Die Dämonen der Wut sind bereits hier

Свинцовое безоблачное небо заливал нежный розоватый цвет. Закат приближается, расчехляя свой яркий наряд, уведомляя город о своём присутствии. Стёкла близлежащих домов начинают блестеть, играя в солнечные зайчики друг с другом, провода гудят пуще прежнего, устав за день. Дым сигареты разрезает охлаждённый жестокой осенью воздух. Синеволосая девушка выходит покурить во внутренний дворик. Уставшие худые руки с последствиями многолетних порезов, покрытые бинтами и пластырями, дрожат, непонятно от чего именно. От странной осени? Или от стресса, гудящего постоянно в голове, как те провода? Дым обжигает лёгкие, в них происходит свой собственный небольшой пожар, но и он скоро утихнет. Нужно лишь привыкнуть. Пары закончились совсем недавно, во дворике уже пустынно, нет вокруг постоянно смеющихся и что-то громко обсуждающих легкомысленных студенток, только тёплое (благодаря сигарете, впрочем), обволакивающее всё тело одиночество. Она не спешит домой, разглядывая небо. Розово-сиреневое полотно отражается в тёмно-синих глазах. Как на зло, телефон разрядился и в мир любимой музыки возможности погрузиться нет. У этого вечера не будет своей собственной, соответствующей ему песни, по которой его можно будет найти в закромах своей памяти. Вокруг совсем тихо, от чего тоже становится не по себе. Обычно учебное заведение пестрит разного рода шумами. Но вечером, вечером оно преображается в совсем другие краски и звуки (вернее, их отсутствие). Она так устала от этого всего! Сколько оно ещё будет вот так? А что остаётся? Только сидеть на ветхой скамейке в курилке, на дальнем конце внутреннего дворика, пиная ногой мусорный бак рядом, случайно с грохотом опрокидывая его и разглядывая небо. Звёзды появятся нескоро. Когда будут звёзды, она будет уже не здесь. Раздаётся хлопок старой дверью, вновь предательски разбивающий такую прекрасную тишину, и шаги из левого корпуса, в который редко кто-то ходит. А выходит из него — тем более. Ди не оборачивается на звук. Пусть уж лучше её здесь нет. Она не будет обращать внимание, ей не нужен диалог, связь с кем-то. К тому же, наверняка это такой же одинокий человек, ищущий уединения. Так почему бы не мешать друг другу? Это ведь так просто. По ощущениям, шаги приближаются в её сторону, но Ди предпочитает не замечать. Пусть идёт, куда ему или ей нужно и не ищет неприятностей. Ist das klar? (понятно ведь?) — Мусоришь, значит. — Чуть хриплый, в меру глубокий мужской голос. Прошедшие по телу мурашки чувствуют, как новый собеседник неодобрительно смотрит на кучу мусора из перевёрнутого мусорного бака. Ди оборачивается, тряся короткими цветными кудрями. Потому что узнаёт этот голос. — Здравствуйте. — Смущённо говорит она, мгновенно покрываясь румянцем, который, к счастью, незаметен из-за надвигающейся темноты. Этим «здравствуйте» она надеется, что всё и закончится. Он просто пройдёт мимо. Мало ли, какие у него дела, расписанные, наверно, на миллион лет вперёд. Но нет же! — Hallo(здравствуй). — Говорит он, неожиданно присаживаясь рядом. Виктор Александрович Вебер, он же препод по немецкому. Он же загадочный человек в очках и с волосами цвета темнее, чем блонд, но явно светлее, чем самый светлый оттенок русого. Вечно уставший, выглядящий просто жалко (со слов других девушек), тем не менее, пытающийся держаться на плаву стремительной жизни. Если опустить отчество, что в общем-то и логичнее было сделать, препод по немецкому, иноземному, всё-таки, то его инициалы будут звучать как В.В. Собственно, многие так и привыкли его называть. Ди не знала как реагировать на то, что: 1. Её преподаватель застукал с сигаретой. 2. Он всё ещё не кроет её проклятиями и нравоучениями на всех языках, которые знает. 3. Второй пункт пугает, вызывая нервозность от неизвестности того, что может произойти дальше. Вьюгина застывает с маленьким угольком теплоты между пальцами, всё-таки ожидая хоть чего-то, в конце концов, он не пошёл дальше. — Что ты тут делаешь одна? — Прерывает он, наконец, неловкое молчание. — А вы? — Уклончиво уходит синеволосая от вопроса. — Ты не ответила. — Вяло подмечает он, скорее как констатацию факта, нежели требование к ответу. — Мне просто нравится приходить сюда. Здесь очень хорошо и спокойно, особенно в такое время, когда людей почти нет. — Отвечала Ди, всё ещё глядя в небо, которое становилось всё темнее. — Du hast vermutlich recht(наверно, ты права). Мне здесь тоже нравится. Ты нашла неплохое место. Только мусорить больше не надо. Рядом всё ещё воняла мусорная куча из опрокинутого бака. Вокруг начинали скапливаться мухи и разрушать тишину. Девушка хотела потушить выкуренную сигарету привычным для себя способом — о бледную кожу собственной руки, оставив ещё один небольшой ожог, который всё равно и близко не похож на ту боль, которую приходится переживать ежедневно от одного лишь своего существования. Но чужая рука остановила её уверенным движением. — Не надо. — Он строго посмотрел на неё. Это похоже на взгляд учителя, недовольного деятельностью ученика. Одной рукой всё ещё держа её запястье, другой он отобрал у неё едва горящий бычок, кидая его в уже упомянутую груду мусора. Слова запротиворечили действиям. Он же сам сказал не мусорить или это было галлюцинация? Синие глаза округлились, но уже через миг прищурились. Что это было? Что за спонтанный акт заботы? Для неё это выглядело чем-то совершенно неземным. — «Демоны ярости живут в зеркалах. Они здесь как дома. Даже в самой прозрачной воде можно утонуть, если она глубока.» — Процитировал он отрывок. Ди не знала, к чему это, но узнавала автора. — Английский поэт Роналд Стюарт Томас, «Отражения». — Ди не помнила, какое продолжение у стихотворения, поэтому решила хоть как-нибудь не показаться глупой студенткой, всё ещё не понимая, причём здесь английская поэзия двадцатого века. — Ого, а я не знал, что вы увлекаетесь таким, мисс. — В.В. искренне был удивлён, даже сменил тон и манеру ведения разговора. — Я тоже не знала этого о вас. Он всё ещё изучающе оглядывал свою студентку. — Почему ты теперь постоянно одна? Раньше я видел тебя постоянно с другой девочкой, полной противоположностью тебя. Где она теперь? — Я не знаю. — Призналась честно Ди, шумно выдохнув. Это задело недавно образовавшуюся рану на душе. Она понятия не имела, куда делась Олеся. Она…просто исчезла! Пропала с концами, не сказав ничего. И никто не видел, куда она делась. Она предпочла бросить подругу, как только поняла, что с ней что-то не так? Не стала дожидаться, пока дело запахнет жареным и убежала в страхе, как делали многие другие? Или случилось что-то иное? У синеволосой не было сейчас никакого желания это выяснять. По сердцу полоснула злость, болезненная ярость от того, что она одна, брошена, в очередной раз, ещё одним человеком, которому рискнула довериться. Как вообще можно им доверять? С одиночеством и то проще, оно не предаёт, оно всегда рядом, а даже если и нет, то наблюдает издалека, готовое вернуться в любой момент. Снова повисла тишина. Даже мухи рядом не жужжат. Но тут снова кашель, который доводилось слышать уже десятки раз. Её так раздражали чужие человеческие звуки, особенно, в такой блаженной тишине и спокойствии. Это лишь эволюционные пережитки, нужно лишь перетерпеть. Не можешь ничего сделать — промолчи. Ди уже много раз слышала его болезненный кашель. По факультету давно ходили слухи, что В.В. болен чем-то серьёзным, от того он и выглядит помято почти всегда, хоть и пытается вести себя так, будто ничего такого нет и они всё просто придумывают, пытаясь оклеветать заслуженного преподавателя. Одногруппницы видели, как Ди завороженно смотрела на него с невероятным интересом, будто прожжёт этого человека своими синими глазами. Девочки лишь смеялись, говоря «да он всё равно тебе не даст, у него не встанет даже, ты только посмотри, он полуживой». Ди только недовольно фыркала в ответ на это, вместо того, чтобы что-то доказывать столь недалёким и мерзким существам. А ей всего-то хотелось почувствовать себя хорошо с кем-нибудь, чтобы кто-то просто был рядом и если не умел словами, ибо это в принципе дано немногим, то хотя бы был рядом, в конце концов. Надоедает справляться с трудностями в одиночку, пока над тобой только смеются и близко не представляя всю уязвимость и безграничность твоей души. — Вы в порядке? — Постаралась Ди выдавить из себя подобие эмпатического вопроса наконец. Он был совершенно бессмысленным, одновременно риторическим и нет. В.В. вряд ли ответит на него честно. С вероятностью примерно девяносто процентов ответ окажется ложью сразу двум людям — ей и себе самому. — Да. Всё нормально. Не обращай внимания. Соврал. Конечно же. Он ей не доверяет. Кто знает, может, он не верит и самому себе? Не может свыкнуться с чем-то неприятным и явно прогрессирующим, и сам себя убеждает, что всё будет иначе, что всё снова будет хорошо. Только вот у этих двух людей, собравшихся в одинокий вечер в курилке во дворе ВУЗа, хорошо снова уже не будет. Это не для них. Разве Ди имеет право требовать искренности от кого-либо, если сама не посмела открыться хоть кому-то? Разве не эгоистично от другого человека требовать то, чего она не может сама? Он не сможет довериться какой-то странной синеволосой девчонке, если не готов принять себя сам. И вот теперь ещё и кровь на дрожащей руке с объёмной гроздью выпуклых вен видна кровь. Он сжимает кулак, чтобы это не было видно, чтобы не назрел ещё один лишний вопрос. Но ведь она, как раз, видела всё. Кровь при кашле — это ненормально и непорядок. Это любой человек скажет, если только этот человек не Виктор Вебер. Ди видит, как он волнуется, пытаясь подавить резкую боль и вставить новую тему разговора, чтобы отвести внимание от спектра своих проблем. Но ведь, если он так хочет, если ему так спокойно, почему бы просто не согласиться с данной идеей? В блеске чужих мутных глаз наконец проскакивает мысль, за что можно зацепиться в диалоге со студенткой, которую знаешь немногим больше месяца. — Та девочка, имени её не помню, к сожалению, которая исчезла непонятно куда…ты была близка с ней? Этот вопрос мгновенно кинул девушку в жар, в адский котёл даже. Она вспоминает блеск чужих загоревших, в лучах закатного цвета почти медового цвета бёдер, беззаботный смех, невинность и грех. А ещё стоны удовольствия, тем не менее, с просьбами прекратить это. Дышать тяжело, вспоминать тяжело, думать тяжело. Ответить тоже. А хоть что-нибудь вообще легко? — Думаю, да. Я была близка с ней. — Задумчиво отвечает Ди, нервно дёргая глазом, как бы уже предугадывая, что сейчас она снова скажет что-то необратимое и пути конца уже не будет, будет только путь к чёрту на рога. — А ещё, я бы хотела быть ближе с вами. — И она действительно подвинулась ближе, положив руку на чужое подрагивающее колено, что точно уже являлось нарушением всех норм и правил. Неужели она забыла, кто перед ней? В.В. нравился ей в том же самом смысле, что и Олеся или уже неважно с кем, лишь бы рядом был хоть кто-то? Она бы накинулась так на любого встречного или этим вечером что-то особенное, совсем другое, за гранью субъективного понимания? — Не стоит этого делать. Это не имеет никакого смысла, поверь, Ди. Ого, как мило! Не смог запомнить имя близкого для неё человека, а насчёт самой Ди запомнил такую мелочь как то, какое имя ей предпочтительнее. Тем временем, тревожный стук сердца собеседника можно почувствовать почти физически. Он отстраняется. Точно ли ему настолько всё равно, как он пытается это показать? — Тогда почему вы рядом? Зачем, если вы так считаете? Глаза вновь округлились. Она уже понимала, что сейчас произойдёт. Это уже невозможно не запомнить, уж с чрезмерно неприятной периодичностью такое случается. И тем не менее, всё равно хочется оттянуть этот момент, чтобы не делать себе столь больно так быстро. Нет, подождите, она совсем не готова! Не надо так стремительно. Но чем дольше оттягиваешь кульминационный момент, тем будет ещё хуже в конце. Эта пьеса всем наскучит и её никто не дочитает до конца. К чему все эти вопросы, если на них ответов нет? — Richtig(Верно). Я не понимаю, зачем это было. Он просто встаёт и уходит. Он снова холодный и недоступный преподаватель, увидевший студента, которого не знает и не помнит. Глаза ничего не выражают, лишь немного дёргается мимика от какой-то собственной, сокровенной, недосказанной боли. Он кому-то пожалуется и уже завтра этой синей невоспитанной дряни с широкой душой по имени Ди Вьюгина больше здесь не будет? Или ему совершенно всё равно? Настолько, что он просто уходит в направление выхода из учебного заведения, в закат, в буквальном смысле. «Нет, нет! Почему со мной все так? Я не понимаю. Хватит, пожалуйста. Что я вам сделала? За что вы меня ненавидите?! Почему вы все никогда не говорите мне ничего прямо?» — Немой крик в душе Ди. Руки снова трясутся, а на небе уже темно, но звёзд ещё нет. Так пусто. Демоны ярости не живут в зеркалах. Они живут здесь. Среди нас.