Разгон чёрных туч

      Скорая приехала быстро. Под окнами, отражаясь в тысячах летящих вниз капель дождя, мелькали красные и синие огни машины скорой помощи. Оглушающе вопила сирена.       В висках стучало отбойным молотком. Я ничего не мог слышать, даже собственного голоса. Едва отвечал на вопросы прибывших вместе с врачами полицейских, стараясь не сорваться от бурлящего под кожей адреналина. Смесь неусвоенных, только пережитых эмоций готова была кровавой эксплозией вырваться наружу. Однако последнее, что сейчас нужно было окружающим и, самое главное, Сайори, — моя истерика. Только не сейчас.       Вскоре я очутился в полицейской машине. Вслед за мной, громко между собой переговариваясь, сели служители закона; мы тут же тронулись за воющим белым фургоном. По дороге одному из офицеров я давал показания произошедшего. Держался хорошо. Когда была озвучена основная информация: обо мне, о Сайори, о родителях и так далее, потребовались более глубокие подробности. И как назло, на них мне не хватило духу. Внутри защемило, отчего я непроизвольно стянул жилет и рубашку у груди в кулак. Я опустил голову и поджал ноги к телу, тихо прошептав: "Извините". Коп затих на пару мгновений, наверное, переглядываясь с коллегой. Он произнёс: "Ты молодец, паренёк. Ты сделал всё, что было в твоих силах", затем сочувственно похлопав по плечу. После он отвернулся, шустро набирая кого-то по телефону. До конца поездки я пытался унять свои судорожно вздрагивающие плечи и беззвучно льющиеся слёзы.

***

      Мой затуманенный взгляд опустошённо сверлил белую плитку под ногами, испачканную грязными и мокрыми после дождя ботинками. Над большими дверями ярким красным светилась табличка с надписью: «Внимание! Вход воспрещён! Идёт реанимация!». По ту сторону я слышал суету врачей и тихий писк оборудования.       Я сложил замёрзшие руки в замок, опустил голову, утыкаясь макушкой в предплечья и закрыл глаза, абстрагируясь.       «Всё, что я могу сейчас делать — это ждать...» – глубокий тяжёлый вдох, короткий всхлип, и вновь я утираю горькие слёзы. Чтобы я себе не говорил — ничего не помогает, – «Я сделал всё, что было в моих силах...»       Родители Сайори должны были приехать через полчаса. Эти чертовски долгие полчаса мне, по указанию полицейских, было необходимо находиться здесь до приезда её законных представителей. Меня терзало не столько само ожидание, сколько осознание факта личного разговора с её родителями. Я не знал, что мне следует сказать. С чего я должен начать разговор? С чего в принципе начинают разговор в этой ситуации?       Думая об этом, мысли каждый раз спутываются в тугой, мерзкий, волосяной клубок, который скатывался к горлу и застревал там. На ум не приходило ничего толкового, а на языке ведь что-то вертелось.       На уме нескончаемым циклом крутился вчерашний диалог с Сайори. При каждом жгучем воспоминании мне всё больше хотелось биться головой об стену. От бессильного гнева на самого себя я схватился за волосы.       Полчаса до приезда её родителей. Полчаса до появления в этом злосчастном коридоре кого-либо. Всего полчаса на рефлексию. За это время я должен был взять себя в руки.       Я откинулся на спинку длинной скамьи. Глубокий медленный вдох. Дрожащий быстрый выдох. Затем ещё несколько. Больничный запах фенола слоисто оседал в лёгких.       «...Насколько было бы лучше, если бы я могла просто исчезнуть!...» – вдруг прострелило голову колючее воспоминание, – «...Не будь меня здесь, тебе не пришлось бы растрачивать на меня свое время!..»       — Сайори... – шёпотом выпалил её имя, — Господи...       Вчера, после того, как мы разошлись с Юри, я встретил на дороге Сайори. В следствии недолгого разговора вскрылась страшная правда. Я узнал причины неудавшегося суицида Сайори.       Её слова о затяжной депрессии повергли меня в глубочайший шок. После такого заявления я даже не знал, как подступиться, но то, что я услышал дальше вообще выбило меня из колеи.       «...Ты нравишься мне так сильно, что я хочу умереть!...»       Сайори призналась в своих чувствах ко мне вчера, прямо на улице около моего дома. Призналась очень страшными словами. Не так я себе представлял своё первое признание в любви.       В животе, вместо бабочек, ревели стихийные водовороты из моих эмоций с самых разных концов спектра: неверие, шок и страх смешивались с надеждой, радостью и облегчением в гудящих буйных потоках.       «Должно быть, это было самое идиотское начало отношений...» – я зажмурился от стыда, – «Какой нормальный человек ответит взаимностью тогда, когда признавшийся ему буквально в шаге от того, чтобы свести счета с жизнью? Видимо, я ненормальный...»       Я давно испытывал симпатию к Сайори, может даже что-то большее. Наши чувства, как оказалось, были взаимными. Но, чёрт возьми, какая неподходящая была ситуация..!       Разговор продолжался и медленно перерастал в перепалку на повышенных тонах. И когда в порыве эмоций Сайори собиралась закончить диалог и уйти, когда она в очередной раз собиралась произнести что-то ужасное... Я остановил её, подошёл и крепко обнял. В каждом её слове необъятными объёмами мировых океанов было столько горя и усталости. Столько солёной воды, именуемой слезами.       Мы молча обнимались посреди улицы несколько минут. Я был уверен, что смог успокоить Сайори. Я держал её так крепко, словно в последний раз. Я не хотел её отпускать. Больше никогда. Казалось, что между нами наступил блаженный штиль, но океан эмоций ожидала новая волна.       Я так отчётливо помню, как нежно и ласково Сайори приняла мои объятия. До сих пор ощущаю её тёплые, разливающиеся, растапливающие лёд объятия. Даже сейчас едва уловимое тепло её пальцев сжимает мои плечи и размякает на спине. Будто она и не расцепляла их всё это время. Словно она обвила меня тёплыми и мягкими течениями. В таких объятиях хотелось утонуть. Они согревали душу.       «Влюблённый дурак...» – я смутился, чувствуя, как наливаются пунцом щёки.       После всего мною услышанного в тот день, эти объятия стали спасательным кругом для нас обоих. Так я думал до сегодняшнего утра.       Я видел, как за отливом пенящихся чувств обрушилось огромное цунами. Тогда было всего лишь затишье перед бурей. Круг был лишь для одного человека. Для меня. Сайори солгала, чтобы мне на какое-то время стало легче. Штормовое предупреждение, чтобы дать время уйти. И я купился.       Мне стало холодно. Словно подводными течениями водовороты занесли в мою гавань гигантские айсберги.       Влюблённый по уши, не слышал и слышать не хотел, что ей "больно принимать чужую заботу и доброту". Буквально, её цитата. Мало мне понятная, но пугающая до глубины души. Как и сам диагноз депрессии... Как я наивно мог полагать, что ей стало лучше? Сайори прямо сказала мне, что ей невыносимо плохо, что её рвёт на части, что её претит от самой себя. Я пытался переубедить её, донести до неё мысль, что не переживать за неё я никак не могу, что я хочу это делать, чтобы знать, что она в порядке. Скорее всего сказал что-то не то. Я должен был выразиться иначе. Я...       — Чёрт меня дери!.. – ярость, закипая по венам, требовала выйти наружу. Я поднялся со скамьи и стал бродить по коридору из одного конца в другой.       «Наивный баран!» – да как я мог так легко поверить, что ей стало легче?! Сайори не раз, и не два сказала, что она чувствует! Я же глупо поверил в свои бредни, наивно полагая, что благодаря нежным обнимашкам проблема решится! Нужно было послать к чёрту всё: и Юри, и Нацуки, и Монику, и литературный клуб и весь мир! Я должен был провести с ней вечер. Хотя бы парочку жалких часов. Я должен был убедиться, что она точно будет в порядке. Должен был убедиться, что грозовой шторм пройдет мимо. Должен был...       «...Почему эти чёрные тучи всё также висят у меня над головой?...»       — Твою мать!.. – не сумев совладать с гневом, я замахнулся и со всей силы ударил кулаком по стене. Боль отрезвила мгновенно.       Я повернул руку и вяло взглянул на костяшки. Разбитый в кровь кулак болезненно пульсировал.       Я бессильно скатился по стенке к полу.       Я мог заметить изменения в её поведении ещё раньше. Ещё раньше я мог ей помочь. Тогда бы не было страхов, которые сейчас терзают душу. Тогда бы Сайори стало легче гораздо раньше — ей не пришлось бы мучиться из-за меня. Из-за непонимания собственных эмоций.              «Нужно успокоиться... Нужно посчитать до десяти...» – я приложил пораненную руку к лицу и закрыл глаза, начиная считать, – «Один, два, три, четыре...»       Голову снова прострелило жуткой картиной. Её глаза.       Глаза, в которых можно было тонуть. В которых хотелось тонуть, и я тонул. Тонул в её лазурных, нежно-голубых, бездонных глазах. В тот миг они тускнели. Искры жизни стремительно гасли одна за другой. Её глаза бледнели. Будто серые облака, рыдающие проливным дождем, на пару с густым молоком тумана навсегда перекрыли холодной пеленой водную гладь.       В тот момент я думал, что умру. Я чувствовал, как быстро всё самое лучшее, что у меня когда-либо было, что всё самое хорошее, что я помнил и знал, мучительно разлагалось внутри. Как стремительно сердце рвалось по швам.       Игривый синий цвет её глаз напоминал мне спокойное тёплое море. Он искрился, лучился радостью и простой наивной любовью к жизни. Именно поэтому хотелось тонуть. Ведь это тепло окутывало и заливало меня полностью.       Именно потому было больнее вдвойне смотреть на неё, висящую в петле.       После таких воспоминаний голова опустела окончательно. Моральных сил не осталось. Предаваясь апатии, хотелось уснуть прямо на больничном полу и дождаться лучших времён.       Я взглянул на часы. До прихода родителей Сайори осталось пятнадцать минут.       «Надо же, так быстро прогореть...» – я горько усмехнулся.       — Молодой человек! – громкий женский голос со стороны реанимационной заставил меня подпрыгнуть на месте от испуга,       — Полагаю, законные представители ещё не явились? – я покачал головой, — Понятно. Пройдите пожалуйста сюда, мне нужно уточнить у вас кое-какую информацию...