Teacher's Pet

С момента краткого разговора прошла целая неделя. Женевьева надеялась позабыть о душевных тяготах на работе, брала на себя дополнительные занятия, в свободное время даже бегала по округе в компании пушистого компаньона – делала всё, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. Ей хотелось с головой уйти в то самое состояние, когда после возвращения домой хватает сил только на то, чтобы переодеться и лечь в кровать. Вечное пребывание «на иголках» сказалось на её внешнем виде, но и до этого ей дела не было. Круги под глазами стали темнее,  ключицы, стоило ей надеть рубашку и не застегнуть несколько верхних пуговиц, выглядывали настолько отчётливо, что на её примере можно было изучать не английский, а биологию – строение скелета. У Женевьевы и до этого момента крайне редко появлялось желание готовить – в основном она «кусочничала», лишь изредка уделяя должное внимание полноценным приёмам пищи – а теперь его и подавно не было, как и аппетита в целом.  Следом за ночью наступало утро, а в это время суток думать о чем-либо просто некогда! Сборы — идеальная возможность сбежать от внутренних терзаний, ведь беспокоиться стоит только о том, не будет ли на дороге пробок и как бы не позабыть дома огромные стопки проверенных тетрадей. Окухара старательно заполняла временные пробелы действиями, дабы не сталкиваться с беспокойством. Ей становилось легче, когда она от него сбегала, однако всё же понимая в глубине души, что когда-то встретится с ними вновь.  Вот только когда твоё волнение вызывает объект твоего обожания, без которого теперь рутина кажется тусклой, полностью позабыть о трудностях невозможно. Женевьева ловила себя на том, что неосознанно размышляет о его словах прямо на занятиях, отчего ответы учеников пропускала мимо ушей, как и традиционные утренние наставления Уоллеса. Она старалась не подавать виду, что её что-то гложет, вела себя как обычно – вежливо, с натянутой улыбкой – однако директор читал её словно раскрытую книгу и с неподдельной жадностью ждал нового рабочего дня, чтобы прочитать очередную страницу. Но поднимать эту тему не собирался, считал, что со стороны ей это может показаться проявлением некомпетентности. Всему своё время. Вместе с Уоллесом это заметила и Ран, когда они с Женевьевой ходили на перекур. Их отношения в последнее время стали выходить на новый уровень. Теперь вместо привычного страха перед грозным видом Фурукавы Женевьева испытывала некую теплоту в душе каждый раз, когда они пересекались. В отношениях с другими коллегами никакого прогресса не было – такой же холод и безразличие, с которыми она уже смирилась.  Что же касалось младшего Сано?.. Манджиро даже не догадывался о состоянии Женевы, в которое она сама себя и загнала по причине собственной глупости. Юноша с головой погряз в подготовке к олимпиаде, и почему-то ему хотелось приложить максимум усилий! Возможно, чтобы удивить любимую преподавательницу, а может и чтобы доказать уровень своих способностей. Все мотивы будто переплетались между собой, и за всем этим отсутствие малейшего общения не показалось ему необычным, хоть и расстраивало, но он успокаивал себя тем, что после окончания сезона олимпиад сможет как следует отдохнуть в объятиях Окухары.  Первый этап школьной олимпиады по английскому языку был назначен на пятницу, конец рабочей недели, которого все с нетерпением ждали – как ученики, так сами учителя – ведь мучительно долгий период подготовки совсем скоро останется позади. Всем хотелось переступить линию так называемого старта, ринуться в бой с десятком заданий и выдохнуть с облегчением по окончанию.  — Как смотришь на то, чтобы сходить после работы в бар? — поинтересовалась Ран, удобно расположившись на небольшом диванчике в кабинете Окухары. С недавних времен учительница физики скрашивала скучный школьный быт Женевьевы, реже задерживаясь в собственном кабинете. Ученики и учителя были сим фактом крайне удивлены, поскольку не привыкли видеть Ран в чьей-то компании кроме десятков учебников и тетрадей. С самого утра Окухара находилась в состоянии напряжения, и потому не сразу обращала внимание на окружающих, слишком погруженная в собственные мысли. Она переживала о предстоящей олимпиаде, которая должна была начаться с часу на час; о том, всё ли хорошо пройдёт; о том, справится ли Манджиро, чёрт бы его побрал! Осознание того, что теперь Женевьева не студентка, а дипломированный специалист своего дела, у которого есть свои обязанности, работа и другие хлопоты, временами удивляло её, ведь она совершенно не чувствовала себя по-настоящему взрослой. Казалось, всё это большая игра, в которой каждый выполняет свои задачи. Однако сейчас эта «игра» требовала от неё максимальной серьёзности, что Женевьева и сама прекрасно понимала.  Какие бы смешанные чувства не бушевали в её груди, ей хотелось верить, что Манджиро без проблем пройдёт первый тур олимпиады, продемонстрировав отличные результаты, и Женевьева не упадёт лицом в грязь перед директором и коллегами, которые и без этого недолюбливали её. Не хватало еще смешков за спиной! К тому же, она волновалась о Манджиро, которого весь школьный персонал абсолютно не воспринимал всерьёз, ведь он хулиган и ничего толкового из него не вырастет по их словам. Однако Окухара с позиции учителя так не считала. Женевьева в целом не допускала мысли, что есть глупые дети. Есть только те, кто не понял тему, либо те, кто по определённым причинам не хочет слушать и слышать, и поэтому всегда утверждала, что ученикам недостаёт заинтересованности, а не знаний; в случае когда их еще и клеймят тупицами, всякая мотивация и вовсе отпадает. Каким бы безалаберным отношением к школьным знаниям не обладал Майки, она хотела показать и доказать, что он способен достичь немалых высот, если к нему найти хороший подход.  — Женева? — вновь окликнула Ран, когда ответа от подруги так и не услышала.  — А? — наконец ответила Женевьева, устремив бегающий взгляд на Фурукаву. Она с тяжёлым вздохом откинулась на спинку кресла, сняла с переносицы очки, положив их на стол, и накрыла лицо руками. — Прости… Можешь повторить? Эта сраная олимпиада еще не началась, но по ощущениям успела отыметь меня во все щели…  От такого сравнения Ран не могла не рассмеяться. Она встала с места и подошла к столу, усаживаясь на него.  — Ты чего так переживаешь? Это твои ученики должны переживать. Они ведь сдают, а не ты. — Ран крутила в руках оправу Окухары, снимала свою и примеряла её, сравнивая, у кого хуже зрение. Как и всегда, девушка была спокойна как удав. — Выглядишь ты, кстати, не очень. Тебе бы отдохнуть, а то ещё чуть-чуть и сможешь пробоваться на Эмили из «Трупа невесты».   Прокрутив несколько раз в голове сказанное, Окухара распознала в тембре Ран обеспокоенность. — Ха-ха, очень смешно, — съязвила Женевьева, устремив на подругу прищуренный взгляд с натянутой улыбкой, но всё равно в конце хихикнула. Безобидная шутка, казалось, должна была прозвучать, дабы разбавить этот сложный день и унять беспокойство. От забавного замечания Окухара неосознанно расслабилась в плечах. — Я предлагала сходить сегодня в бар после работы. Что скажешь?  — в голове мигом воспроизвелись воспоминания первого диалога с учительницей физики, когда она мнилась Женевьеве гораздо более нелюдимой и серьёзной. Оглядываясь назад, она была несказанно благодарна ей. К тому же, стоило растрясти скопившееся в организме напряжение, и предложение Ран оказалось идеальной опцией. — Было бы сла-а-авно…  — Женевьева расплылась в улыбке и расставила на столе руки, почти что рухнув на рабочую поверхность, представляя с каким удовольствием напьётся сегодняшним вечером. Честно признаться, ей было это необходимо после долгой недели, наполненной вечными нервотрёпками. Осталось лишь одно дело, а после она сможет вдохнуть полной грудью, провожая конец недели как нежеланного гостя. — Вот и отлично. — Ран хлопнула в ладоши и встала со стола. Забрала свои вещи и направилась к двери, напоследок бросив: — Я заеду за тобой.  — Ва-а-ау, Фурукава-сан, я уже могу считать вас личным водителем?  В ответ Ран ничего не ответила. Состроила ту самую рожицу, что и Окухара несколькими минутами назад и вышла из кабинета, пряча за спиной средний палец, обращенный в её сторону, коему жесту блондинка лишь рассмеялась. Оставшееся время Окухара провела за переживаниями, то и дело кусая ногти и губы. По сути, Фурукава была права: нервничать следовало бы ученикам, что были выбраны в качестве участников, но никак не преподавателю, от которого требовалось подготовить да наставить, точно некое связующее звено. Конечный результат же зависел от учащихся: их инициативы и умения правильно распорядиться накопленными знаниями. Однако от чувства тревоги девушка никак не могла избавиться. Изводя себя, она и не заметила, как быстро пролетел этот час в тягостных размышлениях, пока не взглянула на часы и не ахнула в изумлении, ведь казалось, что прошло всего минут десять. До начала проведения олимпиады оставалось чуть больше получаса. Предметный кабинет был свободен, а под его дверьми уже стояли несколько учеников, дожидающихся своего учителя. Среди них виднелась и блондинистая макушка –  Манджиро выделялся не только внешностью, но и поведением. В то время как ребята из параллели что-то усердно заучивали в своих блокнотах – словно в последние мгновения перед началом сумеют запомнить тонны материала – боясь забыть в роковой момент важные правила. Он же стоял, прислонившись спиной к стенке, и что-то листал в телефоне, казалось, спешное приближение олимпиады и вовсе не тяготило юный разум. Сано расплылся в ленивой улыбке, заприметив на горизонте преподавателя, Женевьева же визуально сохраняла невозмутимость, однако глаза у неё отчаянно сбегали от пересечения с тёмными огнями. — Ну что? Все всё помнят? Знания за ночь не улетучились вместе со сном? — Женевьева натянула кривую улыбку и с нервным смешком спросила у ребят, не задерживая взгляда на Сано. Мальчишки послушно кивнули, уверяя Окухару-сенсей в том, что ей не о чем переживать. Ей же с трудом удавалось угадать, уверены ли они в себе так же, как Манджиро, или скрывают беспокойство всем своим видом, точно её отражение. Вслучае Окухары разве что отличался сам мотив волнения.  — Я надеюсь, никто не додумался взять с собой шпоры? — в ответ на вопрос двое переглянулись меж собой, и с виноватым выражением лица протянули учительнице бумажки из карманов, из-за пазух и даже из кроссовок! Куда только не понапихали… Женевьева нахмурилась, хоть и ругать не стала, дабы не тревожить лишний раз. Один лишь Манджиро ничего не вынул, он был настолько уверен в себе, что даже не стал прибегать к подобным хитростям, и это изрядно удивило других учеников. Парни глянули на Сано, потом друг на друга – в их взгляде читалось недоумение – а после вновь на Окухару, выпытывая из неё ответ смятением в чертах. Ответить ей было нечего. — Додуматься только!.. — с тяжёлым вздохом она устало потёрла переносицу. — В комиссии будут присутствовать учителя не только из нашей школы, но и из других. Увидь они, как вы списываете, проблем все четверо не обрались бы!  — А я здесь причём?! — не на шутку возмутился Манджиро, ведь его приписали к числу жуликов. Впервые он всё сделал честно и по совести, и что получил в ответ?! Правда на его стороне была чиста, как горный ручей. — Не нужно меня к ним приравнивать! Я вообще-то учил… — буркнул блондин, скрестив руки на груди. Если бы Женевьева не держала на него обиду, умилилась бы тому, как очаровательно он выглядел прямо сейчас. В глазах так и читалось детское желание услышать похвалу, а надутые от обиды губы так и манили поцеловать. — Д-да, Сано-кун… Ты… молодец, — пробормотала она едва слышно, в то время как прятала взгляд под видом того, что просматривает шпоры, ведь каракули вдруг приобрели неожиданно глубокий смысл! Видела бы она, как заблестели глаза Манджиро от её слов…  Ближе к указанному времени в кабинет стали заходить люди, которых Женевьева еще ни разу не видела. «По всей видимости из других школ...» – думала она, украдкой оглядывая незнакомцев. Из представителей старшей токийской школы была лишь Окухара как учитель-предметник, а обещанного завуча, который должен был появиться, так и не было. Остаться наедине с незнакомыми людьми, которые по виду старше и опытнее её в несколько раз, заставляло нервничать еще больше. Она надеялась, что будет хоть кто-то из коллег, но увы… Даже если бы это были люди из коллектива, с которыми она не поддерживает контакт и общается исключительно по работе, она бы чувствовала себя спокойнее. Ровно по звонку участники вошли в кабинет и заняли свои места. Всем троим учащимся старших классов были выданы бланки с заданиями в два этапа: первый – лексико-грамматический тест, и второй – сочинение. В помещении царила тишина, лишь иногда слышалось шушуканье меж учителями, в котором Женевьева активно принимала участие. К счастью, родители ещё в детстве научили её искусству лёгких бесед, время от времени таская её с собой по светским мероприятиям. В последнее время она всё чаще и чаще прибегала к ним в рабочих кругах, когда в воздухе висело тягостное молчание.  Спустя десять минут дверь открылась, и в помещение вошёл директор, приветствуя всех присутствующих фирменной улыбочкой и кратким приветствием. Напряжение в теле Окухары с появлением Уоллеса как рукой сняло! Уголки её губ изогнулись в слабой улыбке от того факта, что на протяжении полутора часов она будет не одна, а в компании знакомого ей человека. Шлейф его дорого парфюма ударил в нос не только Женевьеве, но и всем остальным, стоило ему присесть рядом. Сейчас он был так близко к Окухаре… — Не успели заскучать? — придвинувшись ближе, прошептал Уоллес Окухаре на ушко. Так, чтобы другие члены комиссии точно не услышали, о чем он говорил. Его горячее дыхание опалило нежную кожу, отчего по телу невольно прошлась волна мурашек.  «Ответить ему также – на ухо, или же достать телефон и написать сообщение?! Ведь если я начну шептать ему на ухо, это будет выглядеть как минимум... странно». Не долго думая, Женевьева склонилась ко второму варианту. Аккуратно достала телефон и быстренько напечатала следующее: — Я уже и не надеялась, что кто-то придёт. И уж тем более вы :/ Придвинула ему телефон и устремила взгляд на участников, которые вовсю пыхтели над заданиями, заодно прошлась взором по макушкам сидящих учителей, дабы убедиться, что жест Уоллеса никто не заметил. Не ожидая такого действия со стороны Окухары, Уоллес довольно хмыкнул, а после притянул к себе её телефон, чтобы получше разглядеть написанное. Уловив ход её мыслей, он тоже решил ответить ей смс-кой. Происходящее напоминало ему игру, отчего в груди загорелся странный интерес, будто они делали что-то тайное, о чём никому больше знать нельзя. Он свободно взял её телефон и стал печатать... — Хакамаду-сан задержалась в аэропорту, поэтому мне пришлось заменить её. Вы ведь не против моей компании? Прочитав его сообщение, Женевьева, сама того не заметив, расплылась в улыбке. Почему-то присутствие Уоллеса помогло ей выдохнуть с облегчением, и она сидела на месте не так скованно, как две минуты назад, уселась поудобнее, облокотившись на спинку. Она больше не чувствовала того давящего напряжения. — Разве я могу быть против? Телефон Женевьевы вновь придвинулся в сторону директора. Он опустил взгляд на её сообщение, а после довольно улыбнулся. Отвечать больше не стал – нужно было хотя бы ради приличия сделать заинтересованный вид – просто лайкнул её ответ и, заблокировав телефон, отодвинул его в сторону Окухары, точно не предпочёл бы провести время за милым общением с ней до конца олимпиады. Его выдавали мимолетные наблюдения боковым зрением, которые Окухара не замечала. Спустя полтора часа, сколько и было отведено времени для проведения, олимпиада подошла к концу. Непринуждённые разговорчики шёпотом меж собой немного скрасили столь скучное мероприятие. Ученики ни разу не попросили у наблюдающих помощи – всё решали сами – что не могло не радовать Женевьеву, она была ими по настоящему горда. Осталось только надеяться, что на их бланках она увидит действительно хорошие результаты! Что Икамура, что Харада, что Сано – все трое в последние месяцы были лучшими учениками по её предмету, а особенно последний... Несложно догадаться, что – точнее, кто – послужил внезапному увлечению языком мотивом. Правда это был единственный предмет, который шёл у него на отлично, но это можно было опустить... Манджиро, как и обещал, зазубрил все пройденные правила, все формы неправильных глаголов, которые он никак не мог запомнить с седьмого класса, и всё то, что ему так упорно вдалбливала в мозг Женевьева на их внеклассных занятиях. Буквально. Учебником английского по голове. «Манджиро, только попробуй меня опозорить и сдать на два! Мои "шлепки" книгой для тебя покажутся лёгкими поглаживаниями!» Он с улыбкой вспоминал этот момент, прокручивая то, как смешно она ругалась, стоя перед ним в оверсайз футболке и коротких розовых шортах, с его любимым "гнездом" на голове. Майки осознавал, что в конечном итоге Окухара остановится на разочарованном вздохе и утешающих объятьях в случае провала. Он был уверен в своих результатах, и от того не особо переживал во время олимпиады. Временами даже позволял себе отвлекаться: смотрел в окно, глубоко задумавшись о том, что благодаря Окухаре английский заиграл новыми оттенками для него; лениво крутил ручку меж пальцев и поглядывал на саму Женевьеву, рядом с которой так близко сидел директор Уоллес, и видел, как он смотрит на неё, когда та отворачивалась к другим представителям комиссии. От этого его пульс лишь учащался и он быстро отводил взгляд. Где-то в глубине души юноши начинали кипеть чувства, которые он еще ни разу не испытывал, от чего становилось ещё больше не по себе... Он тщетно старался подавить их в себе, однако погряз в них до самого конца. По звонку Окухара собрала все бланки учеников и те быстро вышли из кабинета, спеша по домам. Какое-то время все присутствующие еще немного болтали. Умение директора Уоллеса так легко и непринуждённо вести беседу с людьми, на которых ему было глубоко наплевать, в какой-то мере восхищало Женевьеву. Как бы хорошо она не владела этими навыками, скромняга-интроверт внутри неё брал верх и она быстро "сдувалась" в компании незнакомцев – вежливо извинялась и удалялась под самыми разными предлогами, всё, лишь бы не мучить себя вынужденными разговорами. По большей части она лишь кивала и угукала, позволяя Уоллесу отвечать за неё. В эти моменты она ловила себя на том, что черты его лица довольно красивы, так же красивы, как его тусклые глаза, которые скучающе наблюдали за присутствующими, а мерцать начинали только тогда, когда изредка пересекались с её, так небрежно и по-ребячески... Сколь невозмутимым он был, столь и, однако, недобрым, если присмотреться. Было в его чертах нечто необычное, можно сказать – аристократичное. В меру пухлые бледно-розовые губы, чёткая линия подбородка, острая, как лезвие, только прикоснись кончиком пальца – и кровь хлынет ручьём. Ярко выраженные скулы, густые волосы цвета тёмного шоколада, всегда идеально уложены назад с помощью дорогого геля, и этот запах парфюма… Он был слишком сладким, однако так притягивал, хоть и наслаждаться им слишком долго было практически невозможно… — Успеваемость наших учеников по иностранному языку с появлением нового преподавателя пошла в гору. И всё благодаря вам, Окухара-сенсей, — не разрывая зрительного контакта, который не на шутку смущал Женевьеву, проворковал Уоллес, призывая взглянуть на упомянутую. Все члены комиссии с улыбкой обратили внимание на молодую учительницу, щеки которой вот-вот грозились вспыхнуть от румянца. — Уоллес-сама, вы мне льстите, — ответила Женевьева, поджав губы в неловкой улыбке. Отведя взгляд в сторону и прикрыв часть лица рукой, дабы скрыть смущение, она продолжила: — Все ребята умнички. Довольно способные и быстро впитывают полученный материал. А теперь, прошу простить, но мне нужно удалиться в учительскую. — Бросила напоследок, прежде чем поклониться. Попрощавшись со всеми, она вышла из кабинета, сопровождаемая взглядом директора. Всё самое волнительное и страшное было позади, и теперь Женевьева могла вдохнуть полной грудью. Худшие исходы так и остались плодом тревожного воображения, развеиваясь, точно штормовые тучи перед небесным светилом. Первый этап олимпиады окончен, через пару часов конец рабочего дня. Она сможет отдохнуть вместе с подругой в баре, не переживая о том, что завтрашним утром ей нужно будет на работу, ведь впереди долгожданные выходные! «А ведь действительно… Подруга…» – Окухара улыбнулась своим мыслям. Довольная, она шла прямиком в учительскую. Всё, что ей нужно было, это взять журнал класса, у которого с ней будет последний урок. Финишная прямая рабочей недели. Как только она открыла дверь учительской, несколько косых взглядов коллег упали на неё. По правде говоря, она уже привыкла к тому, что отношения с коллективом у неё не самые хорошие, однако такое поведение у старшего поколения её чертовски бесило. Если раньше предвзятое отношение коллектива вызывало в ней дикую тревожность и стресс, то сейчас же – чистое раздражение. Казалось, они даже не скрывали своей неприязни к ней, но в открытую ни разу не говорили, и на этом спасибо! Все присутствующие были заняты своими делами: кто-то болтал, кто-то распивал чай, кто-то же был погружён в бумаги, готовясь к следующему уроку. Пройдя к стеллажу с папками и журналами, Женевьева принялась искать нужный, но, по всей видимости, его на полке не было, и потому решила обратиться к коллегам: — Кто-нибудь видел журнал 11-3? — она обернулась, глядя на присутствующих. Учительница литературы – Кацура, женщина средних лет, совершенно не стесняясь, цокнула языком и закатила глаза. Возможно, она хотела сделать это незаметно, однако это услышала не только Окухара, но и все остальные, судя по их реакции – тихо хихикнули, а после сделали вид, будто ничего и не было, чем поддержали эмоциональный прессинг, против которого Женевьева старалась выстоять из последних усилий. День и без того тяжёлый, так ещё и эти детские провокации, которые, по иронии, поддержали все персоны постарше. Она с недовольным выражением лица хлопнула тем самым журналом и нехотя протянула его в сторону Окухары, даже не удостоив взглядом. Сделав глубокий вдох, дабы немного успокоиться, Женевьева подошла ближе к Кацуре, что стояла у окна, и уже протянула руку навстречу. — Спаси… — не успела она договорить, как Кацура специально выронила его из рук, прямо перед носом Женевьевы. Сказать, что она опешила от такого – ничего не сказать. Девушка застыла на месте с всё так же протянутой рукой, после чего быстро отдёрнула её, обращая взгляд на учителя литературы. — И к чему это было? – тон Женевьевы был предельно серьёзен, даже её голос сменился с мягкого на грубый, прямо как у матери. — О чём это вы, Окумура-сенсей? — то, как театрально Кацура состроила недоумение, заставило глаз Окухары задёргаться. А то, что она намеренно обратилась к ней совершенно другим именем, её в край взбесило! Да кто угодно бы понял, что она выводит специально! — Окухара, — холодно поправила она, скрепя зубами. — Окумура, Окухара, почти одно и тоже, — она наигранно рассмеялась и, наконец-то, повернулась к Женевьеве лицом. — Девочка, тебе очки для умного вида что ли или ты и вправду не увидела, что журнал просто выскользнул из рук? Ничего с тобой не случится, нагнись да подними, раз он нужен тебе. Думаю, тебе не впервой тут нагинаться… — едва слышно пробормотала она последнее предложение, но учитывая то, какая тишина резко воцарилась в кабинете, её услышали все. — Что вы сказали?! — Женевьева, конечно понимала, что большая часть коллектива её невзлюбила, но чтобы настолько! Ярость бушевала в ней, и ей безумно хотелось ответить старой овце матом и припечатать её этим же журналом, однако самоконтроль брал верх и заземлял её пыл. — Ой, ну хватит! — тут-то слова Кацуры стали громче, да и скрывать свое презрение к Женевьеве она тоже перестала. Оглядев учительскую и увидев, что рядом только "свои", она перестала выбирать выражения. — Все и так прекрасно понимают, что ты здесь только потому, что спишь с директором. Появилась из ниоткуда и сразу кабинет личный получила, в то время как другие ютятся в учительской. Обхаживает тебя. Даже на олимпиаду решил явиться, хотя все прекрасно знают, как он не любит подобные мероприятия. Неужели ты так хорошо сосёшь? Женевьева ощущала на себе взгляды всех присутствующих, будто в логове голодных гиен. Слов не было. Она молча стояла, словно застывшая, совершенно не зная, что ответить на такое. — Старая, ты вообще ёбнулась? — эмоции захватили власть над стальным самообладанием юной преподавательницы. Крайний случай, когда она позволила себе парировать грубостью на грубость, в чем снова скопировала привычное поведение своей матери. Существенное отличие заключалось в том, что Вивьен позволяла себе подобное со всеми, дочь же переняла терпение отца, но и оно рано или поздно стирается и трещит по швам. Никто и подумать не мог, что скромняга Окухара ответит чем-то подобным, да еще и столь ледяным тоном. Все присутствующие ахнули в удивлении, а Кацура и вовсе закашлялась, схватившись за сердце, будто не она мгновение назад сказала что-то гораздо более неприятное. Как еще нужно было ответить Окухаре, когда её прилюдно назвали девушкой лёгкого поведения? Начать оправдываться, говоря, что это неправда? Промолчать в тряпочку, лишь бы не выглядеть в глазах окружающих "плохой"? Ещё чего! Не среагировать означало бы смирение с всеобщими мнением, которое являлось в корне неправильным. — Да как ты смеешь?! Я тебе в матери гожусь, где твоё уваже... — Вот именно, — отчеканила Женевьева, подходя ближе. — Поэтому закрой свой гнилой рот и жди пенсию, мамаша. И как ты только литературу преподаёшь таким грязным языком?.. Твоя речь грязнее твоей обуви. Какой из тебя учитель, а? — не унималась Женевьева, злобно воззрившись на женщину. Она перестала слышать и видеть происходящее вокруг. — Да как ты смеешь!.. — вновь возразила Кацура, но была тут же перебита Женевьевой. — Да что ты заладила?! «Да как ты смеешь, да как ты смеешь»... Вы ведь лингвист, напрягите мозги да найдите синоним этой фразе, или мозги к старости высохли также, как и ваша кожа? — Дрянь малолетняя! Да именно из-за тебя уволили Ямасаки! Она работала здесь ещё до прихода сраного сосунка Уоллеса, и тут пришла ты, и всё! Уволили, нет, вышвырнули только ради того, чтобы взять какую-то прошмандовку как ты! — учительница ярко жестикулировала, вкладывая в движения скопившееся негодование и обиду за увольнение старой коллеги. — Что здесь происходит? Кацура была так занята гневными обвинениями, что даже не заметила как в дверях учительской появился директор вместе с завучем. Все остальные же сразу заприметили их появление и замолчали, будто немые. Некоторые даже пытались намекнуть, одёрнуть коллегу, но ей было не до этого. Другие же просто не хотели прерывать столь интересное представление, задумываясь только о том, что неплохо было бы перекусить попкорном. Услышав голос Уоллеса, Окухара с Кацурой тут же обернулись. Одна – с лицом полным ужаса, другая же – совершенно безэмоциональным. Женевьева не знала, с какого именно момента они всё слышали, но прекрасно осознавала, что то, как она общалась с Кацурой, было просто непозволительно и как педагогу, и как младшему по отношению к ней, но и промолчать не могла, поэтому была готова к тому, что после такого её быстро уволят. Крайняя степень неуважения и полнейшее несоблюдение субординации… Но как она могла отреагировать на обвинения в легкомыслии от человека, который её знать не знает?