально. Вроде Ванилла, Варвара, Варя всегда это говорила.
***
― В этом мире все по любви, ― заявила пьяная Людка, когда они довели ее до дома и прощались у подъезда. ― Понял, ты? ― апельсиново наманикюренным ногтем она ткнула в нос Лешку. ― И ты? ― ткнула и Дмитрия. ― Все. Они переглянулись, но промолчали: сложно это все-таки ― когда кондиция твоя и начальника в какой-то момент резко расходятся. На холоде-то быстро протрезвели, а она вот. Ну, она и выпила больше… и стресс у нее был больше: пока им грозили максимум взыскание и перевод в еще большие ебеня, ей могла и проверка по всем фронтам прилететь, и подстава с какой-нибудь воображаемой взяткой, и статья, и спросили ее не раз, любит ли она своих детей. За то что держит не пойми кого. Которые лезут не пойми куда рылом… ― Хороший мальчик, ― промурлыкала она и сгребла «не пойми кого» ― Лешку ― в охапку, поцеловала в макушку. ― Доброй ночи. Ты молодец. И ты… Последнее она, наверное, адресовала Дмитрию, но уже даже не повернула головы, потыкала пальцами в кодовый замок и ввалилась в подъезд. Может, стоило проверить, поднимется ли по лестнице… но скорее всего, поднимется, а если и уснет там, то по крайней мере, уже не замерзнет. Бедняга. Доконали. Пять лет на должности, задолго до появления Лешки погоны эти получила… и ни разу не напивалась. Они переглянулись снова ― и Лешка прислонился к захлопнувшейся двери, с видом «Ебать, как я устал». Запустил руку в волосы, убрал их с лица, шумно вздохнул ― а смотрел все так же пусто, в свое «назад». Но улыбался ― рассеянно, задумчиво и довольно недобро. Не о Людке уже думал, конечно, не о Людке, но, вполне возможно, о ее «Молодец». Бесстрашном и оголтелом. ― Что, чувак? ― поймал, видимо, взгляд, что-то в нем прочел. ― Двинули?.. ― Двинули, ― оставалось только кивнуть, а недобрая эта, непривычная улыбка упорно притягивала взгляд. ― Слушай, Лех, ты… Улыбка изменилась в одну секунду ― посветлела. ― Более-менее. Ты не парься, ладно? И вот уже сам оттолкнулся от стены, посмотрел в глаза. Коснулся плеча, скорее даже оперся на него: пальцы сжались. В волосах светлел снег, взгляд горел ― но казался темным. И снова кое-что стало очевидным: дома накатит еще. Иначе не умеет. Да и мало кто умеет. Одна радость: ни на какой наркоте хоть пока не сидит, а то ведь у старых однокурсников и коллег всякое бывало в «тех самых делах». Один на байке в результате разбился, вторая с поездом как Каренина поздоровалась. Нет, с Лешкой так ― вряд ли. А завтра все равно воскресенье. Они правда двинули ― привычно зашагали, провожая друг друга, непонятно, кто кого. Просто шли, почти соприкасаясь плечами, по бело-желто-черной спящей улице, изредка перебрасывались фразами ни о чем, старательно не глядели друг на друга дольше пары секунд. Не такой день. Не такая ночь. Это к понедельнику все снова будет, как было. ― Ладно… отдыхай, Дим?.. ― Слетело с губ облачко пара. Остановились наконец у Лешкиного подъезда, под темным, но заваленным белизной козырьком. ― Поднимусь с тобой, ― бросил без тени колебания, снова вспомнив чертову ту белую ниву и хрустнувшие ребра. ― Мало ли. Лешка явно хотел заспорить, даже головой помотал, но передумал и просто набрал код. Пропустил в темноту вывернутых лампочек, скользнул следом ― тихо пискнул запирающий механизм. Поднялись в молчании, площадка оказалась все-таки освещенной, Лешка быстро справился с дверью и толкнул ее. Замерев в пол-оборота, ничего не спросил. Вслух. ― Нет, я домой, наверное. Лешка все стоял. На красной куртке таял снег. ― Чувак, ты у меня, кажется, и не был никогда… ― сказал скорее задумчиво, чем раздраженно или разочарованно. ― Да? ― Да, ― точно не был. ― Тебе тут хоть нормально? Охренеть вопрос. Особенно после немалого срока работы вместе и полного пофигизма на то, в каких там условиях Лешка обитает. И особенно учитывая, что ни на что повлиять нельзя, даже если квартира полна плесени и тараканов. Детдомовских не селят на Рублевке. Удивительно, что вообще правда селят и бесплатно. Шуйский в этом плане переплюнул большинство областных соседей, где сироте в очереди на жилье можно простоять лет пятнадцать и получить только хер. ― Для дареного коня да, ― хмыкнул Лешка, глядя все так же внимательно. ― И вообще да, я там типа потихоньку гнездо вью как могу. Ну или нору рою. Зайдешь, может, все-таки?.. ― Нет, домой. С ног валюсь. Правда ведь, а может, нет, ― черт с ним. Просто не пускает что-то за этот порог, и все. Читай Лешка чуть больше книг, можно было бы пошутить о вампирах, а, нет, нельзя… пригласили ведь, словами через рот пригласили, значит, не повод. Только и остается ― смотреть в ответ, гадая, что могут выражать глаза в эту минуту, и отчего-то подозревая, что там ничего располагающего. Хорошо, если там нет «Да чего ты прицепился?». Это ведь неправда, просто… Просто. Такая ночь, такие месяцы последние, такая жизнь. Как-нибудь в другой… ― Ну на тогда. Успел как-то выудить из куртки пачку, из пачки ― последнюю сигарету, сунуть ее в зубы, а смятый картон ― обратно в карман. Чиркнуть зеленой зажигалкой с рыжей чертовкой, разбудить оранжевый огонек, блеснувший в глазах. Сделать одну быструю затяжку или две ― и протянуть сигарету навстречу. ― Чтоб по дороге точно в сугробе не задрых. Держи. Одно быстрое движение, насмешливые драконьи струйки дыма из ноздрей ― и потеплевший фильтр оказался меж губ. Пальцы тоже коснулись их, тут же отдернулись ― и Лешка как ни в чем не бывало махнул рукой. ― Брось сообщение, как доберешься, окей? Я еще точно не лягу. Сигарету сжали уже собственные пальцы, во рту стало сухо. Он так и стоял в оцепенении, а дверь уже медленно закрывалась. «Не лягу» могло значить что угодно, но хорошего ― ничего. Потому что если на последнем оставленном позади витке ада, рабочего и личного, тебе не хочется просто выспаться, значит, виток вряд ли последний. ― Ладно. ― Ответить получилось так себе. По спине опять побежал ток. ― Спокойной. ― Спокойной, Дим. Он запомнил это острое желание ― перешагнуть порог, и закрыть дверь за собой, и что-нибудь сказать еще, и… Но отмел. Только усмехнулся, тоже сделал глубокую затяжку, выдохнул дым вверх под скрежет задвигаемого засова. Какая щедрость, а? Последней сигаретой пожертвовал. Все-таки с ним правда повезло. Ну а «не лягу», скорее всего, значит, что врубит какой-нибудь летсплей или фильм, под который будет напиваться. А может, все-таки даже и не будет, а так, самую малость, для, что называется, кондиции. Людку догонять. Бросил сообщение, еще не зайдя в квартиру, ― больше не мог ждать. «Дома. Лёх, давай без дна, пожалуйста, тебе туда не надо. Чтобы я с ума не сходил». Прекрасно знал: поймет. А может, даже и послушает. Да точно послушает, последнее признание как минимум заставит его подавиться напитком, который он там потребляет. И скорее убрать его с глаз долой. Пауза была долгой, но ответ все же пришел. И тоже без лишних уточнений: «Ок. Спасибо, чувак». Да, с ним повезло. И может, в этом мире действительно многое по любви.
