Die Dämonen der Wut sind bereits hier

До чего красивый малиновый закат, окутанный облаками-сахарной ватой. Сейчас Олеся сидела на краю крыши, свесив ноги вниз, скромно улыбаясь. Теперь она совсем не жалела, что Ди вытянула её сюда. — Ну и задержались мы сегодня. — Синеволосая лежала, совсем не боясь пыли или холодного пола. Плывущие облака отражались в её глазах. — Виктор объяснил тебе тему, теперь всё поняла? — Да. — Ну вот. По-моему, он хороший преподаватель. По правде говоря, Ди была бы в состоянии сама всё усвоить, без посторонней помощи, она не рисковала признаваться, что ей просто хотелось побыть с ним чуть дольше. Столь интересного человека хочется больше, хочется быть рядом с ним, в надежде, что и тебе передастся хотя бы маленькая частичка его крутости. Хочется узнать его лучше, чем все остальные, стать особенной, особенной для него, да и для себя тоже. Но он такой холодный, общается только по делу. Только со своим немецким и бесконечным потоком правил. Это его область диалога со студентами, ни больше, ни меньше. — Задумалась о чём-то? — Олеся Луговая внимательно вглядывается в подругу. — Да так. — У Ди никакого желания рассказывать о несостоявшемся общении с объектом интереса, потому несколько секунд она думает, как иначе можно продолжить мысль. — Знаешь, небо красивое сегодня. Вьюгина хоть с виду искалеченными, но сильными руками, заставляет блондинку лечь рядом. — Красивое небо, правда? — Да, небо красивое. Откуда-то, видимо, с квартир ниже, играет музыка. Сюда звук доходит чуть приглушённо, но слышно всё равно неплохо. «Грустно с тобой на заправке с тобой Я наполняю своё сердце бензином» Лежать — это скучно для такого человека, как Ди. Она вскакивает, подходя к краю, глядя завороженно далеко вниз. — Знаешь, что иногда мне хочется сделать? — Задаёт она вопрос, улыбаясь, всё ещё глядя в высоту под ногами. — Что же? — Слишком много слов нужно, чтобы объяснить, я лучше покажу. Одной ногой Ди шагает в воздух, как Иисус Христос, возомнивший, что может ходить по воде. Только она сама ходить по воздуху не может и это прекрасно знают все. На пятьдесят процентов ближе к падению с высоты. — Да ты сумасшедшая! — Вскакивает Олеся, в панике оттаскивая подругу от края, длинные светлые волосы развеваются на ленивом ветру. Девушка случайно падает на неё, но хотя бы не на холодный пол. — Поверь, это не принесёт тебе счастья и удовлетворения. «Я загорюсь, если ты скажешь «Стой!» — Да, я знаю, это принесёт только конец. А знаешь, что приносит мне счастье? — Что? — Ты. «Твои бёдра под юбкой блестят очень мило…» Ди знала о том, насколько глубоко верующая эта девушка, насколько греховно то, что синеглазая хочет с ней сделать. Это очень грешный поцелуй, от того и желанный. От того такое сильное наслаждение от запретного плода при прикосновении к чужому телу. Нравится ли это Олесе? Она замерла. Это ужас? Или удивление? Или наслаждение? Уж слишком плохо у Вьюгиной получалось читать человеческие эмоции. Это не страх. Это точно не страх. «Тебе ведь не страшно, да?» — Читался в туманных синих глазах вопрос. Нет, совсем нет. Тут хорошо, тут спокойно. Такой покой, пожалуй, может только сниться. — А ты предательница. Грустно с тобой. Сон или реальность? Ди просыпается посреди ночи, глядя в пустой потолок. Сон хорош, в нём можно избежать тревог, хоть на какое-то время почувствовать себя хорошо. Иначе зачем он тогда нужен? А здесь сердце вновь окутывает в свои острые объятия тревога, не дающая погрузиться в сновидения вновь. Что-то скоро будет. И это что-то точно будет не в её пользу. *** Он был готов, осталось совсем немного идти напролом. Он был уверен, он знал. Осталось только доказать, скорее, для самого себя, нежели для других. Даня хорошим человеком себя не считал, но засадить кого-нибудь невиновного, по ложному обвинению — это просто низко, позорно. В участке многие не любили Бестужева за излишнюю правильность и честность, за агрессию, если что-то идёт вразрез с его мировоззрением. Сколько уже произошло случаев, когда разъярённый полицейский чуть не отстрелил кому-нибудь что-то жизненно важное? И тем не менее, он всё ещё здесь, довольный полученной информацией, возвращается в город, пока вокруг глубокая ночь. Скорее всего, в городе он будет уже на рассвете. Глаза слипаются, всё труднее концентрировать внимание. Бестужев решил, что как только вернётся в город, первым делом нужно поспать, как бы сильно ни хотелось скорее разгадать задачу с очередным условием. Сейчас от него толку нет, Дэнн чувствовал себя вымотанным и истощённым, тем не менее, довольным, что всё прошло гладко и пара новых дыр в нём не появилась. Находиться дома неприятно, больно, холодно и одиноко. Вокруг раскиданы бутылки и грязная одежда, уборку никто не наводил уже давно. В такую квартиру и позвать в гости стыдно. Потому и остаётся давиться собственным одиночеством. Чувствуя себя истощённым, находясь в этой человеческой коробке, Даня начинал чувствовать себя ещё хуже. Именно поэтому он часто работал на износ, без выходных, брал по несколько самых разных дел в неделю. От его сумашедшей работоспособности, другим порой нечего было делать. За это Бестужева одни ненавидели, другие уважали. Начальство не спешило продвигать по службе перспективного полицейского, считая его методы излишне экстравагантными и нестандартными. Весь полицейский участок, расположенный по адресу улица Есенина 4 — это сплошная клоака из продажных мерзотных майоров, взяточных полковников. Но всегда проще рисовать зверем старшего лейтенанта Даню Бестужева, столь нестабильного, что в городе он стал местной знаменитостью за свои проделки. Они не кажутся себе такими страшными и ужасными, когда берут взятки или разгоняют редких неравнодушных граждан с одиночными пикетами, отправляют невинных в тюрьму, не желая разбираться, ведь есть же чувак, который угрожает оружием каждому встречному, если что-то идёт не по его плану. На часах глубокая ночь. Есть ли смысл для сна? Биологически ценность часов сна снижается в зависимости от времени суток. Так, в промежутке от семи до восьми вечера ценность одного часа составляет семь часов, а в промежутке с трёх часов ночи до четырёх утра всего-то пятнадцать минут. Есть ли смысл ложиться спать? Даня перечитывает свои закрытые дела, пытаясь заставить себя уснуть и ни о чём не думать. Дело с весьма привлекающим внимание названием «Вот твой буржуазный полёт». Первое время, перечитывая мемуары о собственных заслугах, приподнимались в удивлении, как он додумывался до такого, а теперь не удивляет вообще ничто. Здесь Бестужев применил все свои невероятные актёрские таланты, о которых не подозревал даже он сам, хорошо сыграв роль несчастного алкоголика, хотя изначально не должен был работать под прикрытием. Стоя на крыше крупного торгового центра, уважаемый в городе бизнесмэн хотел перерезать горло девушке, которая якобы пыталась его обокрасть. Он стоял на краю крыши, рискуя то ли спрыгнуть, то ли сбросить её, то ли и то, и другое. Сейчас Бестужев уже не вчитывался так внимательно. Даня подозревал, что она ему не дала и из-за этого весь сыр-бор. В итоге оказалось, что мужчина хотел уничтожить торгового конкурента и выбрал не самую умную идею для воплощения. Он не подпускал полицейских, грозясь убить жертву. И действительно, здесь одно движение — и вот тебе фокус-покус с исчезновением чужой жизни. Ситуацию спас расстрепанный и побитый Даня, с полу-пустой бутылкой в руке. Своей пьяной бранью ему довелось чуть погасить бдительность монополиста. Бестужев хорошо знал, какие струны нужно задеть в чужой душе для получения верной мелодии. Бизнесмен совсем на миг дал волю своему адреналину, забыв про конкурентку, накинувшись на алкоголика, чтобы научить манерам теперь уже его, но не того напал. Это с виду детектив побитый, а на деле ему хватило сил, чтобы столкнуть упитанного карикатурного дельца с крыши. Бизнесмен, кстати, упал на мусорные баки, что немного смягчило падение, но не репутацию. Теперь уже полицейские бежали по лестнице вниз, доставать загаженного помоями жирдяя, который, к тому же, умудрился упасть на какого-то бомжа, нанеся травмы ещё и ему. Бывают, всё-таки, люди, от которых плохо везде, где бы они ни оказались, даже на мусорке. Перечитывая эту историю, Даня в который раз удивился, как упитанный буржуа не раздавил несчастного бездомного. Капиталист чуть не раздавил жертву своего режима, больно упав на один уровень с ним. Весьма символично получается. Даня уже и не помнил, сыграл ли он тогда роль или не удержался и напился на работе? И как его, такого супергероя умудряются не любить? Да, больше всего его волновал именно этот вопрос. Сидя в мрачной квартире одному, так не хватало простой любви, которую Бестужев всегда пытался отрицать, будучи радикальным нигилистом. А теперь чувствовал, как ему тяжело с самим собой. Из внушительной книжицы с делами выпало что-то на пол. Пригляделся и увидел — письмо. Он сразу вспомнил, что это такое. Эти строчки до сих пор звучат у него в голове. Вновь вспомнилась бывшая. Настя. Ему всегда не везло на это имя и, тем не менее, он не переставал больно ударяться об одни и те же грабли каждый раз, надеясь, что вот теперь точно всё будет иначе. Законы вселенной обязательно поменяются ради него одного и не будут на действие давать противодействие. «Ты невозможный. Я не отрицаю то, насколько ты харизматичный человек, насколько привлекательный, но с тобой невыносимо. Ты либо ноешь, либо напиваешься. Я устала от твоих пьяных истерик, от крови на простынях, от ложных обещаний и моих надежд, что ты изменишься. Теперь я осознаю, что ты не поменяешься, ты такой, какой ты есть. И ты мне совсем не подходишь. И я тебе тоже. Я устала от того, как мы мучаем друг друга. Мне больно писать эти строки, больно оставлять тебя одного, я не знаю, насколько это правильно. Ты, конечно же, обвинишь, что я тебя бросила тебя такого бедного-несчастного, которому и без этого живётся непросто, будешь рассказывать это в баре каким-нибудь своим дружкам, пока не подохнешь от алкогольного отравления, твердя в предсмертной агонии, что это всё на моей совести. Тебе просто необходимо переложить вину на кого-нибудь другого. За это короткое время я узнала тебя слишком хорошо с негативных сторон, а с позитивных совершенно тебя не знаю и, если честно, уже и не хочу знать. Я устала пытаться найти ключ к тебе, к закрытому шкафу. Ты слишком упрямый, тебя ни за что не открыть. Сколько психологических травм ты мне нанёс? Сколько раз мне пришлось отказываться от собственных желаний, дабы с тобой ничего не случилось? Сколько раз мне приходилось уходить с весёлых тусовок, получая взамен твои рыдания и психозы? Я чувствую, что не люблю тебя. И теперь даже не могу сказать, любила ли когда-нибудь. Была ли это любовь, а не альтруистическое желание помочь тебе, вытянуть тебя из той ямы, в которую ты сам себя загнал и продолжаешь закапывать дальше? Вполне возможно, что тебя никто не любит, что тебя невозможно полюбить. Честно, мне правда трудно представить, чтобы кто-то смог. Я не могу жить так всю жизнь, в кошмаре. Это уже тема для тебя. Я не обязана быть твоей опорой, особенно, когда вокруг столько нормальных, адекватных ребят. Я не знаю, что ещё сказать. То, что ты сделал — было последней каплей. Ты натуральный псих, которому нужно лечиться. Желаю тебе не сдохнуть в канаве. Прощай.» Руки трясутся при чтении письма вновь, как в первый раз. Нет-нет, она ведь не могла ему соврать! Он доверял этой девушке, хоть и отрицал существование любви, как чувства, твердя, что это придумали сопливые сентиментальные символисты, а это дерьмо не для него. Он никогда не дарил ей цветы и не был нежен. Он не знал, как это делается или не считал нужным, считал, что представляет из себя что-то большее? Да ничего он из себя не представляет? Сейчас это лишь один истощённый и нервный комок, настолько жалкий, что раздавить его может кто угодно. Ему так хотелось, чтобы хоть кто-то был с ним добр, хоть кто-то его принял, сказав «я тебя понимаю». Ему не нужна помощь, ему лишь нужно понимание и кто-то рядом. Но нет ни того, ни другого. Есть только тёмная, мерзкая квартира. Бестужев закрывает лицо руками, ощущая, будто отчаяние всех людей мира в одночасье было отдано в подарок ему одному. Один. Один со всеми и против всех. Достоин ли нестандартный и грубый человек любви тоже, чтобы и с ним кто-то был рядом? Чтобы хоть что-то налаживалось? Однажды станет лучше. Сейчас Бестужев трясётся от боли в теле и в душе, но скоро обязательно станет лучше. Ночь разрезал звонок, пронзающий тишину квартиры. Экран телефона загорелся, от танца гудков аппарат рисковал упасть со стола. Прищурив уставшие глаза, Даня увидел, чей это звонок. Отвечать не хотелось, поэтому он ещё несколько минут смотрел на экран, слушая рингтон, сумевший разрушить тишину. Он ведь только собирался поспать. Видимо, больше двадцати минут в полудрёме ему не дано. — Бестужев. У нас тут ещё одно убийство. Выезжай немедленно. Вот-те раз. Когда Дэнн готов к труду и обороне — днём с огнём не сыщешь ничего стоящего, а вот теперь, когда ему нужно предпринять усилия, чтобы вылезти из полудрёмы и собрать по частям себя развалившегося, работа сразу же появилась. — Понял. Скоро буду. — Сонно ответил Дэнн, поднимаясь со стула. Он что, прямо за столом отрубился? — Ты что, спишь там что ли? — Спросил начальник таким тоном, словно его это удивило. А ты не знал, что многие люди спят по ночам? Даня завершил вызов, понимая, что ничего дельного больше не услышит. Он уже узнал главное — убийство. Насколько он сам выглядел сейчас плохо и нетрудоспособно? Плевать, пора работать. Он покидает осточертевшую квартиру, попутно накидывая куртку. В период, когда ночь медленно перетекает в раннее утро, ещё совсем холодно, хочется находиться в своей постели, в тепле и уюте, а не нестись в полицейский участок, узнавать, что произошло на этот раз. Убитая, студентка первого курса филологического факультета Светлана Трубецкая. После занятий в университете она так и не вернулась домой. Этим утром студенты вновь пойдут на пары, будут смеяться и переживать за отметки, говорить с набитыми ртами в столовой и сплетничать о преподавателях, не зная, что ещё одна жизнь оборвалась. Им-то что? Их истории продолжаются. Бестужев давно привык видеть смерть, на его лице ни капли удивления, лишь усталая скука. Было бы гораздо приятнее, если бы ему дали поспать, убежать от выматывающей реальности хоть на пару часов. Морг казался белым из-за слишком яркого освещения, раздражавшего измученные глаза ещё больше. Лежит аккуратный труп, такое ощущение, что девушка просто уснула крепким сном, а пробудившись, она будет в ужасе от того, что оказалась не в своей кровати, а среди трупов, запахов крови и задумчивых патологоанатомов. — Вскрытие не проводили ещё? — Спрашивает Бестужев у одного из коллег. — Ты слепой что ли? По-твоему, по этому аккуратному телу видно, что эти извращенцы его трогали своими скальпелями? Причина смерти и так очевидна. Не слепой, а всего лишь не спал сутки и не соображает касательно очевидных вещей. Мельком взглянув на тело, причина смерти не показалась такой уж очевидной. Коллега всё ещё смотрел задумчиво из-за его плеча. — Красивая, правда? Жаль, что мёртвая. Как думаешь, она ещё тёплая там, внутри? Ух я бы её! Если бы лейтенант Кравченко имел право безнаказанно убивать женщин, а потом совокупляться с ними, то в мире живых женщин не осталось бы. Уж слишком часто данный гражданин высказывался подобным образом, причём только о трупах. Видимо, с реальными девушками у упитанного и озабоченного полицейского шансов не было никаких. — Я думаю, что тебе следовало бы нахер сходить. — Даня устало вздохнул, с раздражением глядя на собеседника, давая понять, что сейчас компания ему не нужна. Лейтенант, к счастью, спорить не стал, лишь пожал плечами и ушёл. Что ж, сегодня ему суждено жить. Соображать трудно, но Даня взял себя в руки, пробегая вновь и вновь глазами по увядшему телу, в котором уже не загорится жизнь. Если на первый взгляд ничего не видно, значит, нужно смотреть дальше, мыслить шире. Мыслить широко дано не каждому, а из тех, кто не спит сутками — таких избранных ещё меньше. Беглый осмотр не самых доступных частей тела привёл к тому, что обнаружилось частичное отсутствие языка. Отрублен он был небрежно, но явно задета артерия. Можно сделать вывод, что жертва скончалась от потери крови, в ужасе и в агонии, захлёбываясь красной жидкостью, отчаянно и безуспешно глотая воздух. «Не самая приятная и не самая красивая смерть», — подумал Бестужев. Больше к незнакомке он ничего не чувствовал. Что ж, она иногородняя студентка, её родственники хватятся не так уж скоро, поэтому есть немного времени перед их нытьём. Сначала отстутствующие глаза, словно аккуратно вырезанные, теперь небрежно отрубленный язык. Что здесь происходит вообще? Так хотелось провалиться в дрёму хотя бы на пару часов, чтобы отдохнуть, не думать, не делать, не переживать, не решать. Дэнна ударило внезапное ощущение дежавю. Он уже читал похожее дело совсем недавно. Только кто был его фигурантом? Конечно! Как будто могло быть иначе. Он пулей вылетел из маленького тесного и давящего морга. Гадать долго не пришлось. Ему следовало сразу её арестовать и не церемониться. Как он мог быть столь невежественным и невнимательным с такой опасной преступницей? Вот же, написано, что Вьюгина состояла на учёте у психиатра, побывала в психиатрической больнице после того, как отрезала язык своей однокласснице. Ей удалось избежать тюремного заключения, так как она была признана невменяемой. Вот это, однако, поворот истории. Впрочем, законы такие, что большинство госструктур не имеют право интересоваться психическим здоровьем гражданина, потому у неё получилось поступить в ВУЗ. Более того, наверняка в этом заведении никто понятия не имеет о том, что учится бок о бок с невменяемой шизофреничкой. «А ведь с виду и не скажешь!» — Молча рассуждал Бестужев. «С виду-то, вполне тихая, даже немного замкнутая девочка, ну да, со странностями, цветные волосы эти все. Но ведь эти странности в пределах нормы. Сами по себе синие волосы преступлением не являются, а вот лишение других людей жизненно важных органов — вполне. Надо же было быть таким дураком! Таскался за три пизды, пока ответ совсем рядом был.» Теперь он на шатающихся, уставших ногах поплёлся в криминалистическую лабораторию, дабы ознакомиться с уликами, найденными на месте преступления. Дабы собрать картину воедино, это следовало сделать первым делом, но тогда он не додумался из-за этой всей суматохи. Надо же, всё те же вырванные синие волосы убийцы и каштановые, с остатками вымывшейся рыжины убитой. Вновь типичная женская драка. Преступления в этом городе никогда не блистали оригинальностью, одно похоже на другое. На этот раз убийца не была такой умной, перчатки не надела и образцы содранной в драке кожи, обнаруженной под ногтями Трубецкой, уже находились на экспертизе. Ей настанет конец, как наступит рассвет. *** С момента пробуждения и до нынешней минуты мир вокруг наполнился кроваво-красной, вязкой тревогой, в ней застреваешь, как в зыбучих песках и уже не можешь выбраться. Ей не хотелось ничего. Она не знала, что сделала не так. Ну да, пара невыученных домашних заданий, велик шанс получить нагоняй от преподавателей, но в целом ведь Ди вполне успевающая студентка? Она ничего плохого не натворила? Или натворила? Нужно погрузиться в пучину учёбы, быть усердной и тогда все страхи отпустят. Ей больше ничего не оставалось. С рассветом приходило и осознание, что её бросили все. Олеся. Виктор. Дэнн. Может, бывшая подруга и не мертва вовсе? Может быть, ей просто всё надоело и она ушла по-английски, не считая нужным предупредить кого-нибудь об этом, оставить хоть какое-то послание? Она не видела труп лично. А привидеться может всё, что угодно. Ди — персона ранимая, морально искалеченная уже давно, в психиатрическую больницу просто так не отправляют. Каждый день — это борьба и постоянный страх о том, чтобы никто не узнал о твоём диагнозе. Её право, но всё равно обидно осознавать, что весь мир вокруг лишь её одной, Ди Вьюгиной, не крутится. У всех этих людей свои занятия, своя жизнь и она продолжается. А что касается её самой? Ей кажется, будто её жизнь совсем скоро закончится, даже не начавшись. У неё ведь ничего не было, совсем. Ровно так же, как ничего нет сейчас. *** — Ты пойдёшь со мной. — Её резко дёрнули за руку и вот сейчас сердце почти выпрыгнуло из груди, она осознала, что конец наступит примерно здесь и сейчас. — Ты сам сказал, что между нами всё кончено и чтобы я тебя забыла. Никуда я с тобой не пойду. Отпусти, придурок! — Ди отчаянно пыталась вырваться, это последний тщетный рывок обречённой рыбы, пойманной в сеть. Она пытается ударить худощавого полицейского в пах, но он успевает увернуться. — У меня ордер на твой арест. Теперь уже официально. И мне плевать, доставлю я тебя в участок живой или мёртвой, Диана Вьюгина. Мозг вспыхнул. Она так отвыкла слышать своё полное имя, отрицая его. Она не зря так сильно предпочитала сокращение уже давно. «Ди = Диана. Меня зовут Диана?» Посмотрев в злые зелёные глаза полицейского, в которых и намёка на сочувствие не было, Вьюгина мгновенно вспомнила всё. Она поняла. Всё сложилось в единый пазл, не картонный, а железный с острыми краями, очень болезненный. Череп пронзила адская боль. Ей больше не нужно сопротивляться, сознание решило не выдержать этого всего и уйти в свободный полёт. Перед глазами стемнело, вновь предстала та картинка. Это не было видение или галлюцинация. Она, Диана, собственноручно убила двоих человек, жестоко, изощрённо, с необыкновенной ненавистью. Такая сила гнева вряд ли уместилась бы ещё в ком-нибудь на этой планете. Они причили боль ей — она причинила им, только вот уже навсегда. Но круговорот боли ещё не окончен. Но ведь Олеся не причиняла ей боль. Тогда почему? Зачем? И почему жив этот черноволосый идиот? Её гнусная песенка спета. Было бы так замечательно не очнуться больше. Это было бы таким хорошим финалом! *** К сожалению, мученице Диане Вьюгиной не уготована была судьба уйти от своей вины столь легко и безмятежно. Придётся увидеть и пережить. Это что, суд? Присмотревшись внимательнее, усиленно фокусируя взгляд, Ди поняла, что суд хотя бы не господний. Нет равнодушных ни ангелов, ни демонов вокруг. Лишь люди, смотрящие на неё, огороженную решёткой, с нескрываемой ненавистью и страхом. Те старики с опухшими от слёз лицами — это, наверно, родители Олеси. Несчастные и напуганные немолодые люди, потерявшие, видимо, единственную дочь из-за этого комка ненависти и сумашествия. Вот он Виктор, тот Виктор, которого она так любила, с которым стремилась быть рядом, хоть оба они были острыми, игольчатыми, постоянно друг друга укалывая. Тот ли это Виктор? В.В. в её сторону даже не смотрит, его взгляд полностью ушёл далеко от неё. Он не хочет смотреть на неё. Он её не понимает, он её презирает. Теперь для Ди действительно настал единственный раз, когда она его видит. Его, совсем поникшего, ничего непонимающего. Наверно, даже и к лучшему, что она не видит его глаз сейчас. Вряд ли в них можно прочитать хоть что-то доброе и светящееся надеждой. Ни за что ничего не вернётся назад. Их истории тоже конец. Скорее всего, Виктор вернётся домой, будет отчаянно смывать с себя все отголоски того, что он знал когда-либо эту девушку, что она говорила с ним, прикасалась к нему, целовала его, в конце концов. Это ещё один уход с ненавистью и позором. И нет ни одного человека вокруг, который думал бы иначе. Один Даня улыбается, ничуть не стесняясь, что он один здесь с такой эмоцией. Он не упустит шанса свой нонкомформизм показать. Совсем не смущается, глядя в глаза мужчинам и женщинам, потерявшим своих детей. Он здесь герой, он молодец и успешно раскрыл дело. Он снова доказал, что он хоть эксцентричный, но успешный детектив, с ним город Ноль может спать спокойно. Интересно, как отреагировали бы родители Ди? Вот мама смотрит с небес, качая головой и никто не сможет умалить её печаль от того, кем стала дочь. Всё ведь могло быть по-другому. А отцу, наверно, как обычно всё равно. Он будет убеждён, что здесь ни при чём, хоть все эти наказания по справедливости должны быть присуждены ему. Это он превратил в монстра собственную дочь. …приговаривается к помещению в психиатрическую лечебницу по месту прописки. Опять. Снова та же история. Сколько их ещё будет? Так больно терять всё, что за это короткое время смогло появиться. Хоть многое из этого было не самым приятным, но эта была целая жизнь! «Мама, папа, простите… Мне так хотелось победить, зажить полноценной жизнью, забыть прошлое, начать с чистого листа. Но я вновь проиграла. Я не имею право бороться ни за что. Приятно оставаться?» «Проклятие, захватившее юный и искалеченный разум, пока что остановлено. И почему страдают всегда те, кому пора было бы дать хотя бы малейший шанс? Несправедлива эта жизнь, но имеем то, что имеем.» — Рассуждал старик Мануш перед своей семьёй, как обычно сидя у костра. — Мы должны двигаться дальше. *** — Знаешь, что делал Иисус в моём возрасте? — Мне-то откуда знать? — Пожал плечами Даня, отпивая пиво. — Я же неверующий. Наверно, всё так же ходил по миру, да рассказывал о человеколюбии. — Нет, когда он был в моём возрасте, он умер в мучениях за грехи человечества. Меня ждёт то же самое в скором времени. — Виктор, что за настрой такой? Всё с тобой будет хорошо! — Я правда не в настроении. — Поверь, уж я-то понимаю. — На самом деле, Бестужеву было немного обидно, что его звёздный час подходил к своему завершению. Момент, когда они праздновали его повышение по службе, был исчерпан. Виктору понадобилось немало усилий, чтобы радоваться за друга, чтобы выглядеть счастливым и улыбаться. Сейчас он снова падал в бездну, заряжая собеседника негативом. Но сколько раз сам Бестужев делал абсолютно так же? Нет, он не в праве осуждать. — Если хочешь, мы можем отсюда уйти. — Дэнн думал о том, что другу стало некомфортно в шумной суете паба. Виктор всегда был человеком, предпочитающим спокойствие. — Нет, давай посидим ещё немного. Я не уверен, что готов идти. Сколько раз Виктор вытягивал его из пучины страданий, с самого дна? Сколько раз поддерживал и помогал во всём? И вот теперь, когда ситуация оборачивается в обратную сторону, Даня не способен отплатить тем же. Он абсолютно не знал, как и чем может помочь. Если вдруг собеседник спускался в океан самобичевания, то Дане не хотелось находиться рядом, его это либо смущало, либо раздражало. Если Бестужев додумывался хоть немного открыться, пытаться поговорить об этой проблеме и узнать, нужно ли ему из-за этого беспокоиться, Виктор лишь, как обычно, спокойно говорил: «У тебя пониженный уровень эмпатии и это видно, но у тебя много других достоинств, так что, не переживай. Одно другое уравновешивает.» — Ты задумался о чём-то? — Виктор заметил, что обычно болтливый Дэнни теперь резко притих. — Нет, просто…ты как, уже лучше? Лучше? Разве в его состоянии ещё применимо такое слово? — Знаешь, какова смертность при раке лёгких даже при нынешнем уровне медицины? Восемьдесят пять процентов. Это один из самых смертоносных видов рака. Вот такой дар преподнесла мне природа. У меня есть всего какие-то жалкие пятнадцать процентов, а я трачу время на черт пойми что. Виктору показалось, что он явно болтнул лишнего, вышел из-под контроля. — Прости. — Нет-нет, тебе не за что извиняться. Я правда не знал, что всё настолько плохо. Я думал, что это лечится. — Нет, Дань, мы не в сказке живём. «Скорее всего, мне осталось жить всего год, и это будет мучительный год и смерть в агонии», — хотел он сказать, позволить покричать своей душе, но снова на решился. Если ему остался максимум год, то почему бы не оставить после себя только лучшее, а не только истерики? Он жалел о том, что сказал это всё Дане, который поник. И это-то в день, когда он должен был радоваться повышению. — Обычно, этот вопрос другие задают мне и я задаюсь ответом на него, но теперь я сам не понимаю, что мне делать. Что мне делать, скажи, Дэнн? — С достоинством прожить то время, что тебе осталось. В конце концов, сколько тебе отведено не знаешь ни ты, ни я, ни кто-либо другой. Ты же знаешь, что в нашем городе много чудес возможно. Думаю, ты заслужил, чтобы тебе повезло. Ты должен жить, дышать полной грудью, заставляя работать свои лёгкие и неважно, хотят они этого или нет. Ты должен жить и радоваться, не думая о конце. Знаешь, Ремарк в своё время писал «уж лучше умереть, когда очень хочется жить, чем дожить до того, когда хочется умереть». Вернее, может он не совсем так писал, но суть формулировки именно такая. Виктор внимательно, с интересом слушал его. — Вот это да. Не знал, что ты читаешь Ремарка. Не знал, что ты в принципе что-то читаешь. — Усмехнулся Виктор. — Да пошёл ты! Не только ты здесь у нас умник. — Улыбнулся Даня. Повезло Виктору. Любому другому уже довелось бы получить по морде. — И всё-таки, что же заставляет людей совершать поступки, ломающие их и без того хрупкую жизнь? — Не знаю, Вик, ты всегда задавал слишком трудные вопросы. Лучше не усложняй слишком сильно. Жизнь и так не слишком простая штука, знаешь ли.