Teacher's Pet

Всепоглощающая тишина волной накрыла учительскую: все присутствующие вмиг закрыли рты, боясь даже дыхнуть как-то не так; взгляд их был ошарашен, они то и дело глядели друг на друга боковым зрением, гадая, что же будет дальше. Замерли, словно статуи, будто перед ними стояли не Уоллес и сопровождающая его дама, а две горгоны. Они осознавали, что появление этого дуэта в такой момент не сулило ничем хорошим. Кацуре оставалось лишь молиться всем божествам, что они не услышали её брани и грязного порицания в сторону молодой части коллектива, Окухаре же было всё равно, не интересовал ни один из исходов – ничего, она просто хотела сбежать куда подальше, дабы не видеть и не слышать ничего, однако она на мгновение словила себя на мысли, что увольнение пойдёт ей лишь на руку: больше никаких ранних подъемов, гор непроверенных тетрадей и нервов. При таком раскладе у неё будет больше времени на себя, на эмоциональную разгрузку, возможность побыть в тишине с собой.    — Потрудитесь объяснить, в чем здесь дело! — грубый женский голос разрезал мёртвую тишину.   Высокая женщина, на вид старше сорока, стояла в дверях со скрещенными на груди руках. Чёрные как смоль волосы на свету играли синим отливом. Чёткая линия подбородка и острые скулы вместе с сжатыми губами, что украшал бордовый оттенок помады, придавали строгость. Её классический костюм был идеально выглажен, а на ногах красовались чёрные лодочки с острым носком.   Минори Хакамаду – завуч и неизменный советник Уоллеса. Она была с ним с самого начала его пути, как и с его отцом. Минори — единственная, которая никак не отреагировала на смену школьной власти, просто адаптировалась под изменения и не задавала лишних вопросов. Она уходила от разговора, когда в коллективе поднималась тема весьма неясной натуры нового начальника. Хакамаду отнеслась к событиям как к чему-то обыденному и не тратила время, которое могла посвятить работе, на бесполезные размышления. С того момента Уоллес выделил её полезным сотрудником из серой педагогической массы, как шибко интересный экземпляр; в нем же она нашла что-то на себя похожее.    Также, как и директор, женщина излучала холод. Одного лишь взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, что её лучше не злить, да перед подбором выражений повременить…     — Х-хакамаду-сама-сама, Уоллес-сама! — связки Кацуры дрожали, глаза её бегали с одного на второго, пока источник оправданий на подбор не иссяк полностью. — Эта Окухара, — она показательно ткнула в Женевьеву пальцем, проходя к упомянутым ближе, — вы бы только слышали эту хамку! Одни лишь оскорбления слетали с её уст! Никакого уважения к старшим! А всё из-за того, что я журнал случайно выронила! Вместо того чтобы помочь, грязью стала поливать, да обвинять во всём! А могла бы помочь, видит же, что возраст уже не тот, чтобы так резво…    — Так может вам на пенсию пора, Кацура-сенсей? — промурчал Уоллес, делая к ней шаг вперёд. Он наклонился чуть ниже, чтобы быть одного роста с учительницей, из-за чего она испытала столь леденящее напряжение, точно давящей энергетикой он мог задавить её, как букашку. Уоллес одарил её самой очаровательной улыбкой, как будто только что завуалированно не назвал старухой, упрекнув в профессиональной непригодности при всех, а она не могла рта раскрыть, видя перед собой заявление. Окухару, всё это время смотрящую себе под ноги, не могли не рассмешить слова директора, и если бы не сложившаяся ситуация, то несомненно позволила себе тихонько хихикнуть. А Хакамаду, казалось, уже привыкла к подобным шуточкам Уоллеса. Не скрывая, она закатила глаза, после чего прокашлялась, как бы негласно призывая его угомониться. Несмотря на то, что именно он был выше неё по должности, если внимательно присмотреться, было видно, что Уоллес прислушивался к ней, ведь она видела грань, через которую он нагло проходит. Заметив, что Кацуре нечего сказать в ответ на его предложение, директор самодовольно улыбнулся уголками губ и стал ближе к Хакамаду. Его взгляд не изменился, отчего пронзительный холод забирался глубоко под кожу.    — Кацура-сенсей, — начала завуч, и тело учительницы литературы невольно сжалось от страха, — будьте добры, говорите за себя. В отличие от вашей грязной ругани, ничего из того, что вы сказали о словах Окухары, мы не слышали. Или, может, это кто-то может подтвердить? — она обернулась в сторону коллектива, который то и делал, что хлопал глазами, не решаясь заговорить. Никто не хотел мараться о разборки и терять должность, они были недовольны до того момента, пока их не прижали со всех сторон, предоставив две альтернативы: молчать в тряпочку или же лишиться работы и перспектив.    — Хакамаду-сама, — подала голос Женевьева. Девушка выровнялась и, собрав всё своё мужество в кулак, подняла голову, глядя завучу в глаза. Что она, что Уоллес – оба тут же перевели своё внимание на учительницу английского. Она звучала на удивление уверенно, будто репетировала слова заранее. — Всё сказанное Кацурой-сенсей – правда. Да, я действительно наговорила ей много того, чего не должна была. Это могут подтвердить и все остальные. Я прекрасно понимаю, что такое поведение недопустимо, и потому, если вы позволите, Уоллес-сама, — Женевьева устремила взор на директора, который и так с самого начала смотрел на неё, однако в ней не осталось тревоги и страха, просто хотелось оставить все как есть, — я проведу последний урок и напишу заявление по собственному.    Сказать честно – директор был приятно удивлён такой честностью со стороны Окухары. С каждым днём она раскрывалась для него под самыми разными углами, словно драгоценный камень, и сегодняшний день не стал исключением. Несмотря на то, что он не знал её настолько хорошо, насколько бы ему хотелось, что-то внутри него подсказывало, что «просто так» Женевьева не стала бы дерзить старшим. Воспитанная в порядочной семье девушка, знающая все тонкости этикета, просто не позволила бы себе такого непотребства! Только если ситуация и впрямь была из ряда вон выходящей… Да и стала бы она дерзить кому-то просто так?    В отличие от Уоллеса, Хакамаду ещё ни разу не доводилось иметь дела с Женевьевой – во время её практики женщина была на больничном, и лишь сейчас, после весеннего отпуска, она вновь в строю. Какая она в общении – завуч понятия не имела, но увидев взгляд Уоллеса, с которым она встретилась на долю секунды, Хакамаду было достаточно, чтобы не сделать поспешных выводов.    — Зайдите в мой кабинет прямо сейчас, Ивата-сан вас проводит, — откинув все любезности, холодно произнёс Уоллес. — С вами же, — тон его голоса стал твёрже, стоило ему перевести взгляд на Кацуру, – будет отдельный разговор. Поверьте, мы на этом не закончили.    Послушно кивнув и не сказав ни слова в ответ, Женевьева молча последовала за вечно улыбчивым Иватой в кабинет директора. Он стал свидетелем происходящего гораздо раньше, но саму суть конфликта не уловил, ведь расслышал краем уха, когда шел навстречу Уоллесу.     В воздухе между ними витала неловкая для парня тишина – ему хотелось приободрить Женевьеву, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что лучше вообще не стоит ему лезть не в своё дело, хоть любопытство и поедало изнутри. По крайней мере до тех пор, пока не узнает о всём случившемся от «А до Я».     Открыв перед Окухарой дверь, Ивата не стал надолго задерживаться: побродил из стороны в сторону с задумчивым видом, всё ещё размышляя, стоит ли ему сказать ей что-нибудь, а после ушёл восвояси, оставляя девушку наедине.     Время в ожидании тянулось мучительно долго. Тиканье часов и бешеное сердцебиение, казалось, оглушало. Прошло тридцать минут, но для Женевьевы они ощущались целой вечностью. С каждой прошедшей минутой её безразличие сменялось периодическими выбросами тревожности и адреналина – чувства кидали её из крайности в крайность, от чего становилось ещё неспокойнее. Она щелкала ручкой на столе и качала ногой, дабы скоротать мгновения. Ладони чертовски потели, и всё тело как будто горело! Не в силах больше терпеть, Женевьева встала с места и стала расхаживать по кабинету Уоллеса, погружённая в собственные мысли, пока не замерла на месте, услышав, как ручка двери опускается с щелчком – спустя пару секунд на пороге показался директор. И, судя по его виду, настроение у него было подпорчено: сдвинутые к переносице брови, сжатые челюсти, хмурый взгляд.     Тяжёлый вздох вырвался из груди директора. Не говоря ни слова, он закрыл за собой дверь и направился к креслу. Не успел он и рта раскрыть, как Женевьева выпалила:    — Вы уволите меня? — чётко, ни капли не церемонясь, будто есть ещё куда падать.    Слабый смешок Уоллеса разлетелся по кабинету от такой прямолинейности. Он устало покачал головой и, откинувшись на спинку кожаного кресла, устремил взгляд на Окухару. Одна его рука покоилась на подлокотнике, другая же – на столе; тонкие пальцы постукивали в такт беззвучной мелодии.    — Вы хотите этого? Точнее сказать, нужно ли оно вам сейчас? — Только если вы посчитаете должным. — Женевьева проглотила весь свой словарный запас разом под изучающими блужданиями по силуэту бледно-голубых очей.    Несмотря на бешеный стук сердца и распирающую нервозность в теле, говорила Окухара весьма четко. Ну, по крайней мере, она изо всех сил старалась не подавать вида. Стояла напротив рабочего стола Уоллеса, выполненного явно из натурального дуба (что стоило немалых денег), скрестив руки на груди, пока он вальяжно наблюдал за ней, однако за сегодня все ресурсы были потрачены, и она не могла связать простого предложения. Молчала. Нужно было время подумать.    — Окухара-сенсей, — не торопясь начал он, — может, вы расскажете мне свою версию случившегося? Мне нужно знать, как оно было на самом деле, — мужчина выдержал паузу, усевшись поудобнее, вероятно, для продолжительной дискуссии. — Что же так сильно разгневало вас, м? К сожалению, я не застал всю вашу перепалку, однако то, что мне довелось услышать, сильно удивило меня. Ещё ни разу не видел вас в таком… интересном амплуа, — Уоллес хмыкнул, прокручивая в памяти колкие ответы Женевьевы, будто хотел бы послушать ещё.    В глубине души девушке хотелось рассказать директору всё до самых мельчайших деталей; пожаловаться и поплакаться, вопя ему в плечо от несправедливости! Но она прекрасно понимала, что со стороны это будет выглядеть уж слишком по-детски, да и Уоллес не самый подходящий кандидат для такого. Будет ли ему интересно обсуждать что-то подобное, когда за спиной дел невпроворот? С подросткового возраста Окухара не плакалась родному отцу в плечо, предпочитая самостоятельно разбираться со всем тем, что так сильно тревожит, так зачем же сейчас ей вываливать на Уоллеса весь этот цирк? Нет, говорить о лживых обвинениях Кацуры нельзя. Уж лучше она будет выглядеть вспыльчивой дурочкой, нежели «крысой», которая при каждом удобном случае станет докладывать ему о своих неурядицах в кругу школьного змеиного террариума, зависимой от его авторитета, а не собственной силы духа.    — Вина только на мне, — спустя пару минут молчания на выдохе произнесла Окухара. — Я не должна была так резко отвечать Кацуре-сенсей. Возможно, свою роль сыграла суматоха и нервотрёпка с олимпиадой, из-за чего я вспылила на неё, хотя в основе нашей перепалки лежало простое недопонимание. Это ни в коем случае не оправдывает меня, Уоллес-сама, ведь я и сама прекрасно понимаю, что такое поведение непозволительно. Если вы сочтёте нужным уволить меня – так тому и быть, я не буду перечить вам. Если же позволите и дальше работать под вашим крылом – обещаю, что такого больше не повторится.     Договорив, Женевьева отвесила Уоллесу небольшой поклон в знак уважения. Она ответила на его вопрос, ловко увильнув от того, что, вероятно, он хотел услышать больше всего. Оставалось лишь ждать его ответа. Выпрямившись, Женевьева всё так же продолжила сверлить пол под ногами взглядом, не решаясь поднимать глаза, которые начинали неприятно пощипывать от брошенных Кацурой слов. И, чтобы хоть как-то подавить нахлынувшие эмоции, зажала нижнюю губу. Возможно, это не лучший пример, но фраза о том, что «физическая боль заглушает эмоциональную» заиграла новыми красками. А если быть точнее, то красными. Такими же красными, как и кровь с её нижней губы, которую она, сама того не замечая, прокусила. Иного способа справиться с волнами чувств она не нашла.    Какое-то время спустя послышался скрип кресла, за которым последовали тяжёлые шаги. Уоллес встал с места и подошёл ближе к Окухаре, протягивая ей белый платочек. Из-за пелены в очах она пропустила то, как его рука слабо дернулась, будто он собирался коснуться её.    Не понимая, почему перед её глазами маячит платок, Женевьева нерешительно подняла голову. Он встретил её стеклянные глаза своими пустыми с загадочным интересом, после чего скользнул им к нижней губе, с которой вот-вот грозилась упасть алая капля и запачкать белоснежную блузку.    Тихо буркнув «спасибо», девушка промокнула трещинку в губе и быстро повернула голову в сторону, стараясь смахнуть из-под очков подступающие слёзы. Еле заметной недавней улыбки простыл след.    — Вот ваш журнал, — голос Уоллеса рассеял тягостную тишину кабинета. Директор протянул тот самый журнал, который час назад намеренно уронила Кацура прямо перед её носом до начала роковых разбираетельств. — Ступайте на урок, Окухара-сенсей. У вас ещё два занятия до конца рабочего дня. В понедельник придут результаты олимпиады, поэтому попрошу прийти пораньше и не опаздывать. Всего хорошего. – И вновь в его тоне прозвучал не присущий ему в компании Женевьевы холодок. Отдав ей журнал, он, не удостоив её и взглядом, сел на место, направляя своё внимание на стопку бумаг, которые ещё несколько дней назад должен был подписать по просьбе бедного Иваты.    — Не хотелось бы упустить такого ценного сотрудника, Окухара-сенсей. — Сказал он ей перед выходом, прежде чем отпустить окончательно. Небрежно брошенная фраза засела в голове, разливаясь теплом в сердце, пока Окухара ступала по коридорам по направлению в нужный класс.    Когда пришло осознание, что увольнение ей не грозит, нервозность в теле Женевьевы поутихла, что позволило ей в спокойствии провести оставшиеся уроки, сразу после которых она рванула домой. Уделила по возвращении время для малыша Ричи, который тосковал по ней весь день так же сильно, как и она; приняла прохладный душ, чтобы освежиться и освободить разум от лишних раздумий, а после, когда время стало близиться к вечеру, приступила к сборам! Сильно наряжаться Женевьева не любила – увидеть её в платье или юбке можно было только по особым случаям, и надевала она их нехотя – и потому в бар выбрала широкие джинсы с низкой посадкой, бежевый топ на тонюсеньких бретельках и белую оверсайз рубашку в качестве накидки. А вот с макияжем девушка решила немного заморочиться: сделала идеальный тон, который скрывал все недостатки, нанесла лёгкий румянец, нарисовала стрелки, густо накрасила длинные ресницы, что так хорошо подчеркивали карие глаза, и губы, излюбленным коричневатым оттенок карандаша, поверх которого лёг блеск. Парочка ароматных осадков Vanilla Sex, и Женевьева была готова! Осталось лишь надеть высокие конверсы из последней коллаборации с Диор, и дождаться звонка от Ран. Но он так и не прозвучал, вместо него послышались три громких сигнала – в половину восьмого её серенькая KIA стояла у дома Окухары. Чмокнув Ричика в мордочку, девушка вышла из дома, перед этим сказав малышу «Не скучай тут без меня! Охраняй дом, мой маленький защитник» — однако в памяти вспыхнули подле виляющего хвостиком щеночка пшеничные пряди, из-за чего она малость поникла.    — И снова здравствуйте, Фурукава-сенсей, — со смешком поприветствовала Женевьева, запрыгивая на переднее сиденье.    — Ещё раз назовешь меня так – лишишься привилегии быть моей passenger princess, — отпустила в ответ Ран, одаривая Окухару прищуренным взглядом и натянутой улыбкой.    — Вау, Ран, да ты разбираешься в моем предмете! — в шутку выпалила Окухара, зацепившись за сленговый термин. — Ну, раз ты называешь меня своей принцессой, так и быть, я перестану к тебе так обращаться, — под громкий девичий смех прорычал двигатель иномарки, быстро мча в направлении бара по светящимся предвкушением пятничного веселья улицам.    Классическую рубашку Фукуравы сейчас сменял черный облегающий лонгслив; на ногах туфли на толстом каблуке того же цвета, и штаны. Вьющиеся волосы были свободны от оков резинки, которая во время работы собирала их в спущенный хвостик. Очков не было – им на смену пришли линзы, что несомненно удивило Женевьеву, ведь она ещё ни разу не видела Ран без них. Все аксессуары – серьги, колье и час – были либо из белого золота, либо из серебра, что как нельзя кстати освежало её тон лица. Бледноватая, высокая девушка с, как казалось, безэмоциональным выражением, так и разила холодом. Её свежий и резкий запах парфюма, который мог показаться очень простым, по-настоящему притягивал, чем идеально подходил обладательнице. Его цитрусовые нотки представлены умеренной сладостью и одновременно горечью, которая присутствовала благодаря цедре, из-за чего шлейф стоял ещё долгое время, стоило ей выйти из машины. Стоящие у бара девушки невольно оборачивались ей в след, желая получше прочувствовать аромат, который так хорошо перекрывал запах табака. Шагая рядом, Женевьева незаметно восхищалась необычайной красотой Ран.    — Это и есть тот бар, про который ты мне говорила? — пытаясь перекрикнуть музыку, спросила Женевьева. Оглядевшись по сторонам у входа, девушка поняла, что это был тот самый бар, который она видела, прогуливаясь по окрестностям. Кажется, единственный в округе, оттого и самый популярный.    — А что? Была уже тут? — всё так же крича сквозь шум, ответила Ран, проталкиваясь с Женевьевой к бармену сквозь толпу людей. Ночь в баре только начиналась – как-никак, конец рабочей недели, и всем хотелось отдохнуть, расслабиться под влиянием горячительных напитков, которые прохладными майскими ночами грели не только тело, но и душу. Кто-то невпопад подпевал играющей в помещении песне, кто-то оживлённо делился новостями в компании друзей, а кто-то, явно перебрав с выпивкой, уже собирался домой, так и не приступив к веселью. Бар «Drink & Throw up» нельзя было назвать самым лучшим заведением, но и до звания самого худшего ему было далеко. Приятная атмосфера, огромное количество неоновых подсветок, необычные постеры на стенах, притягивающие взгляд детали интерьера в схожей цветовой гамме, большой ассортимент выпивки, что красовалась на стеллажах за барной стойкой – люди здесь просто отдыхали, наслаждаясь пятничным вечером.  — Что будешь пить?    — Не знаю ещё, — крикнула Женевьева, плетясь следом за подругой. Она аккуратно маневрировала меж шатающимися пьяньчугами и столиками с кожаными диванчиками, что расположились с другой стороны. — Наверное пи… — громкие возгласы, послышавшиеся сбоку, перебили девушку, из-за чего она с интересом повернула голову в источник звука, зажмурившись от лишнего шума. Прямо возле неё, за столиком, который она так старалась не зацепить, сидела компания молодых ребят, которые явно что-то праздновали. Голоса их в шуме бара казались ей смутно знакомыми, пока один из парней не повернулся в сторону застывшей подле них девушки.     Чернявые кудри, точно воронье крыло, были распущены от привычно хвоста; вместо школьной формы на юноше была оверсайз футболка с принтом Металлики и черные рваные джинсы. Множество браслетов и резинок на руках, цепочки и кольца в форме черепов заменяли его главный атрибут – квадратные очки. Сейчас Баджи Кейске выглядел как совершенно другой человек. То же самое он мог сказать и про свою учительницу английского, которую уж точно не ожидал встретить в баре.     Окухара невольно застыла, не зная, как реагировать, как и сам Кейске. Она даже на миг попыталась припомнить, упоминал ли кто-то о его близнеце. Встреча ученика и учителя в таком месте покажется со стороны очень забавной, правда? Но не в их случае. Вход в бар был лишь с девятнадцати, а, как она знала, многим из них только-только стукнуло восемнадцать.     Заметив, что главный заводила компании резко умолк, другие ребята тоже стихли, обратив своё внимание на него, а потом на ту самую причину, которая заставила его замолчать.    — З-здравствуйте, Окухара-сенсей, — заикаясь, пробормотал Баджи. Не сводя с Окухары взгляда, он медленно убрал банку с пивом в сторону Казуторы, что сидел возле него, и посмотреть ей в глаза больше не осмелился.    Компания из семи ребят тут же умолкла, увидев перед собой преподавателя. И пока они суетились, по кругу гоняя банки пива и чего покрепче, будто это им не принадлежит и из ее памяти магическим образом сотрется то количество спиртного, что они старательно прятали, взгляд Женевьевы встретился с Манджиро. Уж лучше бы она встретила одного Кейске… Одна из причин, по которой её изъедало изнутри, оказалась именно в том месте, где она хотела забыть о ней! Сказать честно, Манджиро был удивлён их встрече не меньше её. Увидеть Окухару в баре, так ещё и в таком виде, было весьма неожиданно. В этот момент его словно током ударило, хотелось податься к ней вперёд, почувствовать её в своих руках. Тоска и отсутствие как такового общения за последнюю неделю дали о себе знать, и когда она предстала перед ним такой, он с трудом сдержал свой порыв в утолении тактильной нехватки.    — Женевьева! — Фукурава протиснулась через пьяную толпу, дабы дойти до Окухары.    Услышав, как Ран откликает её, Женевьева отвернулась, игнорируя то, как сильно сжалось её сердце.     — Ты чего застыла? — подходя ближе, поинтересовалась она, спрятав обе руки по карманам брюк. Голос Фукуравы нельзя было спутать ни с чьим другим. Сколько раз она отчитывала своих учеников, сколько раз кричала на них, грозно стуча указкой по доске, и потому, услышав его, Мацуно пулей залез под стол, в попытке спрятаться от учителя физики, долги которому он никак не сдаст битый месяц: то справку принесёт о больничном, то по семейным обстоятельствам пропустит, то посреди урока к медсестре свалит – пойдёт на что угодно, лишь бы не пересдавать. Как бы это выглядело со стороны, увидь она вечно болеющего Матсуно в добром здравии в баре с пинтой пива в руке? Он молился на возможное отсутствие очков и плохое освещение, в стрессе забыв рассмотреть вероятность смены их на линзы.    — Здравствуй, Кейске, — пробормотала в ответ Окухара, шокировано наблюдая за выходкой Матсуно, однако комментировать это никак не стала.    — Что ты здесь… — ворчливо начала Ран, подойдя к Женевьеве. Вопросы стали излишни, как только она увидела всё своими глазами. — Ваши родители знают о том, где вы? — от того, какой взгляд она бросила на Кейске, юноше стало не по себе, он вспомнил, как мать за такое детей с соседнего двора осуждала, отчего поерзал на месте, точно она появится с минуты на минуту и даст ему воспитательного подзатыльника.    По лицам почти всех ребят было всё понятно, однако они впали в глубокое заблуждение. В первую очередь, Ран не хотелось портить вечер самой себе, да и выходки сорванцов во внешкольное время ее не особо интересовали, потому она решила забить на это, условившись на том, что они друг друга не видывали. И, собираясь уже уйти в сторону барной стойки, она остановилась и, наклонившись к Баджи, произнесла ему на ухо, четко и ясно. — Ещё один прогул на моём уроке – и в следующий раз придёшь ко мне с матерью. И Мацуно это тоже передай, его это также касается.    На этой милой ноте учителя покинули компанию своих учеников, оставив одного из них в оцепенении от страха. Что Баджи, что Матсуно – оба побаивались Фурукаву, а после такого желание пить напрочь отпало.    — Ребят, мне кажется, я протрезвел… — пробубнил Чифую в лёгкой прострации, после чего Баджи ободряюще похлопал его по плечу.    — Обязательно сделаю завтра домашку! — рявкнул Кейске, сжав в руке банку пива.    — Звучит, как тост! — прокричал сидящий подле рыжий юноша, подняв к диско шару бокал пива.    — За домашку, — с улыбкой поддержал друга Казутора.   Манджиро же никак не мог оторвать взгляда от проходящей мимо Женевьевы, пропуская мимо ушей забавные разговоры друзей, смотря ей вслед, не притронувшись к своей бутылке.