Тыквенные булочки

ну, забудь ты про эти «я должен/я знал»,

про вконец надоевшее «мир безнадёжен».

если в сердце огонь, если в венах запал,

то твой дом

защищён

от случайных

прохожих.

заведи непременно большого кота

с ярко-рыжим хвостом

и большими

глазами.

выбегай

иногда

под дожди

без зонта

и не прячься

в унылой квартире годами.

отыщи себе шарф, полосатый, большой,

сделай чашку какао и выдохни смело.

ты обязан отныне прожить хорошо,

ведь у счастья

вообще

не бывает

предела.

      Рут спешила домой. Вообще-то она спешила домой каждый вечер, как только удавалось разгрести всю рухнувшую на нее за день работу, но не всегда ей удавалось это так удачно, как сегодня. Она взглянула на часы на своем запястье: было ровно без пяти семь. Огонёк радости зажёгся на уставшем лице с осыпавшейся тушью — надо же, Рут выбралась из редакции даже раньше планируемого! Да, разумеется, она опять покинула офис самой последней, но какая огромная разница вырисовывалась между уже привычными девятью часами и семью… Ох, это же, черт возьми, почти вечность…       Рут укуталась в свой любимый вязаный кардиган плотнее и счастливо улыбнулась. Свежий осенний воздух проникал в лёгкие, как тёплое какао по утрам обычно растекалось по горлу. Лёгкий ветер разносил по площади запах тыквенных булочек из лавки Джесси Харлвуд, и Рут не удержалась. Она забежала в крошечный магазинчик давней знакомой и соседки по совместительству — таков рок маленьких городков, все друг друга знают; из плюсов — угощают пирогами на день Благодарения, — и взяла пару плюшек с корицей и тыквой… Затем не удержалась еще немножко, почти замурлыкала от пряного запаха сдобы, ожидая, пока упакуют их с Грэйс грешки — и купила еще синнабоны, шоколадный рулет и творожно-яблочные слойки. Джесси многозначительно улыбнулась, протягивая ей упакованные в крафтовые пакеты сладости, и предложила в дополнение взять свежеиспечённый кукурузный хлеб, на что Рут вздохнула, ощущая, как обречённое предвкушение целует её вкусовые рецепторы.       — Ну зачем ты меня провоцируешь? — покачала головой. — Пакуй!       Теперь запах тыквенных булочек шагал рядом с ней, щекоча обоняние; не грозился больше исчезнуть, как только Рут свернёт с площади в сторону Альмонд Лэйн и откроет собственную дверь, непременно перед этим зацепившись носком своих лодочек за очередную тыкву на ступеньках, или за обвивающую крыльцо кленовую ветвь с жёлто-красными листьями. Грэйс так долго корпела над тем, чтобы её туда прицепить, что Рут сильнее переживала за целостность декора, а вовсе не за туфли.       К вечеру центральную площадь Эшвилла наводнили люди, как и в любой вечер пятницы. Их было, казалось, так много и самых разных: одиноких, семейных, с детьми и без, юных и пожилых, среднего возраста — с едва проступающей паутинкой морщин у улыбающихся глаз, прямо такой же, какую Рут не так давно стала замечать в зеркале.       Она любила наблюдать за эшвильцами украдкой, отмечая мысленно, кого Рут знала еще с детства, с кем здоровалась на этой же площади, пока гуляла с родителями, покоряя многочисленные статуи и выпрашивая третью кружку какао за три часа, а кто осел в их небольшом, но чертовски красивом городке не так уж давно.       Элегантные дамы в пальто на пуговицах и девушки в ярких кедах создавали контраст, олицетворяющий и сам Эшвилл.       Осенью он переливался всеми оттенками пламени, утопал в падающих листьях и запахах, которые сплетались в один, являясь атмосферным творением бесчисленных кофейнь и маленьких булочных.       Летом — притворялся, что он отпрыск нью-йоркской цветомузыки, сияющих стендов и потока туристов из тех же краёв. Они сыпали в основном в горы, любили старинные усадьбы, липстонскую арт-галерею и встречать рассвет в районе Гроув Парка, где предприимчивые эшвильцы открыли десятки кафе с террасой на крыше — там были видны купола расписных церквей, усадьб, замков, вершина горы Дьюкард и переливчатые оттенки зелени.       Рут с лёгкостью можно было назвать влюбленной в свой город — а ей было с чем сравнивать.       В своё время Рут училась в колледже в Бруклине, а потом временно переехала в Нью-Йорк — Колумбийский университет и практика в «Таймс Эвридэй», — и все эти семь лет, что Рут там провела, она страшно скучала по дому. Вернулась, конечно, в итоге. Родители расстроились, что дочь не осталась в «большом городе» — это была их мечта, которая не сбылась, но Рут лишь плечом повела: что же ей делать в таком случае — жить не своей жизнью?       Она честно старалась полюбить Нью-Йорк. Его вечную спешку, адские пробки, социальную давку, где Рут каждую секунду что-то кому-то должна и, что еще отвратительнее, она была должна даже самой себе — хотеть того, что на самом деле вызывало не просто неприязнь, а самое что ни на есть блевотное отвращение.       С течением лет оно лишь крепчало.       Раздражать стало всё: на работе — разговоры коллег, их размашистые жесты, одинаковые лица. По дороге на — постоянно невкусный кофе, который Рут пила просто потому, что его пили все, и уличная еда с ароматом подохшей от старости кошки. Последней каплей, когда Рут окончательно поняла, что ей там не место, стала измена Хлои. По сути-то Хлоя и удерживала Рут в чужом городе, в той огромной гадкой помойке; Хлоя была ньюйоркой до мозга костей, убеждала ее в том, что это — лучший город на Земле и советовала «вдыхать аромат возможностей». Боже мой!.. Эта чарующая блондиночка покорила сердце Рут в университете, наставила пить горький-горький эспрессо, а потом станцевала на ее же прогорклом сердце на острых шпильках… В один прекрасный день Рут вернулась с работы и обнаружила, что Хлою на их кухонном столе безбожно трахает какой-то лысый мужик.       В тот же день Рут запихнула в чемодан кучку своих самых важных вещей, поглубже вдохнула, чтобы уйти с гордо поднятой головой, купила билет на автобус… Даже не уволилась как полагается — позвонила редактору уже на пути в Каролину. Всю дорогу Рут проплакала. Под конец поездки она уже даже не могла определить, отчего рыдала сильнее: из-за обиды на Хлою, или все же от облегчения… Рут любила ее, конечно, но желание вернуться домой оказалось сильнее горя. Спустя восемь лет Рут, наверное, была даже благодарна бывшей девушке за такую очевидную причину покинуть нелюбимое место.       Так что вот она здесь теперь, в родном Эшвилле. Рут Миллер, тридцать пять лет, новоиспечённая главная редакторка журнала «Либерти». Идёт по длинной площади, засыпанной за день листьями, и несёт домой вкусные булочки…       Рут прошла мимо цветочной лавки, буквально четыре шага — и поняла, что ей безумно хочется подарить Грэйс цветы. Она выбрала крупноцветные хризантемы. Миссис Тэйлор, живущая на соседней Альмонд Лэйн улице, собрала пышный букет из жёлтых, красных и насыщенных, как апельсин, оранжевых. Рут пожелала ей приятного вечера и пообещала бесплатный октябрьский «Либерти».

***

      — Грэйс! Я дома, ты тоже? — с порога прокричала Рут, захлопывая дверь ногой. Руки у нее были заняты булочками и цветами, и сумкой, которая, как назло, сползла с плеча на локоть.       Видимо, измена Хлои таки оставила в ее душе отпечаток: Рут всегда, являясь домой, громко об этом уведомляла. Не то чтобы она сомневалась в верности своей Грэйс, скорее, Рут и мысли такой не допускала, но в глубине души ее подковыривал гадкий маленький червь, скрежетал где-то в третьем ухе. Говорил: лучше найти любовницу или любовника своей женщины под кроватью, чем узреть измену во всех мерзких подробностях.       Ответом на оклик Рут неожиданно стала замершая тишина. Она поставила пакеты на комод, сняла туфли и решила поискать Грэйс сама, не выпуская букет из рук. Найдет эту тихушницу — и подарит, не говорить же потом, чтоб сама в прихожей взяла?..       То, что Грэйс дома, Рут знала точно: она работала в одной из недалёких к их дому кофеен-книжных, и сегодня за стойкой без сюрпризов вертелась ее напарница.       Напряжение внутри ввинтилось в позвоночник тяжёлым металлическим прутом, раскалёнными ответвлениями зашевелившись в солнечном сплетении. Рут сглотнула наслоившееся на горло волнение.       Они с Грэйс были вместе шесть лет, после первой же ночи начали жить вместе в доме Рут; за все эти годы ее взбалмошная любовь приучила ее к вечному звучанию джаза на втором этаже, бурному приветствию объятиями и восхищённому щебетанию о чем угодно сразу после. Встретившая ее тишина оказалась настолько непривычной и неестественной для нее, что Рут обомлела. Пока она настороженно искала свою исчезнувшую женщину по комнатам, в голове нервно роились болезненные предположения.       Куда же она, черт возьми, подевалась?       — Грэйс! Грэйси! — в каком-то злобном отчаянии позвала ее Рут, топнув ногой по паркету. Рука с хризантемами безвольно опустилась вниз, а ее густые темные брови почти сошлись на переносице.       Нигде ее не было. Постель в их спальне оказалась заправлена, лёгкий беспорядок — как и должно было после дизайн-идей Грэйс — царил в гостиной, на столе стояла ее кружка с недопитым какао… Самое интересное, что и их кошки, одноухой Микки из приюта, нигде не было видно тоже. Это было ещё удивительнее, чем отсутствие Грэйс, потому что когда наступали первые холода, Микки коротала дни исключительно возле камина.       Рут в замешательстве спустилась обратно на первый. Она не решалась ни снять кардиган, хотя в доме, укутанном в молочные цвета и атмосферно-пушистые ковры, было тепло, ни отставить цветы. За окнами уже начинало темнеть, и Рут включила торшер. Мягкий жёлтый свет охватил небольшую гостевую: светлый диван с кучей подушек, журнальный столик чуть поодаль и множество картин на стенах. На каминной полке стояли их с Грэйс фотографии: вот они катаются на лыжах в январе, вот их первое селфи утром, а в золотистой рамке — фотография из Рима, их первое путешествие.       Хорошо было тогда. Рут невольно улыбнулась, подумав, что сейчас, наверное, всё даже лучше… Никогда она не понимала, как с годами можно стать чужими друг другу, если по сути-то всё совсем наоборот: люди становятся ближе, когда разделяют быт, переживают ремонты-перестановки-изменения, покупают, в конце концов, новую кровать. Крайне непросто сохранить самообладание, когда понимаешь, что на кону стоят собственный сон и любимая женщина, которая почему-то любит матрас помягче, а ты можешь уснуть исключительно на ортопедическом. Они с Грэйс нашли своеобразный выход из ситуации и заказали индивидуальное изготовление, где у каждой своя комфортная половина. Подруга Рут смеялась над этим, но Рут считала, что компромиссы лучше взаимных упрёков или тем более расставания на такой идиотской почве. Если по-честному, Рут надеялась, что они с Грэйс в принципе не дойдут до расставания — они слишком хорошо подходили друг другу. Складывались каждый день, как края пазла, в одну картинку.       Ну что Рут было думать, куда подевалась ее женщина..?       Внезапно, словно Грэйс могла слышать ее мысли, входная дверь громко открылась. Родной голос, бодрый и громкий, зазвенел на весь дом, наполнив его привычным шумом, и сердце Рут нежно сжалось.       — Рут-Рут-Рут-Рут! Ты дома! Блин, я хотела успеть до твоего прихода, но ты сегодня раньше, да? У нас пахнет булочками! Ты что, купила мои любимые? Боже, они ещё теплые! Ру-ут!..       Рут вышла в коридор с улыбкой до самых ушей. Грэйси включила свет в прихожей, чуть приглушённый; он немедленно осветил ее озорную улыбку и уже набитые тыквенной булкой щеки. Ее слишком большую толстовку и волны каштановых волос на спине. И ещё… хризантемы?..       Грэйс держала букет белоснежных хризантем, перевязанных радужным бантиком.       Они, видимо, думали сейчас об одном и том же, потому что Рут без слов смотрела на цветы в руках Грэйси, а Грэйси — на жёлтые, оранжевые и белые в руках Рут.       Грэйси бросилась ей в объятия, повисла на шее, целуя много-много раз, и Рут готова была поклясться, что чувствовала она себя в этот момент самой счастливой за все тридцать пять лет своей ухабистой жизни. Приятно ведь, вернувшись домой, найти там любовь с хризантемами?..

***

      — Как думаешь, на сколько по пятибалльной шкале смешно то, что мы пьем молоко с булочками вместо вина с сыром? — хмыкнула Рут, откинувшись на софе назад. Она чуть склонила голову, наблюдая за пританцовывающей у кухонной стенки Грэйс. Джаз по обыкновению наполнил стены дома, как только Грэйс добралась до колонок — а она никогда не могла просто спокойно стоять под мажорные напевы Армстронга и Синатры.       — Ничего не смешно, а что смешно? Может, я не люблю сыр, он вонючий, — попутно дожёвывая уже вторую тыквенную булочку, ответила Грэйс. — И вообще, кому нужны эти дурацкие стереотипы, они же все равно не превратят меня в роковую женщину…       Она поставила кружки с разогретым молоком на стол и забралась к смеющейся Рут под бок. Рут щёлкнула зажигалкой, и фитилёк ароматизированной свечи тотчас запылал оранжевым и горячим. Запах ванили и тыквы объял их невидимым дымком осенней меланхолии.       Свет угасающего дня, проникающий в кухню из окон, делал этот вечер по-особенному тягучим. Рут ощущала тёплые приливы покоя, и как Микки терлась о ее ноги, и как молоко растекалось по горлу молочным вкусом, и как Грэйс смирно лежала на плече; и думала Миллер о том, что ни за что не подняла бы трубку, хоть бы кто ей вдруг позвонил сейчас. Она бы не сдвинулась с места, даже если бы ей сказали, что редакция «Либерти» горит и скоро превратится в сплошное пепелище. К черту всё.       Рут рассматривала новые кружки.       Кот, свернувшийся под кучкой объёмных листьев. Кот, забывшийся в сладком сне. На кружке Грэйс (кто бы сомневался) были нарисованы плюшки и парочка крендельков, а надпись сверху объявляла: «Ты то, что ты ешь». Рут еще никогда не видела, чтобы какая-то вещь так идеально подходила своей владелице. Если бы Рут также сильно любила выпечку, как Грэйси, то наверняка бы уже не влезла ни в одни джинсы, а Грэйси — хоть бы что.       Она всё говорила и говорила, прерываясь лишь на то, чтобы откусить кусочек от плюшки. Грэйс рассказывала, как к ней в кофейню заходил забавный турист в ковбойской шляпе сегодня утром, и как миссис Бланчар, всегда выпивающая по две порции фраппе с шоколадным сиропом, вдруг захотела перейти на матчу, и как у четырнадцатилетнего сына Олдриджей краснеют уши, когда он покупает у нее капучино.       Грэйс неизменно шутила со всеми, кто чопорно относился к шуткам, с нахальной усмешкой обслуживала тех, кому она не нравилась — несколько уникальных людей из других домов по Альмонд Лэйн почему-то считали ее легкомысленной. Грэйс была лучиком света в любую погоду в Эшвилле. Она сочетала в себе десятки граней, ничего не боялась, не стеснялась и чаще всего вела себя как ребёнок.       Рут слушала ее с полуприкрытыми веками и с улыбкой, лежащей на губах как-то само собой. Мурашки расползались по коже в тех местах, где её обнимали родные руки.       Грэйс было двадцать, когда Рут впервые ее увидела.       Они познакомились в той самой кофейне на выезде из Альмонд Лэйн — называлась она «Кофе Дрим». Рут тогда только недавно купила свой нынешний дом. В Эшвилле, как и сейчас, буйствовала богатая на листопады осень. Она забежала в кофейню после рабочего дня, намочила под ливнем всё: свой вязанный кардиган, курчавое каре, клешные джинсы и ботинки на каблуке, который едва на сломала, пока старалась дойти до ближайшего укрытия. «Кофе Дрим» чуть больше шести лет назад был самой обыкновенной кофейней, там не было книг, как сейчас, пахло пережаренными зёрнами кофе, светились жёлтые гирлянды на стеклах и стояли маленькие деревянные столики.       Волей судьбы, никого из посетителей там больше не оказалось. За стойкой стояла Грэйс — девочка с голубыми волосами и любопытным взглядом, в рубашке в оранжево-черную клетку. В районе поговаривали, что в кофейню на Альмонд приняли новую бариста из не-местных, но Рут всегда была слишком занята, чтобы вникать в городские сплетни. Она тогда занимала должность обыкновенной редакторки в «Либерти», вела рубрику о проблемах насущных и изо всех сил пыталась никогда не выныривать из рабочего настроя. Рут по инерции продолжала хлебать горький эспрессо по три чашки в день и ни с кем особо не общалась.       В тот вечер она одарила незнакомую девушку за стойкой отстранённым взглядом и, остановившись у столика ближе к двери, начала стряхивать воду с волос, стащила с плеч кардиган, отряхнула джинсы. Она продрогла до самых костей, до стучащих зубов, до озлобленного желания рвать и метать. В кофейне, как назло, играла совершенно дурацкая музыка.       Когда Рут уселась на стул и прикрыла глаза, стараясь найти в себе такую необходимую грань между самообладанием и спокойствием, Грэйс принесла ей большую кружку какао и ядовито улыбнулась.       — Вы так злитесь на погоду, будто бы это она виновата, что вы не взяли зонт.       — Простите?       — Это вам за вредность. Какао выжигает горечь у таких стерв, как вы.       Очевидно — у них не возникло любви с первого взгляда, но наглая голубоволосая девчонка, о которой никто ничего не знал, зацепила Рут. Трудно было ее не запомнить. Рут ведь была по-прежнему человек и ей хотелось общаться, но как-то так получалось, что она, где бы ни находилась — в родном Эшвилле или безликом Нью-Йорке, — ощущала размеренное дыхание одиночества на затылке. Уют Эшвилла исцелял много дилемм, но не эту.       И когда в нём появилась Грэйс, Эшвилл претерпел какое-то незримое изменение.       Рут стала заявляться в «Кофе Дрим» чаще, чем раньше, и каждый раз, одаривая улыбающуюся уголком губ бариста, неизменно заказывала большую кружку какао. Они почти не разговаривали первый месяц: Рут привыкла много работать и занималась в кофейне именно этим. Ей льстило, что она чувствовала на себе заинтересованный взгляд в это время. Часы неумолимо текли, прямо как ручей на Ативилле; к жёлтым огонькам прибавились сухие листья, в вазы поставили экибаны, потом на подоконнике появились тыквы. На Хэллоуин «Кофе Дрим» переливалась как никогда до, даже жутковато как-то было работать среди злобных рожиц и ведьминских колпаков.       Грэйс подошла первая, накинув один из таких на свою голубую копну, словно Джеймс Бонд из давно заезженной картины банального американского кинематографа.       — Вы такая деловая. Не скучно быть такой?       — А вы хотите меня развлечь?       — Пахнет флиртом…       — Да что вы…       — Я уже всё расспросила о вас, всё, что можно было, и теперь я хочу понять, так ли это на самом деле.       О Рут говорили разное, но — она знала — не такое уж и страшное. Холодная, отстранённая, зазнайка, не ест тыквенные булочки…       О Грэйс Рут ничего ни у кого не спрашивала, потому что это выглядело бы подозрительно. Рут честно обожала эшвильцев, однако их взгляды часто не совпадали, и это было нормально. В Нью-Йорке Рут на голову сыпались сотни мнений каждый день — за семь лет она выработала иммунитет.       Грэйс материализовалась в Эшвилле сентябрьским снегом, обосновалась тут нежданно-негаданно, арендовала комнату в доме у престарелой миссис Джонс — и та за несколько месяцев избаловала Грэйс сладкой выпечкой. Хрупкая девушка оказалась ярой поклонницей всего мучного и стала завидной постоянной покупательницей в лавке у Джесси Харлвуд — это, пожалуй, единственное, что было известно о ней наверняка. Впрочем, Эшвилл благодушно прощал ей скрытность за любовь к булочной Джесси.       На первый взгляд у них с Рут нашелся целый ноль общего: взбалмошная, саркастичная, голубоволосая Грэйс, которой ещё даже двадцать один не исполнилось, и сосредоточенная Рут, живущая работой и невкусным эспрессо. Она никому не признавалась, что, несмотря на ненавистный Нью-Йорк и облегчение от того, что Рут больше не там, она скучала по Хлое.       Рут была одна, но она не любила быть одна.       Грэйс — искала тепла в маленьком Эшвилле.       После Хэллоуина городок продрог ещё сильнее, Рут куталась в вязаные шарфы и кашемировые пальто, постепенно перестала мучить себя горьким кофе и полностью перешла на какао и горячее молоко. Она заглядывала в «Кофе Дрим» ещё чаще, и Грэйс неизменно подсаживалась к ней за столик, только уже без шляпы. Она рассказывала совершенно невероятные истории, сочиняла смешные сказки и отогревала ледяные руки Рут горячим дыханием. Если кто-нибудь забегал за напитком, она возвращалась за стойку, выполняла работу и снова отвлекала Рут от статьи… Грэйс очаровательно жонглировала маленькими тыковками, подпевала Синатре и дурашливо улыбалась изучающей ее Рут.       Грэйс не переходила границ, хотя точно знала, что Рут нравятся женщины; Рут наблюдала за ней и пыталась понять, стоит ли ей все же перейти эти границы, стереть очерченную линию, где они встречаются лишь в кофейне и иногда здороваются на площади…       Сейчас Рут думала, что эти границы были такими странными — Грэйс ведь держала ее руки в своих, потому что пальцы Рут состояли из чистого льда, а Рут, цокая языком, мотала девчонку в свои шарфы перед тем, как она закроет смену и соберётся идти по промозглой сырости в своей хлипкой кожанке.       Они заполняли пусто́ты внутри сердец.       Рут — для Грэйси. Грэйс — для Рут.       Рут не заметила, как стала покупать для Грэйс выпечку у Джесси, отчего та, завидев ее в своей лавке, едва сознания от удивления не лишилась, не зная, что спустя пару лет Рут и сама полюбит эти-чёртовы-булки.       Рут не заметила, в какой момент заказала ей голубой вязаный шарф просто так — набрызгала своими духами и подарила ей с напутствием: не мёрзни.       Как-то плавно Рут стала засыпать с мыслью о том, что завтра зайдет к Грэйси и под какао закончит очередную статью об октябрьском фестивале, и в какой-то момент поняла, что ей почему-то бездумно хорошо рядом с голубоволосой девчонкой, о которой никто ничего не знает. Сердце падало в пятки, как чайный пакетик на дно чашки, когда Грэйс смотрела на неё дольше положенного.       Грэйс вжималась в подаренный Рут шарф, повторяя: тепло.       Третья осень в родном городке стала для Рут самой запоминающейся во взрослой жизни. Их общение с Грэйс казалось настолько хрупким, почти хрустальным; их сплетающиеся голоса ложились на кожу опадающими кленовыми листьями — оранжево-жёлтыми, пылающе-красными.       Рут думала, что Грэйс совсем не похожа на Хлою, и что ее пугают собственные же чувства. Думала, что так отношения не начинаются: вы либо сходу прыгаете в постель, либо беспрерывно флиртуете первые три свидания, а потом всё равно получается вариант первый.       Но что, если неправильных вариантов — нет?       Именно этот вопрос вторгся Рут в голову, когда она, стоя на лестнице, украшала крыльцо к Рождеству.       Рождество — главный праздник в году, хоть и наступающий отнюдь не излюбленной ими осенней порой. В Эшвилле поговаривали, что в Рождество с каждым человеком непременно случаются чудеса, на то они и живут здесь — среди плавных снегопадов зимой и танцующих листьев осенью… До появления Грэйс Рут старалась не обнадёживать себя верой во всякую чушь, но тогда символизм перекрыл ее страх — страх всё испортить.       Ведь рождественские чудеса всё покрывают.       Правда, как потом выяснилось, в случае Грэйс всё покрывали не чудеса, а самые обыкновенные и земные, пышные и с корицей — тыквенные булочки из лавки Джесси Харлвуд.       — Я согрелась, — сказала Грэйс, утыкаясь ей в шею. — Без тебя холодно.       Молоко в их кружках всё ещё было тёплым.       В их дом всё ощутимее впитывался аромат тыквы и сладостей. За окном, в спокойной эшвильской темноте,       бесконечно       плясали       листья.