Die Dämonen der Wut sind bereits hier

Дэнн продвигался к цыганскому табору, слыша их возню и песнопения в глуши леса. С каждым шагом сердце всё сильнее колотилось, путая между собой мысли, усиливая болезненную тревожность. Откуда-то с деревьев он услышал крик, сначала казалось, что шум был высоких тонов, но потом сменился на бас, громкий и жуткий. Даня в ужасе отпрыгнул в сторону, по привычке доставая пистолет. Звуки громкие, низкочастотные, похожие на смех. На лету он доставал оружие, успел споткнуться об корень дерева и упасть. — Ай блять! — Именно с этим криком он ударился о могучую кору древнего растения. — Да ну ёбанный в рот. Ещё этого не хватало. Всего лишь кукабара. Откуда здесь грёбанная кукабара? Он аккуратно встал, надеясь, что ничего не повредил себе в результате столь дурацкого случая. Что ж, вроде жив-здоров…пока что. Впрочем, встав на ноги, в попытке продвигаться дальше, он осознал, что нога-то болит, вполне терпимо, но дело это определённо усложняет, да и стресс не умаляет ничуть. Чем ближе к зоне дислокации цыган, тем больше внутри клубилось чувство, что его в любой момент вырвет, вывернет наизнанку. Что-то тёплое толкалось в желудке, как будто младенец в утробе матери. Наконец, огни стали ярче. Он добрался, с трудом стоя на ногах, но, видимо, жалкие попытки показаться незаметным профессиональным детективом оказались весьма тщетными, ибо его поджидала женщина, судя по всему, наблюдавшая за ним не первую минуту. Это видно по её лицу, глазам ярко карим, как свежесваренный кофе, она успела рассмотреть детектива и составить о нём первое впечатление. — Эй, незнакомец! — Обратилась к нему женщина, вернее, подойдя ближе, Бестужев понял, что женщиной назвать её язык не повернётся, вполне молодая девушка. Но она выглядела такой мудрой. Цыганка, смуглокожая, с яркими и широкими бровями, кольцом в носу, которое ей совершенно не шло. Она должна знать, где найти старика. Бестужев протянул ей фотографию, найденную в архивах на этого человека. Фото было нечётким, смазанным, бесполезным, но по глазам девушки можно было увидеть, что она узнала этого господина, хоть пока не желала об этом говорить. — Знаешь, где можно его найти? — Вот так сразу? — Надула губы девушка наигранной обидой. — Как безкультурно. Грубые вы, белые люди из города, прямолинейные. Оружие решает любые вопросы, но угрожать стволом ей у Дани не поднималась рука. Но почему? Он был почти спокоен, когда держал Ди на прицеле, готов был застрелить девчонку, если потребуется, а здесь…здесь он застыл. — Ладно, чего ты хочешь в обмен на информацию? Денег? — Ну что за грубиян! — Казалось, что девушка в любой момент заплачет. — Что за грубиян! — Повторила она вновь, подкрепляя свои слова. — Дай руку. Я хочу погадать тебе. Это я имела в виду. Неуверенно он протянул руку ей. Не хотелось этого делать. Эта рука давно пропитана смесью крови, алкоголя и последствий одинокой ночной мастурбации, а юная цыганка выглядела такой невинной и не очернённой элегиями городской капиталистической жизни. Неясная буря в желудке так и не прошла и Бестужеву резко стало страшно, что его может вырвать хоть прямо сейчас и как же это будет стыдно. — У тебя красивая рука. — Рассматривала девушка его бледную кисть, чуть улыбаясь. — Видно, что счастливая. Врут эти все цыганские гадания, всё как он думал. Разве, при взгляде на Даню Бестужева хоть у одного возникнет мысль, что он похож на счастливого и успешного человека? На человека, который не запивает горе в барах и не дерётся с такими же неудачниками там же? На человека, который не проводит ночи за бесцельными рыданиями вместо того, чтобы начать что-то делать? — С чего это ты решила, что рука у меня счастливая? — У тебя длинные утончённые пальцы, как у музыканта. Ты, наверное, творческий человек? — Ага, ты даже не представляешь, насколько. — Иронически ответил Даня. — Похоже, у тебя была нелёгкая судьба. Верно. Но это любой психолог скажет и без какого-либо магического дара. Старые шрамы на запястьях многое могут сказать. Парень слушал её, хоть относясь скептически, но всё равно с интересом, что она ещё может сказать о нём. Приятно, когда люди о тебе говорят. Это ведь редкость. В большинстве случаев каждый стремится одеяло на себя перетянуть, заявляя лишь о собственной исключительности. — По форме пальцев видно, что ты стремишься к правде, а ещё…о Боже! — У цыганки перехватило дыхание. — Ты так сильно склонен к самоубийству, у тебя явно были попытки, может быть, не одна. Ты так сильно не любишь жизнь и людей вокруг. В тебе таится такая огромная грусть. Ей тяжело было всё говорить, как будто для неё это имело какое-то значение. Будто ей было…жалко его? Она переживала его боль, как свою, волнуясь сейчас, как за близкого родственника. Ну до чего впечатлительная девушка! — Ты очень остроумный человек, целеустремлённый. Ты и сейчас гонишься за целью и придёшь к успеху, но ценой разрушения чужой жизни ради того, чтобы предотвратить вероятные уничтожения жизней других. Уверен ли ты, что готов взять на душу такой грех? Он не стал отвечать на этот вопрос, ибо не знал на него ответа. — Неужели по руке можно так много сказать о человеке? — Он явно стал сомневаться. Девушка видела его впервые, но ведь много правды о нём сказала. Такое определённо нельзя было узнать лишь по одному единственному взгляду. — Хиромантия может рассказать очень многое, милый. Например, то, что ты гордый человек, моментами высокомерный, но справедливый, хоть на тебя сваливается немало тяжёлых грузов. Она всё ещё разглядывала его руки, особенно внимательно трогая и рассматривая суставы пальцев, сосредотачиваясь теперь на них. Даня задумался, насколько искалеченными выглядят его руки: старые шрамы, тянущиеся белыми полосками, костяшки пальцев покрасневшие и побитые. Это напоминает ему каждый день о том, кто он. К сожалению, счастье памятных шрамов не оставляет, поэтому мало что хорошего можно вспомнить. — Боже.боже.какой кошмар! — Лицо девушки исказилось в ужасе. — Почему, от тебя веет такой тоской и нежеланием жить? Откуда такая нелюбовь к самому себе? Столько грусти и злости. Он окаменел. Он уже привык к подобным реакциям, воспринимая их как должное, как то, что ему дано и с этим ничего не поделаешь. Но он растерялся, видя, что девушка плачет. Плачет…из-за него? Незнакомого ей человека, которого видит впервые, которого ещё и грубияном назвала? Даня не раз доводил людей до слёз, случайно или намеренно. Но тогда он хотя бы делал что-то ужасное. А теперь…он довёл до слёз совершенно незнакомого человека, даже не успев сделать ей чего-то плохого. — Гита! С кем ты там разговариваешь? — Подошла упитанная, но мощной конструкции немолодая цыганка. У неё был большой нос, явно больше, чем нужно и несколько больших родинок на лице. Она увидела, что девушка плачет. — Миро дэвэл (бог мой), Гита! Этот зелётный белый человек тебя обидел? — Лицо женщины пронзила боль, гримаса ярости. Она ещё не услышала вердикта, но уже готова была разорвать Дэнна на части. — О, мама! Знала бы ты, какая тяжёлая судьба у этого человека. Как тяжко ему существовать. Знала бы ты, ты бы тоже заплакала. Женщина успокоилась. Больше на её лице не читалось желание избить Даню. — Что привело тебя к нам, белый человек из города? — Морщины на лице женщины разгладились, её физиономия приобрела умиротворённый, хотя всё равно немного настороженный вид. — Я ищу одного человека. Его зовут… — Дэнн несколько секунд пытался вспомнить имя. Раньше с ним на работе таких ситуаций не случалось, но теперь его мутило, мысли путались. — Его зовут Мануш. Он с вами? — Что тебе нужно от дедушки? — Втревожилась та, что помоложе. — Ничего, малая, поговорить мне с ним надо, вот и всё. — Он постарался улыбнуться, но получилось плохо, спазм в животе и боль в ноге помешали ему. — Мама, самое время проявить наше гостеприимство, тебе так не кажется? Заходи к нам, белый человек. — Девушка, которую, как понял Даня, зовут Гита, уверенно взяла его за руку, отводя к своему табору, ближе к теплу, к костру. Стоп, какой костёр? Какая темнота? Разве только что солнце ещё не было высоко? Тут что, особая временная зона? Этот вопрос Даня предпочёл не задавать. Вряд ли кочующие народы, похожие на дикарей, могли знать ответ на него. От запахов из смеси диковинных специй, лошадиного навоза и ещё чего-то непонятного, Бестужев громко чихнул. — Явэн Састэ (будьте здоровы)! — Ответил ему молодой парень, сидящий у костра, но Даня не понял, что ему пытались сказать. Цыгане поглядывали на него со смесью опаски и интереса, как на редкого, неизвестного им зверя. Не похоже было, что они готовы были проявить и намёка на агрессию, но всё равно казалось, будто сердце и желудок готовы выпрыгнуть и сбежать. У них на привязи стояли лошади самых разных расцветок. Даня был поражён, что даже остановился, встал, как вкопанный. Он не видел лошадей уже много лет и теперь завороженно наблюдал за ними. Гита это заметила, глядя на его задумчивое лицо. — Нравятся лошади? Замечательные животные, правда? Совершенно незаменимые. Без них мы бы не выжили. Бестужев молча кивнул, не зная, что ответить. До чего сильные и грациозные животные эти лошади. — Ты вроде бы хотел поговорить с моим дедушкой. — Напомнила ему Гита, ведя дальше. Играла гитара или что-то похожее на неё. Мужчины и женщины пели что-то, Дане непонятное, видимо, это был «рома» — цыганский язык. Он звучал так мелодично, но абсолютно непонятно. Женщины кружились в танце, на всех них пышные длинные платья с цветочными орнаментами. На первый взгляд кажется, что все они одинаковые, но если немного приглядеться, то можно увидеть, что орнамент у каждой свой уникальный. У Гиты, к примеру, было красное платье с обилием фиолетовых и жёлтых цветов на нём, переплетающихся в различные узоры. Наконец, они пришли к этому старику, о котором, как Даня осознал сейчас, он не знал абсолютно ничего. Ничего не знал об этом человеке, какой он и как с ним разговаривать, особенно в обстановке, где у этого человека целый табор союзников, а он, Даня, один. Вспыльчивый Бестужев сейчас ощущал себя робким и беззащитным. — Вы меня боитесь, юноша. — Равнодушно констатировал старик, пропустив стадию приветствия и знакомства. Кивком головы он предложил парню присесть и не церемониться, говорить, что хотел. Старик сидел на разноцветном ковре, в сооружении, похожем на палатку. Вокруг него кружились дети, маленькие и нахальные, смуглокожие мальчики и девочки. Старик приоткрыл завесу жилища, выгоняя детей на свежий воздух, приглашая Бестужева внутрь. — Нечасто я вижу белых людей из города в нашем лесу. Что привело тебя сюда? — Я о вас слышал. — Холодно сказал Дэнни. Невооружённым глазом можно было заметить, что у пожилого господина больные ноги. Должно быть, он очень редко встаёт и проводит здесь всё своё время. — Что ты обо мне слышал, господин молодой? — Набрался информации, что вы запугивали одну девушку. А потом её мёртвой нашли. Не кажется это вам чем-то странным? Старик быстро заговорил что-то на своём, на цыганском, предаваясь каким-то своим воспоминаниям. — Светлая юная дева? — Он увидел в глазах Дани интерес и понимание, потому продолжил. — Приходила пару раз, когда мы ещё в городе были. Просила погадать. Я лишь дал ей совет, старческий мудрый совет. Неужели она восприняла это, как угрозу? Старик почти загрустил. — Я…не знаю. Вряд ли это уже узнает кто-либо. Но мне бы хотелось найти убийцу и, я думаю, мне нужна ваша помощь. — Бестужев говорил неуверенно, сам не понимая, глупа ли его затея, как близко он к крайней стадии потери рассудка. Он всё ещё чувствовал себя очень странно на территории цыган. Здесь был другой воздух, как будто атмосферное давление точно так же абсолютно отличалось от привычного. Он чувствовал себя зажатым в тисках, словно он тюбик, на который без конца давят, пытаясь выдавить содержимое. От того и чувство мерзкой, болезненной тошноты. Он всё больше был уверен в том, что это не по вине нездорового питания. Есть какая-то взаимосвязь между самочувствием и этим местом. — Тебе не здоровится. — Старик заметил, хоть детектив старался это скрывать. Старый пень застал его врасплох? Глаза старика казались стеклянными, уже не первый год невидящими. И он смог как будто прочитать мысли Дани об этом. — Ты на глаза не смотри. Я телом, душой чувствую. Гнили в тебе много, злости и греха, а у нас здесь место чистое, благословенное. Вот тебя и выкручивает. Чем быстрее сможешь от этого избавиться, тем лучше будет. Старик выждал, наблюдая за растерянным детективом, который, тем временем, слышал только, как бурлят и ноют собственные кишки в такт музыки снаружи. — Так чем я могу помочь тебе, иноземец? — Расскажите мне всё, что знаете. То, что вы сказали убитой девушке. — Всё сказать не могу. Я вижу, как она с небес на нас смотрит. Не всё имею право я рассказывать, несправедливо. Но я её предупреждал не связываться с Синей с Севера. *** Ди подкараулила его, когда он выходил из аудитории после занятий с какой-то группой, шифр которой девушка уже не помнила, да и не было это важным. В университете она должна была научиться владению языками, познать вся прелести зарубежной литературы, но вместо этого научилась врать и шпионить. В.В. вышел через пару минут после того, как прозвенела нудная мелодия звонка, уведомляющая студентов о радостном известнии — окончании занятия. Мужчина выглядел задумчиво, похоже было, что в голову ему пришла какая-то интересная мысль, которую он теперь пытался развить дальше, продвинуть по своему сознанию. Ди не была уверена, стоило ли ей это делать. Сейчас было как никогда страшно подходить к нему, исцарапанные вновь руки снова тряслись. Она ожидала самой худшей реакции, но так хотела, чтобы это всё оказалось лишь ложными опасениями. — Виктор Александрович! — Она робко подошла к нему, чувствуя, как почва исчезает из-под ног, как собственный мир медленно, но верно рушится. — Привет. — Слабо, наигранно улыбнулся он, как будто просто из вежливости, надеясь, что на этом разговор окончен. Он хотел уйти, он передвигался быстро по скрипучему полу, Ди старалась поспевать за ним. — Мне бы хотелось понять, что всё-таки между нами? — Между нами ничего, Ди. Просто бескрайняя пропасть, через которую не проложишь мост. Там ничего нет и не было никогда. — Он старался говорить холодно, отстранённо, но в едва заметных колебаниях голоса чувствовалось, что он ненавидит себя за эти слова. — Вы прямо режете ножом по моему сердцу. Вы хоть понимаете, как сильно делаете мне больно? — Будет ещё больнее, если я буду вести себя иначе. Ди обогнала его и встала, преграждая путь. — Но почему? Я хочу разобраться, почему вы постоянно то возитесь со мной, то потом отвергаете? Зачем всё это? Почему нельзя быть проще? — Да потому что жизнь не так проста, как ты думаешь! — Если вы думаете, что только вам плохо, что только у вас так, что у меня не было трудной жизни, то вы ошибаетесь, вы ничего не знаете обо мне. — Да, ты права, не знаю. И знать не хочу. — Но вы ведь врёте мне на каждом слове. Это заметнее, чем вам кажется. — Вьюгина всё не отставала, ловя его на том, в чём он действительно успешен не был. А он просто устал от всего. Ему ничего не нужно. Он на грани того, чтобы сказать что-то, что окончательно всё разрушит, но уже не в силах хоть как-то сопротивляться. — Почему ты просто не можешь быть, как все, общаться со сверстниками, а не крутиться вокруг меня без конца? Почему, Ди? Почему ты не можешь быть нормальной? На это же не нужно отвечать? Это же риторические вопросы? Девушка замерла в потрясении. Она не ожидала столь грубой реакции. Почему её так бессердечно отвергают все, кто ей хоть как-то симпатичен? Она молчит, чувствуя, что он ещё не закончил. — Ты хоть где-то здесь ещё видела, чтобы другие студенты клеились к преподавателям? Ты в курсе, что субординацию нарушаешь по всем фронтам? Девушка лишь смотрит на него, уставившись глазами, начинающими наливаться слезами. Сейчас он скажет ещё что-то, что окончательно перешагнёт точку невозврата и разобьёт, в клочья вспорет её хрупкое сердце. — Я бы предпочёл не иметь с тобой ничего. И тем не менее, я всё ещё твой преподаватель и обязан учить тебя. Предлагаю просто остаться преподавателем и студенткой. А всё остальное забудь. Окей? Девушка ничего ему не отвечает, лишь убегая по коридору так быстро, как не бегала ещё никогда. Она очень боялась, что он это скажет. Надеялась, что всё может быть по-другому. Но в итоге он сделал свой выбор. Он сделал своим выбором паршивое предательство. «Почему ты не можешь быть нормальной? А ты можешь быть нормальным? А вы можете? Вообще хоть кто-нибудь может?» Хочется спрятаться где-нибудь, исчезнуть, чтобы больше никто не увидел эти слёзы. Так плачет человек, которого в очередной раз кинули в неожиданный момент. Одна есть истина — никто не полюбит тебя настоящую, с порезами на руках, с ранимой душой, с излишней преданностью, с разбитым сердцем. Он выходит из здания не оборачиваясь. Ди смотрит ему вслед, понимая, что теперь это точно конец. Не покидала раздирающая боль от возникшей мысли, что она, вполне вероятно, видит его в последний раз. *** — Синяя с Севера, значит? — Брови изогнулись в удивлении от того, насколько же он, Даня, дурак, не поверил собственной дедукции. — То есть ты понимаешь, о ком идёт речь? — Определил пожилой цыган по его реакции. — О-о, да. Я догадывался об этом с самого начала. Только как мне подтвердить позицию доказательствами? — Этот вопрос Даня задавал уже скорее себе самому. — Не оставила отпечатков пальцев, да и место такое выбрала, где камер нет. Опытная, видать. — Белый человек из города, послушай меня. Когда ты вернёшься, вселенная сама даст тебе подсказки. Нужно лучше, внимательнее перечитать личное дело Вьюгиной. Может, там есть подсказки насчёт того, может она быть виновной или нет? Он ведь подошёл к вопросу не так основательно, как следовало бы, лишь мельком пролистал. — И ещё. — Старик коснулся его плеча. — Не держи проклятие в себе. Оно будет усиливаться. Оно внутри каждого из нас. Каждый житель города проклят и каждого оно настигнет, когда придёт час. Даня пытался прикинуть логически, что за чертовщину ему пытаются вбить в голову прямо сейчас. — То есть, та старуха у подъезда… — Проклятие, которое живёт в каждом из нас. Тьма. — Закончил за него мысль Мануш. Получается, на каждого в городе наложено проклятие? Но кем и зачем? Можно ли с ним что-то сделать? — От этого можно как-то избавиться? — Ты совсем меня не понимаешь, белый человек. Каждый сам творец своей судьбы, от каждой личности зависит, какой будет её жизнь, неведение в проклятии, во грехе или освобождение. Да, он не понимал. Для него это звучало, как религиозные бредни, но слушая этого древнего мудреца, Даня осознавал, что доля правды здесь есть. Кажется, он понял, что имеется в виду. — Думаю, общих тем у нас больше нет. Ступай, странец из города. Пенсионер, его же можно так назвать? Вряд ли он получает пенсию от правительства, платит налоги и всё такое. Так что, наверно нет. Старик выглядел уставшим, уже не настроенным говорить. Возле него вновь стали кружиться дети и Даня понял, что разговор окончен. Ему пора уходить. Он и вовсе ожидал, что его захотят убить, но ничего такого не произошло. Цыгане оказались вполне доброжелательными, хоть смотрели на него с недоверием. И их ведь понять можно! В целом, Бестужев привык, что на него чаще всего люди именно так и смотрели. На выходе из табора его догнала Гита, она бежала, чуть приподнимая полы длинного платья, чтобы не запутаться в ткани и не споткнуться. — Ты узнал, что хотел? — Думаю, что да. Мне пора, не собираюсь мозолить вам глаза своим присутствием. — Тебя проводить? Такой лес, тут легко заблудиться. В другой ситуации он, наверно, согласился бы пройтись с девушкой, которая казалась ему теперь всё более симпатичной, но сейчас, чувствуя во рту горько-кислый привкус желчи и сильную тяжесть в животе, ему не хотелось иметь рядом хоть какую-то компанию. Блевануть на глазах у этой красавицы было бы самым страшным позором. — Нет, я думаю, дойду сам. Не хотелось бы подвергать опасности столь юную и милую девушку. К тому же, я ведь как-то дошёл сюда. Гита рассмеялась, как будто он сказал что-то невероятно забавное. По её доминантному и строгому взгляду на него было видно, что просить разрешения она не собирается. Если уж она решила пройтись с ним, значит, его мнение на этот счёт уже не требуется. Он ей тоже понравился? Идя через лес, Бестужев остановился, держась за дерево. Ему нужно было всего несколько секунд, чтобы подавить всё, что хочет вырваться наружу. — Тебе плохо? — Смотрела на него девушка такими внимательными, искренне переживающими глазами. Но не скажет же он ей, такой прекрасной, что его кишки буянят по полной, устраивая внутри между собой какие-то междуусобные войны. — Ты такая красивая… — Сказал он вместо ответа на поставленный вопрос. — Такая хорошая, не то что эти все. Как думаешь, есть ли какие-нибудь обстоятельства, при которых мы могли бы быть вместе? — Нет. Я не нужна тебе. Ты привык со всем справляться сам. Ты никогда не ищешь ни у кого помощи. В этом весь ты. Ты справишься со всем и без меня. Девушка улыбнулась, дотронулась до его лица, убирая со лба чёлку, поцеловала его в щёку и поспешно скрылась до того, как он успел опомниться. До чего необычная, прекрасная… Наверно, он бы хотел её, если бы имел возможность думать сейчас об этом. До этого дня он совсем ничего не знал о цыганах. А ведь они тоже люди, хоть и другие. У них тоже семьи, быт и красивые девушки. Теперь Даня понимал, что цыган зря так ненавидят. Он пообещал себе изменить предвзятое отношение к ним. Вот теперь ноги подкосились, перед глазами поплыло, Бестужев не выдержал и его стошнило. Так больно и мерзко ему не было ни при одном из отравлений. Ну, хотя бы Гита вовремя ушла и этого не видит. — Ох.твою мать.— Лишь успел он выругаться сквозь кашель, но после накрыла следующая волна спазмов, и всё продолжилось. Отвратительно. Он не понимал, почему это происходит с ним и сейчас. Он ведь видел на работе немало мерзостей, от которых действительно вывернет большинство людей, но ему было нормально. И вот теперь со стороны он похож на наркомана под ломкой, в предсмертной конвульсии. На момент тело пронзил страх, что он умирает. Вот так некрасиво, не кинематографично, не по-геройски, не добившись ничего в этой жизни. Он уже мысленно каялся, пытался хоть на секунду забыть адскую боль, извинялся перед каждым за все те гадости, что наговорил. Но он не умер. Наконец отпустило. Лёжа на цветных листьях, он чувствовал, что стал немного свободнее. И всё-таки, нужно как-то подниматься, дела ещё не окончены. Не для того ему дана жизнь, чтобы валяться и жалеть себя несчастного.