Я никогда не сбегаю, помнишь?

Когда ребята слушают уже четвёртого за день гитариста, им откровенно хочется сдохнуть. И причина у очередного поиска очередного гитариста до пизды простая: характер Сукуны. Почему этот… этот мудак не может хоть раз заткнуться, перестать приебываться к мелочам и требовать тотального подчинения и идеальной игры… Над причиной бились величайшие умы человечества, то есть, Нобара и Юта. Но, вообще-то, Сукуна прав, для их группы действительно нужна идеальная игра, потому что выступают ребята весьма… Своеобразно. Если быть точнее, то все гитаристы и барабанщик появляются на сцене исключительно с завязанными глазами, а солист, Сукуна (кто бы сомневался) — с закрытыми ушами. И именно поэтому так важно почувствовать своего гитариста, ведь работать нужно много и долго, чтобы сыграться с солистом, который на концертах кроме метронома и себя ничего не слышит. Такой концепт пришёл в голову Нобаре, что собирала группу на пару с Сукуной, и вся суть перфоманса — в чистой музыке, основанной исключительно на чувствах, на каком-то собачьем чутье друг друга, и в отделении себя от зрителя, невозможности оценить толпу, обстановку, на «справедливой» игре, построенной только на собственных ощущениях. И, понятное дело, на перфомансы народ набегает быстро. Поэтому теперь «Desirous» у всех на слуху, а билеты на концерты раскупают невъебически быстро. Так что все у группы идёт вполне себе сносно, за исключением одного. Постоянно сменяющихся гитаристов. И в фандоме количество мемов про сменяемость гитариста где-то в… плюс бесконечности, да. Где-то около того. И слушать уже четвёртого гитариста, которому Сукуна скажет: «нет, до свидания», если на хуй не пошлёт — заебывает. Так что Нобара, что имеет власти чуть больше, чем Юта, по причине идейных зарисовок остальных концертных перфомансов, клипов и, в конце концов, образов на эти самые концерты, шепчет Сукуне: — Следующего слушаем и на сегодня заканчиваем. Ответом ей служат закатанные алые глаза. Сукуна всегда отличался своей дотошностью, желанием довести игру до идеала и отсутствием возможности на импровизацию. От желания контролировать все, Сукуне нахер не нужна эта импровизация от гитаристов и барабанщицы, когда единственное, что ему приходится слышать на концертах — он сам и метроном. Поэтому от него и бегут все адекватные гитаристы. Бас-гитарист все же остался, видимо, Юта не очень блещет той самой адекватностью. Ну, или условия Сукуны его вполне устраивают. Когда четвёртого гитариста Сукуна выгоняет очередным: «нет, вы нам не подходите» — Юта с Нобарой синхронно грузно вздыхают и идут провожать парня из студии. — Сукуна, возьми сам гитару, и давай закончим на этом, — говорит Юта настолько сухим, почти ломким голосом, что у ребят почему-то появляется ощущение, что тот сейчас сломается. — Я не потяну ещё больше работы, — чеканит Сукуна, и, вообще-то, это истина. Рёмен — лидер группы, так что, кроме обязанностей главного, на нем еще и продвижение, обговаривание мест проведения концертов, все рекламные и нерекламные предложения и прочая хуйня. Юта затихает и плюхается на диван. Следующего гитариста они ждут в тишине Юты, взаимных подъёбах Нобары и Сукуны и какой-то электронной музыке на фоне. Когда Сукуне приходит сообщение о том, что гитарист на месте, он выключает музыку, отнимает тарелку с чипсами у Нобары из рук, не без сопровождения возмущённых комментариев девушки, и идёт открывать дверь. И ох. Ох… Секунда затягивается, и Сукуна впервые откровенно тупит, но тут же реабилитируется: — Здравствуй, проходи. — Да, здравствуй, — отвечает вошедший как-то до жути собранно, будто отрепетировано, проходя на порог и изучающе окидывая взглядом прихожую, и только после этого разуваясь. Сукуна закрывает входную дверь, и блядь. Блядь-блядь-блядь. В нос бьет запах кофе с каким-то оттенком лекарств, и Сукуна почему-то на мгновение останавливается, вдыхает ещё раз. Полной грудью. Причины, по которым Сукуна уже второй раз замирает, ему неясны. Конечно, тот факт, что на парней у Сукуны встаёт тоже — не величайшие известие. Но, блядь, не настолько же Сукуна жалкий, чтобы приблизиться к этому, только заметив красивое личико. Даже если лицо — почти мертвенно бледное, из мрамора точенное, со сколотыми углами-скулами. И чёрными волосами, что так контрастируют со светлой кожей, и светлыми, сизыми глазами, в глубине которых виднеется что-то сильное, годами выстроенное. Что ж. Ну, если этот пацан ещё и играет отлично — Сукуна убьёт двух зайцев сразу. И гитариста найдёт, и музу. В музу Сукуна не верит, всегда считал придуманной хуйней и оправданием не умения систематически работать, но сейчас… Возможно, Сукуна все же немного к пониманию приблизился. Когда гитарист принимается демонстрировать свои навыки, Сукуна замирает в третий раз. И Нобара, что знает Сукуну, как облупленного, эту остановку замечает, откладывает себе на дальную полочку «потом подумать», отмечает и то, какими становятся глаза Сукуны. А в них, впервые за, кажется, тысячи лет, Нобара не очень-то считала, появляется какой-то трепет, даже живость. Из уст следует небольшое фыркание, которое девушка сдержать не в силах. Ну, это обещает быть интересным. И Нобара, воодушевленная вечными подъёбами Сукуны и фактом, что теперь этот подъеб вполне себе оправданно можно осуществить, вдруг бьет того локтем в бок. А Сукуна впервые не реагирует. Даже не замечает. Ох. Блядь.

***

Парень представляется, и Сукуна вновь слышит низкий, выверенный монолитным спокойствием голос, от которого почему-то в груди что-то щемит. Ф-у-ш-и-г-у-р-о М-е-г-у-м-и

***

А после оказывается, что из всех отсмотренных кандидатов, это имя — единственное, что Сукуна запомнил.

***

— Мы его возьмём, — шепчет Рёмен, когда они с Ютой выходят в коридор за бутылкой воды. — Ты даже не знаешь, сработаемся ли мы, — тут же отвечает Юта спокойно и слишком рационально. Сукуну впервые рациональность раздражает. — Ничего, надрессируем, — заключает Сукуна, явно уверенный в своих силах.

***

Кто же знал, что попытка дрессировки окажется полнейшим провалом.

***

(Marilyn Manson - Solve Coagula)

Мегуми мало того, что недрессируемый, так ещё и до жути падок на импровизацию. Ту, которую Сукуна ненавидит, ага, охуенно. И первая совместная репетиция оборачивается настоящим ужасом. Фушигуро оказывается той ещё язвой, что не прочь вступить в словесные перепалки с Сукуной и, о, Боже, иногда даже выходить из них победителем. А Сукуна, уже стократно пожалевший о своём решении взять этого Фушигуро в группу, к концу репетиции готов разъебать голову об стену. Или об стойку микрофона. Тут что первым под голову попадется. И под чью — тоже вопрос интересный. Сошедшиеся на том, что репетицию они продолжат завтра, ребята начинают расходится. Первым выходит Мегуми, кинув Сукуне: «ага» на сказанное: «до завтра». И это пренебрежение оседает в гортани камнем. Булыжником, блядь. — Блядь, — повторяет уже вслух, шипя сквозь зубы Сукуна, и садится на стул, зарываясь руками в волосы. — Но он действительно отлично играет, — подмечает Юта, запихивая кофту в портфель. И эта непринужденность бас-гитариста, тоже начинает Сукуну злить. Потому что, сука, все гитаристы в этой группе теперь — гении импровизации. Один начал, а Юта, почувствовавший свободу, стал тоже себе ее позволять. Но хер там Сукуна что-то им позволит. — Да, и это раздражает ещё сильнее, — заключает Сукуна. Потому что Фушигуро действительно хорош, чертовски, блядь, хорош. Он техничен, быстро подстраивается под ситуацию, искусно держит ее под контролем и считывает состояние остальных ребят, прикрывая дыры в чужой игре своей импровизацией. И в какие-то моменты с этим все же оказывается прав, но Сукуне так сложно это принять.

***

И к этому принятию добавить тот факт, что большую часть череды словесных оскорблений он заводил лишь для того, чтобы этот низкий-хриплый-спокойный голос послушать.

***

Пока остаётся себя только наебывать и играть в ублюдство.

***

Или не совсем играть.

***

Следующим днём Фушигуро приходит раньше остальных, и с Сукуной в студии они оказываются один на один. Это не должно пугать, у Сукуны вообще никогда не было проблем в общении с людьми. Какие тут проблемы, когда все телефонные разговоры, договоры, обсуждения проведения концертов на тебе одном. Но это почему-то пугает. И заставляет встать в боевую стойку, готовясь к очередной ментальной перестрелке. Но Фушигуро вдруг говорит совсем не то, что Сукуна ожидал услышать. — Прости за вчерашнее, давай ещё раз попробуем. Сукуна застывает. В какой раз там уже? Сотый? Что-то рано он со счетов сбился. И Сукуна ну… В ахуе. Откровенном таком. Шестерёнки почти не спавшего мозга начинают заторможенно крутиться, заводя мыслительный процесс. И Сукуне приходится взять пару дополнительных секунд, чтобы просьбу во фразе различить. — Все нормально, — лукавит. — Давай попробуем ещё раз. И они действительно начинают репетировать. Только что-то здесь не так.

(Puscifer — Smoke and Mirrors)

Мозг у Сукуны все ещё туманный, нагруженный количеством работы и невозможностью уснуть, от чего Рёмен систематически не берет ноты и лажает. И лажает. И ещё раз. Да блядь. А Фушигуро почему-то никак на эту череду проебов не реагирует. Так только, брови вскидывает и начинает играть с начала. Раздражение в груди нарастает, и заколачивает Сукуну в такие оковы самоконтроля, что любой другой позавидовал бы. А Фушигуро все ещё никак не реагирует. И это почему-то обижает. Немного, конечно. Так, чуть-чуть. Но вывести из себя гитариста все равно хочется. Чтобы выбить из него хоть какую-то реакцию. Спустя два часа из их дуэта выходит что-то более-менее сносное, и Сукуна наконец выдыхает. И слышит такой же шумный выдох со стороны Фушигуро. И это лишь служит доказательством того, что гитарист замечал, но не реагировал, просто облачал себя в такие же доспехи контроля, как сам Сукуна. И Сукуна предлагает сыграть еще раз, с самого начала, потому что перфекционист в нем бьет тревогу, и нужно что-то сделать. Фушигуро соглашается. Сукуне огромных сил стоит себя собрать, но на выходе он выдаёт одну из лучших спевок этой песни. И замечает, как всего на секунду, на долю мгновения, в глазах напротив что-то меняется, разгорается каким-то интересом, чуть ли не восторженным трепетом. Или Сукуне кажется. Ведь мгновение заканчивается, и в сизых глазах остаётся только привычная — когда успела стать привычной-то — пустота и спокойствие, какая-то собранность. Что ж, возможно, Сукуна действительно все придумал, чтобы успокоить контролирующую часть себя, что требует от него идеального голоса. Потому что пока что он показал себя только как охуительно придирчивого солиста, который, к тому же, состоит из скопления проебов. Ну, Сукуна никогда не производил хорошего впечатления, так что новостью это стать для него не должно. Но почему-то становится. Черт. Пока Фушигуро смотрит куда-то вниз, Сукуна позволяет себе засмотреться чуть больше положенного. А там, в скулах, замечает выточенную жизнью остроту, а в сизых, спокойных глазах улавливает вековую усталость, откровенную заебанность, видит и ту черноту вокруг, почти поглощающую глаза целиком. А Мегуми вдруг, будто почувствовав на себе чужой взгляд, обращает глаза точно в Сукунины и как-то брови поднимает и тут же их опускает, дёргая уголками губ. И ох. Ох… — Не успел рассмотреть ещё? — с какой-то долей ядовитого сарказма проговаривает Фушигуро, и уголки его губ расползаются в стороны тем же жестом, что появлялся на лице всего секунду назад. Теперь Сукуна знает, что это. Этот жест — насмешка. Почему-то неприятно. — Пытаюсь понять причину такой усталости, Фушигуро. А Фушигуро почему-то сникает, опять всего на секунду, и на мгновение взгляд его теряется, становится совсем каким-то больным и беззащитным. Что ж там зарыто в тебе, Фушигуро Мегуми. Ну, зато Сукуне определенно будет интересно разгадывать эту головоломку. А то в последнее время становилось как-то совсем скучно. — Мегуми, — вдруг начинает Фушигуро все тем же спокойным, стократно выверенным голосом. — Называй меня по имени. Сначала Сукуна цепляется за свои ощущения. М-е-г-у-м-и. Что ж. Сукуне нужно время, чтобы привыкнуть. А после, зарываясь мыслями в имя, которое из уст его обладателя звучит уже второй раз, Сукуна вдруг задумывается, что Фушигуро — Мегуми, блядь, Мегуми — мог подумать, что Сукуна попросту его имя не запомнил. Ну, пусть считает так. Ему однозначно лучше не знать, что это имя — единственное, что вертится у Сукуны в голове последние два дня. Да и как тут забудешь имя, когда оно… Стоп. — И кто догадался назвать тебя женским именем? — тут же спрашивает Сукуна, с той же долей сарказма, что была на языке Фушигуро — Мегуми, да, Мегуми — всего пару секунд назад. Грузный выдох выбивается из чужих легких. Видимо, задают этот вопрос гитаристу не в первый раз. — Мой отец оказался охуеть каким смешным. Сукуна, не сдерживаясь, дергает уголками губ. И Мегуми замечает, что при улыбке один уголок губы Сукуны идёт вверх, а другой вниз. Странно, конечно, но почему-то Мегуми это завораживает. Он тут же от этого чувства отмахивается. — Возможно, он опирался только на значение имени. «Благословение», да? — Не, вряд ли. Он просто долбоеб, — тут же чеканит Мегуми. Сукуна как-то сквозь скрытый смех выдыхает. А Мегуми в ответ чуть поднимает уголок губы. Не улыбка, конечно, но тоже ничего. Лучше, чем ничего. А потом мгновение рушится — в студию заваливаются кричащая что-то невнятное Нобара и смеющийся Юта. И все идёт к чертям. Потому что из спокойного Мегуми превращается в упрямого, а Сукуна, и так немного тормозящий, начинает переводить тормознутость в придирчивость. И, вообще-то, вечные доебы — естество Сукуны, но теперь все как-то по-другому. С каким-то оттенком вызова. И вновь появляются язвительные комментарии. На которые Нобара с Ютой лишь закатывают глаза.

***

А потом репетировать становится совсем невыносимо. Потому что Сукуна, пытающийся выдрессировать Фушигуро уже месяц, каждый раз терпит лишь поражение. И любой другой уже бы оставил все попытки, но Сукуна продолжает давить. Пытаться приручить, заведомо зная, что ни черта у него не получится. И Сукуна от этого начинает уходить не то что в раздражение, в откровенную злость. Начинает продавливать гитариста, запрещать ребятам вообще добавлять хоть что-то своё. А Фушигуро кажется это клеткой. И привыкший к свободе Мегуми начинает клювом в прутья долбить. Раздражающе. С нарочитой силой. Так, чтобы заметили, чтобы от своего решения Сукуне только хуже стало. А Сукуна лишь скалится, продолжает плеваться ядом, требуя от ребят идеальной игры. И причины — в необузданном Фушигуро, к которому никакими способами подобраться не получается, а закинуть верёвку на шею — тем более. И в требовательном Сукуне. От себя он требует ещё больше, чем от всех ребят, вместе взятых. И все идёт терпимо, Сукуна не нарушает допустимую границу.

***

Пока не случается это.

***

— Ты, блядь, вообще играть умеешь? — кричит Сукуна, когда Мегуми вообще-то играет отлично, но это же Сукуна. Сукуне всегда все не то.

(Marilyn Manson — Third Day A Seven Day Binge)

И вообще-то Сукуну раздражает то, что Мегуми не выкладывается теперь на репетициях так, как до этого. До того, как Сукуна стал пресекать все попытки вольности. И Рёмен понимает причину этой лени, нежелания выкладываться на полную. Но раз Мегуми все ещё позволят себе вольничать и мешать всем остальным нормально работать, то Сукуне стоит предпринять другие меры. А Мегуми вдруг язвительно, с остротой сарказма интересуется: — Что теперь я делаю не так? И вновь дергает уголки губ в легкой насмешке. Над Сукуной ещё никто так открыто не насмехался. Что ж. Значит, нужно откинуть все попытки себя пожалеть, перестать оправдываться тем, что Мегуми недрессируемый, и просто посадить того на цепь. — Ты играешь вполсилы. — Правда? — сизые глаза искусственно распахиваются, а брови ползут вверх. — Интересно, почему. Сукуна стискивает челюсть сильнее, блокируя желание тут же набить Мегуми ебало. — Заканчивай с этим и играй нормально. А Мегуми вдруг подаётся чуть вперёд и всем лицом тянется к Сукуне поближе, чтобы тот мог вдоволь насладиться пришитой улыбкой. — И что же ты сделаешь, раз уже и так стелешь нас под себя? Ты же все равно не выкинешь меня. Злость в груди нарастает, заполняет легкие, греет трахею, и Сукуна все так же ядовито выпаливает: — И почему это мы так уверены? — Потому что никто другой не захочет работать с таким тираном. Глаза Сукуны округляются, и он не успевает эту брешь в ядовитой маске скрыть. А Мегуми, заметивший секундное изменение в лице, начинает щериться ещё сильнее. Самодовольно так. Победителем. — Какой великий добродетель ты у нас, оказывается, — зло шипит Сукуна, с тем же сочившимся из всех щелей сарказмом. Мегуми лишь тихо фыркает. И вдруг в сизых глазах что-то меняется, а на самом дне радужки, Сукуна замечает разгорающуюся преисподнюю. И Мегуми проговаривает нарочито растянуто и с вызовом: — Тогда покажи мне, чего ты хочешь от меня. Сукуна загорается. — Ох, блядь, — шепчет Нобара Юте, определенно уставшему от этих двух идиотов. — Это никогда не закончится, да? — спрашивает Юта, облокачиваясь на стену студии, и тут же задевает плечом акустическую панель. Потирает второй рукой плечо. Сукуна хватает свободную гитару, кивает Нобаре с Ютой, чтобы те приготовились, и шипит название их песни, которую собирается играть. А Юта вдруг округляет глаза в испуге, потому что, блядь, ну что за предательство. В этой песне солистом выступает как раз Юта. И это, блядь, единственная такая песня. Из всех возможных Рёмен выбрал именно эту. Ну, Сукуна падок на какие-то странные выборы. Мегуми тому пример.

(Deftones — Ceremony)

Мегуми стоит в стороне, лишь наблюдая. За Сукуной, конечно, он же ему тут свои великолепные навыки демонстрировать собрался. Но насмешливая улыбка постепенно сникает, и Мегуми весь вдруг хмурится в непонимании, параллельно с этим — чувствует облегчение, что Сукуна на него не смотрит. Мегуми почему-то ощущает себя полным идиотом. Но кто же знал, что Сукуна не только орать и доебываться умеет. А Сукуна замечает, как сникает Мегуми. И это должно принести удовольствие.

***

Ожидаемое злорадство не приходит. И удовольствие тоже

***

А потом Мегуми начинает задерживаться с Сукуной после репетиций. Чтобы отточить навыки совместной игры, конечно же.

***

(Deftones — Change (In the house of flies) (Acoustic; 2005 Remaster)

Когда очередная серия взаимных ядовитых фраз заходит в тупик, Мегуми бросает телефон с открытыми заметками перед Сукуной на стол и говорит: — Посмотри, насколько сносно. Это под то, что мы придумали вчера. Проходит секунда. Вторая. Пятая. Сукуна хмурит брови к переносице, недоверчиво вглядываясь в текст и… Блядь. Когда Мегуми вообще в гострайтеры успел заделаться. И с каких пор его слова звучат не как попытка распороть Сукуне брюхо? «Посмотри, насколько сносно», — звучит в голове эхом. И, блядь, это Мегуми так за советом пришёл? Когда мнение Сукуны его вообще волновать стало? Пара-тройка колючих фраз вертится в голове, но ни одна из них озвученной так и не становится. Причину, по которой Сукуна их так и не говорит, он не понимает. Ну, или очень старается игнорировать. Текст прочитан. Сукуна молчит. Потому что в голове только тема текста: абьюз в отношениях. И это не новаторство, но, блядь. Варианта три: Мегуми был в абьюзивных отношениях — почему-то этот вариант сразу отметается, Сукуна не очень хочет выяснять причину. Просто вечная тема. И… В тексте не совсем партнёрские отношения. Блядь, там буквально строчка про оторванные крылья, и Сукуна узнает себя. Узнает его отношение ко всей группе. И молча отдаёт телефон обратно. Игнорируя, как Мегуми вдруг меняется в лице, и во всегда спокойных, уставших глазах вдруг проступает что-то совсем болезненное. Резонирующую боль внутри собственных рёбер Сукуна тоже опускает. — Спой, — тут же бросает Сукуна. И выходит как-то привычно раздраженно. Мегуми хмурит брови, и в бледном, освещенным лишь синим светом кольцевой лапы лице виднеется недоумение. Но Мегуми берет гитару. И начинает петь.

***

Голос Мегуми становится ещё одной причиной секундного оцепенения Сукуны.

***

И ночью этой Сукуна так и не засыпает, потому что ему кажется: закрой он глаза — голос Мегуми в голове исчезнет.

***

Пиздец.

***

Следующим вечером, когда весь состав в сборе, Сукуна оглашает, что петь сегодня будет Мегуми. А Юта и Нобара лишь одаривают его недоверчивым взглядом. А в груди Сукуны почему-то появляется желание этому взгляду возмутиться, доказать, что Мегуми они очень-очень недооценивают. Но он ничего не говорит. И приказывает ребятам играть уже написанную песню, чтобы Мегуми сделал что-то вроде кавера.

(Deftones — Digital Bath)

Выбор у Сукуны как всегда специфичен, но Нобара с Ютой думают, что, возможно, не Сукуна тут выбирал. И ох… Если эту песню выбрал Мегуми… …то они с Сукуной своей своеобразностью сходятся. Сукуна хватает гитару, и ребята начинают. Как только Мегуми вступает, Нобара удивлённо охает, а Юта вытаращивает глаза. Сукуна довольно щерится. И смотрит на временного солиста, и продолжает играть на гитаре Мегуми. Для Мегуми. И оторвать взгляд от Мегуми с его горящими глазами, таким мягким, податливым, пластилиновым телом, что движется к микрофонной стойке с каждой фразой все ближе, — невозможно. Сукуна ощущает себя к Мегуми пришитым. А когда Мегуми доходит до припева, растягивая слова так сладко-певуче, вязко даже. Сукуну поводком к Мегуми тянет. И он закрывает глаза. На все вопросы ребят ответит, что тренируется перед концертом.

***

И неважно, что Сукуна — единственный, кто выступает зрячим.

***

Но Сукуна не открывает глаз до конца песни, потому что знает, открой он их — сразу вцепится в Мегуми. И вдруг хочется вцепиться не только глазами.

***

Да блядь, кто же знал, что поющий Мегуми, что впервые за месяц репетирует в полную силу — Мегуми, от которого нельзя оторваться. И, да. Поющий с надрывом Мегуми — очень сексуальный Мегуми, но ладно. Но Сукуна это опустит. Он же уже даже глаза закрыл. А в темноте век все равно остаётся вшитый в них образ вжимающегося в микрофон Мегуми.

***

— Ты какого хуя такой талант прятал?! — вскрикивает возмущённо Нобара. Мегуми чуть мнётся, будто смущаясь, а Сукуну это так забавляет даже. Смущающийся Мегуми — что-то новое. И однозначно интересное. Да, Сукуне ведь до пизды скучно, именно поэтому он каждый день ждёт вечера, наполненного язвительной перепалкой. Скука — вот его причина, точно. Конечно, что же ещё. — Видите как, порой жизнь так удивительна, — саркастично, в своей излюбленной Фушигуровской манере отвечает Мегуми. Но Сукуна все ещё видит на покрасневшем лице смущение. И да, Мегуми сколько угодно может оправдываться, что в студии жарко, что он выдохся, выкладываясь на полную, но бля. Сукуну таким дешевым трюком не возьмёшь. Так что он ухмыляется и наблюдает за этой кучкой восторженных идиотов в лице Юты с блестящими глазами, орущей Нобары и… смущенного Мегуми. Последнему он обязательно про это смущение что-нибудь скажет. А потом происходит это, и мир Сукуны начинает кренить. — Может, мы запишем песню с голосом Мегуми? — предлагает Юта, плюхаясь на диван, и тут же добавляет: — Это сможет представить его как участника группы, тем более, что скоро концерт, да и грех такому голосу пропадать. Глаза Сукуны округляются, густые широкие брови ползут наверх… — Извини, Сукуна, — тут же бросает Нобара. — Извини, Сукуна, — повторяет Юта, растягивая гласные. Мегуми озадаченно на всю эту сцену смотрит, запускает руку в карман брюк и спрашивает: — Что за коллективные извинения? Я не буду принимать в них участие, хорошо? Опять насмешка. Сукуна начинает раздражаться. Ребята знают, насколько для Сукуны важно — быть единственным, но голос Мегуми — охуенный, чуть ли не исключительный. Такому действительно грех пропадать. — Хорошо, — вдруг выдыхает Сукуна, и сначала даже непонятно на какую реплику он отвечает.

***

— Прощай, петушара, — бросает Нобара, выходя за порог студии. Сукуна обнимает девушку, и объятия все равно какие-то своеобразные: в конце оба вжимаются руками так, что хер разорвешься, ну, или они соревнуются в том, кто быстрее чьи кости сломает. Ну, в этой группе все специфично. — Ага, давай, буду молиться, чтобы тебя по дороге сбила машина, — выдаёт Сукуна, отпуская руки. В ответ получает улыбку с долей язвительности на лице девушки. Юта выходит из студии, просто прощаясь со всеми. Мегуми, наблюдая за этим цирком и вместе с этим закатывая глаза, даже думает, что единственный, с кем он сможет сблизиться — как раз таки Юта. Дверь хлопает. Внимание Мегуми вновь переключается на Сукуну. И в чужом остром, каком-то из металла выточенном лице виднеется усталость, появившаяся со хлопком. Искусно же ее Сукуна маскирует, потому что откровенную заебанность до этого момента Мегуми не наблюдал. Хоть и знал: Сукуна работает постоянно, и спит он уж очень часто прямо в студии, чтобы не тратить лишнего времени. Ебануться. Мегуми вглядывается в лицо чуть дольше положенного, пока Сукуна этого все равно не замечает, и отмечает, как татуировки лицо действительно украшают. И, может, дело в том, что Мегуми не видел Сукуну до этого, с «чистым» лицом, но с фантазией у него всегда было отлично, так что татуировки уж с чужого лица мысленно стереть он может. И это будет не то. Не будет той ядовитости, и скол челюсти будет выглядеть менее острым, не таким охотничьим. Вдруг лицо напротив оборачивается, и алые глаза хищно вгрызаются в сизые очи. А Мегуми тут же выплёвывает, совершенно не смущенный обстановкой: — Ты со всеми ведёшь себя как мудак? — Ага, с талантливыми певцами особенно, — огрызается Сукуна. И идёт в студию обратно. Мегуми фыркает и заходит следом. Когда Сукуна объясняет концепт песни и упоминает, что Мегуми в начале и других некоторых местах придётся повздыхать-постонать, то Фушигуро реагирует невпечатленно поднятыми бровями. И соглашается. Ну, в конце концов, не так уж сложно заставить свой голос искусственно дрожать.

(Deftones — Be quite and drive)

Текст несложный, Мегуми легко его вытягивает, растягивает гласные в словах, и, в целом, достаточно быстро справляется. Ну как. По меркам обычной работы с Сукуной — быстро. Потому что с доебчивым Сукуной все затягивается на часы больше обычного. Сначала Сукуне не нравится, как Мегуми меж строк завывает, потом не устраивает, как тот переходит от мелодичной части к крику, затем, что все части у Мегуми получаются слишком вязкими и липкими, будто грязными. И нет, поёт Мегуми чисто, но ощущение пошлости от записанных частей все равно не уходит. Может, Мегуми слишком буквально воспринял концепт. А может, голос Мегуми Сукуне попросту кажется вызывающим. Когда со всеми частями покончено, остаётся записать сбивчивые вздохи. И кто же знал, что именно это станет камнем преткновения. Потому что все вздохи Сукуну не устраивают — как же он уже заебал, — а дрожащий голос тот совсем отбрасывает, даже не слушает. Мегуми, раздражённый тем, как ему тут приходится перед Сукуной извиваться, чтобы только, дай бог, этому мудаку что-то хоть отдалённо понравилось, ядовито шипит: — Да почему тебе все не нравится?! А Сукуна, будто готовый к этому вопросу, совершенно спокойно отвечает: — Они не кажутся настоящими. Мегуми грузно вздыхает и закатывает глаза. И тут же выплевывает: — Не буду же я при тебе стонать. — Посмотрим, — вновь спокойно, но с долью вызова в голосе парирует Сукуна, и кивает Мегуми, чтобы тот пытался вздыхать-стонать снова. Попытка. Ещё одна. Да блядь. Злость заполняет ребра, растекается по всему телу, подбирается к глотке, до ожогов ее опаливая, и Мегуми хочется либо уйти, либо набить Сукуне ебало. А потому, после очередной попытки, сопровождающейся сжатой челюстью Сукуны и обреченным выдохом Мегуми, последний не выдерживает и выпаливает: — Если тебе так не нравится, сделай так, чтобы они были настоящими. Секунда. Вторая. Что ж. Сукуну дважды просить не надо. Он грузно встаёт со стула, включает дорожку и подходит к стоящему в наушниках у стойки микрофона Мегуми. Обходит, становится четко позади, опаливает горячим дыханием шею так, что Мегуми думает — там останется ожог. Сукуна прижимается к чужому телу своим. И Мегуми на мгновение цепенеет. А руки Сукуны уже тянутся к подолу чужого худи, осторожно, неспешно заползают под него, обжигая длинными пальцами холодную кожу. Мегуми не издаёт ни звука. И Сукуна продолжает тяжело, нарочито часто дышать в чужую шею, на выдохе едва касаясь ее сухими, жадными губами, ползёт руками под худи вверх, медленно, растягивая момент, и оба тонут в нем так, что им кажется — трясина. Мегуми знает, в трясине лучше не пытаться добраться до верха. Поэтому позволяет себе тонуть. А Сукуна очерчивает длинными пальцами рельеф точеного пресса, указательными пальцами обрисовывая кубики. Мегуми стискивает челюсть, но никакого звука не следует. И он продолжает тонуть в движениях Сукуны. Это становится чем-то вроде поединка, на двух сторонах ринга которого встретились ну… два барана. И оба проигрывать совершенно не планируют. Сукуна, желающий выдавить из Мегуми хоть какую-то реакцию, касается открытой шеи губами чуть дольше предыдущего, проводит языком, и одновременно с этим движется руками по коже выше — к груди Мегуми, кружит пальцами вокруг сосков, сжимает их, все ещё медленно, тягуче, все еще обжигая дыханием влажный след на чужой шее. Мегуми тяжело выдыхает носом. Не сбитый вздох, конечно, но тоже ничего. Но Сукуну пока устраивает. Он запоминает этот выдох и прячет его в свою сокровищницу в груди поглубже. Маленькая победа. Мегуми чувствует, как Сукуна прижимается своим телом ближе, не оставляя между ними и атома воздуха, как властно расхаживает руками по торсу. Почему-то вниз, в трясину, тянет. А Сукуна отмечает, что за объемной одеждой Мегуми прячет истинное сокровище. Возможно, доступное только Сукуне. По крайней мере сейчас. По крайней мере Сукуне хочется так думать. Руки опускаются ниже, и Сукуна, которым руководит определенно что-то ему неясное, возможно, затуманенный разум, вдруг ползёт руками в стороны и оборачивает их вокруг чужого торса. И вжимается длинными, грубыми пальцами Мегуми в ребра, будто пересчитывает их, за каждое осторожно пальцами цепляясь, и прижимает к себе ближе, теснее. Жест жаркий и властный, но вместе с тем какой-то тёплый — Мегуми обнимают. Куда страннее, чем Нобару пару часов назад. Почему Мегуми вдруг вспомнил об этом объятии Сукуны с Нобарой — он предпочитает не думать. А Сукуна вдруг вжимается пахом Мегуми в бёдра, продолжая переминать чужую кожу на рёбрах, вжимаясь в них каждый раз все сильнее. В глазах Мегуми начинает мутнеть, и он прикрывает их, в надежде реабилитироваться. Но задуманного не происходит, и с закрытыми глазами движения жадных рук Сукуны ощущаются ещё ярче, а тяжелое дыхание на своей влажной шее — жарче. И Мегуми хрипло выдыхает в микрофон. Сукуна самодовольно щерится, радуясь ещё одной маленькой победе в негласном поединке с Мегуми, но этого ему от Фушигуро все равно мало — нужен сбитый вдох. Губы вновь касаются шеи, теперь совсем развязно. Сукуна грязно проводит языком, целует, цепляясь за кожу зубами, вжимается пальцами в ребра и проводит второй рукой вдоль линии пресса все еще медленно, выжидающе, спускается ниже, и ниже, и ниже, останавливается на чужом пахе и вжимается в него пальцами. Из Мегуми вылетает тот самый судорожный вздох. Сукуне достаточно. Он тут же от Мегуми отшатывается и подходит к стулу. Выключает запись. — Тогда закончили? — вдруг как-то слишком спокойно, даже сосредоточенно бросает Мегуми, но Сукуна даже не поворачивается. — Да, можешь идти, — все ещё глядя только в монитор.

***

Потому что Сукуна знает: если повернётся — лицо Мегуми залезет ему в голову надолго.

***

Примерно до следующей дрочки.

***

Остаток вечера Сукуна тратит на то, что бы трек свести. И обнаруживает себя за очередным прослушиванием дорожки с тем самым вздохом. Черт.

***

Нобара влетает в студию с сумками, что-то параллельно воодушевлённо ребятам рассказывая и встревожено маша руками, с этими самыми сумками. Следом заходит Сукуна, что-то раздраженно Нобаре объясняя. А взгляд Мегуми устремляется точно в татуированное лицо: в нос с горбинкой, в широкие брови, скалящуюся улыбку, в точеные линии челюсти. Мегуми тут же отводит глаза, всматриваясь в лицо Юты, чтобы хоть как-то выбить из мыслей образ. И Юта отвечает ему светлой, мягкой улыбкой. Мегуми как-то виновато поднимает уголок губы в ответ, все ещё не улыбка, но даже ее подобие — впервые за все время в группе. Сукуна изменение в бледном лице ловит. И почему-то раздражается. Нобара бормочет что-то про концерт, про прекрасную сцену, на которой они будут играть, про то, какие костюмы хочет ребятам подобрать. Костюмы. Нобара раскрывает сумки, параллельно спрашивая пожелания каждого. А Сукуна выжидающе, с полными радужками бесов смотрит точно Мегуми в глаза и, обращаясь к Нобаре, тягуче произносит: — Дай Мегуми чёрную сетчатую водолазку, у него хороший торс. А Мегуми лишь бровями вверх дергает. И Сукуне даже кажется, что на его едкую реплику никакой реакции не следует, но потом замечает это. Замечает, как взгляд Мегуми сгущается чернотой зрачков, как его губы дергаются в стороны в какой-то удовлетворённой насмешке. Несмотря на то, что именно Сукуна выбивал вчера вечером из Мегуми сбитые выдохи и судорожные вздохи, Сукуна все равно ощущает себя проигравшим. Но Мегуми уже отворачивается. И берет из рук Нобары ту сетчатую чёрную водолазку, поворачивается к мониторам и стаскивает худи, обнажая спину. Сукуна замечает и другое. Красно-фиолетовое пятно. Оставленное им. Вчера. На шее Мегуми. И о существовании этого засоса Мегуми, может быть, даже не знает. Но Сукуна не единственный, кто заметил, потому что Юта тоже припаян к чужой шее взглядом, Сукуна это видит, Сукуна замечает все, что крутится вокруг Фушигуро Мегуми. Возможно, как раз потому, что все его мысли сужаются до одного Фушигуро Мегуми. — Блядь, Мегуми, сколько в тебе скрытых талантов? Боже, почему ты вообще скрываешь это, — выпаливает Нобара, кивая в сторону торса, когда Мегуми поворачивается обратно. Гитарист на это только плечами пожимает.

(Deftones — Digital Bath (2005 Remaster))

А потом Нобара выдаёт Сукуне такую же сетчатую чёрную водолазку, потому что на концерте главным солистом так и остаётся Сукуна, но пару песен будет петь Мегуми, а значит, они должны сочетаться между собой. Сукуна вздыхает и принимается натягивать на себя выданную одежду. А потом видит это. Видит, как Мегуми, облокачиваясь на стол и складывая на груди руки, надменно всматривается ему в лицо, а потом скользит взглядом ниже, и ниже. Ключицы. Грудь. Линии пресса. Сукуна замечает и то, как взгляд сизых глаз чернеет, как в нем что-то загорается почти выжидающее, почти жаждущее, как губы Мегуми приоткрываются, и, Боже, Сукуна поклясться готов, что видел, как Мегуми нижнюю губу прикусил. На секунду, на мгновение, но было. Но Сукуна видел. Успел рассмотреть. И взгляд Мегуми вновь теряется в торсе, на секунду там задерживается и вновь поглощается какой-то темнотой и пламенем преисподней. И кучкой чертей, собранных вокруг этого пламени. Отбивающих копытами пол из людской плоти и возбужденно хороводы на нем водя. И как так вышло, что дрессировщиком, казалось бы, был Сукуна, но хищник приручил к себе быстрее. Но хищник выжидающе на Сукуну смотрит, вновь поднимает взгляд, и смотрит точно в глаза. Будто проверяя, насколько дрессировщик дрессированным стал. — Мы отбирали парней в группу по охуенному прессу? — вдруг восхищенно произносит Нобара. И Мегуми взгляд отводит. И Мегуми от Сукуны отворачивается. Ускользает. Оттенки разочарования оседают на глотке. Да блядь. Когда Юте выбирают рубашку с ремнями, Нобара оставляет себе красное короткое платье и пиджак, а Сукуне с Мегуми выдаются ассиметричные черно-красные пиджаки и ботинки с зубами, Сукуна вновь смотрит на гитариста. И Мегуми во всем этом — лучшее, что когда-либо видели глаза Сукуны за всю его жизнь. Мегуми — что-то искусно из мрамора выточенное, острое и резкое, без смягчающихся углов и линий. И Мегуми охуительно красив, да, Сукуна даже отрицать не будет. Как-то поздновато для отрицания уже. И, встречая взгляд Мегуми, что вновь какой-то темный, надменно-властный, Сукуна тут же из комнаты в прихожую выходит. А Нобара выбегает за ним следом. — Я даже не думала, что тебе так нравится Мегуми, — тут же выговаривает Нобара насмешливо-ядовито. Сукуна закрывает лицо руками и шумно выдыхает. Потому что как вообще дошло до того, что Сукуна сбежал? Что Сукуна начинает систематически проигрывать Мегуми, когда тот буквально ни черта не делает. — У меня нет к нему никаких чувств. Нобара изумлённо охает. Да уж, как-то не очень правдоподобно вышло. И Нобара, ну что за сука, вдруг считает своим долгом, почти прямой обязанностью, как самой отличной подруги, тонко намекнуть Сукуне, что, вообще-то, вышел он по очень ясной причине. — У тебя член встал. Ну, как тонко намекнуть… Намекнуть в стиле Нобары — сказать прямым текстом. Сукуна безнадёжно, почти предсмертно вздыхает. Впервые в голове совершенно пусто, и нет даже язвительной ответной шутки, ну как, можно, конечно, сказать, что Нобаре следует поменьше на его член поглядывать. Но Сукуна не говорит. И тут же саркастично выдыхает: — Спасибо, я в курсе.

***

И все идёт нормально, голову Сукуне хоть и кренит, но не сносит. Но он все ещё может выстоять перед язвительными комментариями Мегуми, отвечая на них той же ядовитостью. А потом…

***

— Иди сегодня домой, я один поработаю, — хрипит Сукуна, как только в студии остаётся лишь он и Мегуми. И Мегуми уходит.

***

Сукуна сразу же жалеет о просьбе-приказе.

***

А потом они не остаются вместе после репетиций вплоть до концерта.

***

И голову Сукуне определенно не то что кренит — выворачивает без ощущения Мегуми рядом, ядовитого, острого и хищного. Но он продолжает раз за разом выставлять Мегуми из студии за дверь. Потому что работа, да, конечно же.

***

Потому что Сукуна не знает, что будет, если останется с выжидающим, острым, ядовитым, хищным Мегуми один на один.

***

Сукуна не хочет рушить то, что только приобрёл. Даже если его приобретение — темный, полный чертей взгляд Мегуми, и ничего больше.

***

А потом случается это.

(Marilyn Manson — Deep six)

Несмотря на весь простор, в гримерке душно, как-то невыносимо тесно, но так всегда. Перед выходом на большую сцену гримерка всегда — сродни удушью. Когда перед выходом на сцену остаются доли минут, Нобара начинает завязывать всем глаза, ну как всем, Юте только, потому что после этого Сукуна подходит к Нобаре и принимается лишать ее зрения. Нобара могла бы возмутиться, но мотив Сукуны завязать глаза Мегуми очень понимает. Поэтому позволяет Сукуне делать то, что тот хочет. А Сукуна, разобравшись с Нобарой, подходит к Мегуми, и теперь, технически, они с Мегуми не одни, но вот по ощущениям… Когда Сукуна надевает на себя закастомизированные наушники, в которых ему скоро предстоит слушать лишь прекрасного себя на пару с метрономом, и хватает гитару, впервые выходя с ней на сцену, потому что сегодня поет не один, то смотрит на Мегуми, а тот точно так же обращён взглядом только на Сукуну, у которого, кажется, в голове теперь только Сукуна, пусть на мгновение, на долю секунды, но есть. Но Сукуне хватает. И он подходит сзади, накидывает повязку и принимается ее завязывать. И в конце кладет горячие крепкие руки Мегуми на плечи, говоря: — Все, пойдёмте, я вас проведу. А в груди Мегуми почему-то нечем дышать, и ему требуется пару секунд, чтобы привыкнуть к ощущению жара на своих плечах. И Мегуми, блядь, в пиджаке, но почему-то все равно чувствует тепло, все равно от рук Сукуны жарко. Когда Сукуна заканчивает свою часть песен, Мегуми осознает, что следующую петь будет он, и почему-то совсем не чувствует в себе сил. Все-таки концепт Нобары работает, и это до пиздеца сложно — не видеть реакции толпы. От этого только теряешь энергию. Чем вообще руководствовалась Нобара? Но ребята уже вступают, и Мегуми приходится взять себя в руки. Слава богу, в этот раз он волен имитировать судорожные вздохи. А, ну или… Как только остаётся пару секунд до этого самого судорожного вздоха, Мегуми вдруг ощущает горячее дыхание на своей шее. И, блядь, как вообще можно было додуматься до этого. Но Сукуне в идиотски-гениальных идеях, кажется, нет равных.

(Deftones — Be quiet and drive)

Сукуна прижимается к Мегуми ровно так же, как тем темным, беспросветным вечером, большой рукой заползает Мегуми под пиджак, ведёт ладонью вверх, тягуче, развязно, знает же теперь, как выбить из Мегуми реакцию. И Сукуна вжимается цепкими пальцами в ребра. Судорожный, рваный вздох вылетает из уст Мегуми, и тот прогибается в спине, запрокидывая голову вверх. Сукуна думает, что это даже лучше, чем на записи. Потому что, хоть Сукуна вздоха не слышит, ввиду концертных манипуляций с его слухом, лицо Мегуми, его дрожащие губы и дёргающийся кадык — лучшее, что Сукуне приходилось видеть. Сукуна жадно в бледное лицо всматривается, ловит поджатые брови, как морщится нос, как подскакивает вверх дрожащая губа, и прячет каждое видение в сокровищницу поглубже. А ребята продолжают набирать обороты в игре, и, блядь, они совершенно не понимают, что на сцене происходит, и по какой причине зал так орет. Возможно, вздох Мегуми действительно заставляет что-то внутри упасть. Но Нобара, определенно заметившая всю хуйню, что между Сукуной и Мегуми происходит, просто надеется, что они не догадались поебаться на сцене. Ну… Перфоманс будет, да. Тот ещё перформанс… А Мегуми, не опуская головы, тут же шепчет одними губами точно Сукуне в челюсть: — Тварь. Этот мудак же единственный тут зрячий, вот пусть по губам и читает. А Сукуна, удовлетворённый и явно развеселенный этой выходкой, растягивается в какой-то самодовольной, насмешливой улыбке и тут же от Мегуми отшатывается. И Мегуми приходится на ногах себя удержать, посадить на личную цепь и петь самым лучшим образом. Так, будто эта хуйня со стороны Сукуны — часть концертного перфоманса.

***

Ебал Мегуми такие перфомансы.

***

Как только концерт заканчивается, и ребята на каком-то собачьем чутье проходят со сцены в кулисы, и в коридор, Мегуми стаскивает повязку, отдаёт гитару Нобаре и тут же хватает Сукуну за запястье. Зло. Царапая ногтями кожу. Мегуми тащит Сукуну в гримерку под крики Юты, что им, вообще-то, сейчас нужно в спецзал выходить, чтобы сфоткаться со слушателями, у которых «випки», но Мегуми его не слышит. А Сукуна в наушниках тем более. Дверь за Сукуной хлопает, с него тут же стаскивают гитару, ставя ее в угол, и он успевает заметить насколько разъярённый вид у Мегуми. И насколько это охуительно. Мегуми, тяжело дышащий после концерта, с влажными от пота чёрными, мраком покрытыми волосами, хмурыми, сведёнными к переносице бровями и раздражённым взглядом. Это даже пугает. И завораживает. Так, что Сукуна остаётся совершенно неподвижным, будто в дверь позади себя впаянный, хотя, на самом деле, куда больше в самого Мегуми впаянный. Сукуна уверен: ему сейчас за его выходку въебут, и вполне оправдано, если мнение Сукуны тут кого-то интересует. Но вместо кулака в него врезаются губами. Мегуми хватает Сукуну за ворот пиджака, сминает под пальцами ткань, вгрызается в чужие губы жадно и голодно. А Сукуна, совершенно не ожидавший такой выходки, на мгновение цепенеет, но тут же понимает, что происходит. Мегуми. Целует. Его. И все предохранители сбивает к чертям, и Сукуна вгрызается в Мегуми с той же силой и тем же жаром, с тем же на подкорке выбитым желанием. Крепкие татуированные руки привычно тянутся к чужому торсу, заползают под пиджак, притягивая Мегуми к себе. А Мегуми под руками Сукуны — от пота влажный, с прилипшей сетчатой водолазкой. Мегуми на губах — яростный, влажный и желанный. Сукуна целует с тем же напором, и это больше похоже на попытку сожрать друг друга, на ещё один маленький поединок. А Мегуми вдруг вжимается рукой Сукуне в челюсть, и поглаживает скулу большим пальцем, и в жесте все ещё больше грубого и злого; второй рукой скользит с ворота пиджака ниже, к Сукуне на влажную грудь, скатывается ниже и ниже, к точеному прессу, цепляется за него пальцами, и жест Сукуне кажется, кажется, даже благоговейным, но все ещё раздражённым и яростным. Сукуна думает, что это единственный шанс, но пусть. Пусть Мегуми вгрызается в него на каком-то выбросе адреналина, на желании выплеснуть куда-то всю свою злость, но Сукуне достаточно. Пока Мегуми целует его, достаточно. Пусть и всего один раз. Сукуна возьмёт от этого раза все. И он вжимается в Мегуми теснее и ближе, и цепляется за нижнюю губу нарочито сильно, и чуть ее прокусывает. Поток железа заливается в глотку, и Мегуми вжимается сильнее, желаннее. И тут же отстраняется. С силой открывает дверь, подпертую податливым Сукуной, и выходит в коридор.

***

Блядь.

***

Юта хочет возмутиться тем, как поздно пришёл Сукуна, прокричать, что он безответственный тупой еблан, но видит это. Видит впервые потерянного Сукуну, моргающего слишком часто, хмурящего брови и дышащего как-то грузно, чуть ли не свистяще. И замечает, как на всех фотографиях, во всех разговорах со слушателями Сукуна будто где-то не здесь, где-то далеко за пределами этого зала. Юта ничего не говорит.

***

Когда от начала репетиции проходит час, а ребята так и не начинают, Юта не выдерживает и спрашивает: — Мы начинать вообще собираемся? А Сукуна, какой-то раздражённый, но не то чтобы это что-то новенькое, тут же выплёвывает: — А Мегуми? И Нобара с Ютой затихают. Ох… — Разве он тебе не сказал? Его четыре дня не будет в городе, — решается сказать Юта, и голос звучит как-то сухо и виновато. А Сукуна вдруг удивлённо поднимает брови и глаза распахивает как-то болезненно. Отводит взгляд потеряно, совсем опустошенно, хмурит брови и огорчённо поджимает губы в тонкую линию. И весь Сукуна впервые выглядит каким-то в угол загнанным, совсем разбитым, но ребята ничего не спрашивают. И начинают репетировать.

***

Эти четыре дня становятся для Сукуны демоверсией ада. Ну, или ад — демоверсией четырёх дней в жизни Сукуны.

***

Когда дверь в студию открывается, и в прихожей слышится знакомый низкий-спокойный-хриплый голос, Сукуна почему-то сипло выдыхает. И стоит Мегуми войти в комнату, Сукуна тут же наливается ядом, собранным за все четыре дня в аду. И тут же издевательски швыряет: — О, а вот и Мегуми. Я уж думал, ты сбежал. Сизые глаза устремляются точно в очи говорящего, и да, блядь, да, это то, чего Сукуне все эти четыре дня пиздецки не хватало, из-за чего четыре дня были сродни аду. А Мегуми никак в лице не меняется, остаётся спокойно-никаким, но черт, Сукуне хоть бы видеть это лицо. И неважно, что Сукуна пересматривал те записи с концерта, где он Мегуми, откровенно говоря, лапает. В голову тут же вклиниваются крики Нобары и Юты о том, что Сукуна вообще не понимает, что делает, что Сукуна не думает о последствиях. Ну, они стали известнее, так что все ребята все равно в плюсе. Но внимание аудитории ушло совершенно не туда, и теперь количество глупых версий, догадок о том, что за новый гитарист, и в каких они с солистом отношениях, очень близится к дохуя. Но Сукуне чуть спокойнее, чуть легче от осознания, что группа становится успешнее, и ребятам не нужно будет работать ещё где-то, чтобы себя прокормить. Пусть Сукуна и не показывает этого, скрывается за маской мудака, но благополучие ребят — всегда было его приоритетом. И именно поэтому работает он на износ. Но, честно сказать, эгоистичному желанию отсмотреть видео с концерта, понятно, с каким именно фрагментом, со всевозможных ракурсов, Сукуна дал волю. Но этого все равно оказалось недостаточно. Потому что цифровой Мегуми, мысленный Мегуми никогда и близко не встанут с Мегуми настоящим. Потому что то, что внутри, что фонит истинной силой, ядовитостью и спокойствием — никакими экранами, никакими мыслями не заменить, не передать. — Я никогда не сбегаю, — бросает Мегуми хриплым, грубым голосом. Сукуна вскидывает брови и расплывается в насмешливой улыбке. — Правда? А Мегуми на вопрос лишь стискивает челюсть. Потому что Сукуна и о том, что Мегуми не появлялся на репетициях, и о произошедшем после концерта, о чем они, кстати, не говорили. Сукуну это не удивляет. Он решает думать, что сделанное Мегуми было лишь кучей захлестывающих эмоций и раздражающим Сукуной, что просто под руку попался, так что плевать. Должно быть плевать. Блядь. А на репетиции яда больше, чем обычно, и вот, к язвительным комментариям подключаются и Нобара, и, о, Боже, Юта. И это похоже на стаю гавкающих собак, но едва ли группа вообще когда-то походила на что-то адекватное. А потом репетиция, что не увенчивается большим успехом, заканчивается. И Сукуна с Мегуми остаются вдвоём в студии. Почему-то комната кажется совсем крохотной. — Почему ты не сказал мне, что уезжаешь? — нарушает тишину Сукуна. Мегуми убирает гитару на стойку, и всегда низкий, спокойный голос звучит как-то раздраженно, когда Мегуми шипит сквозь зубы: — А что? Беспокоишься? Ну да, Сукуна забыл, что у них такие отношения. Ну, или, вернее, отсутствие каких-либо отношений. Действительно, чего это ему тут беспокоиться. — У нас альбом на носу, если ты вдруг забыл, пока мотался где-то вместо репетиций. Зло. Резко. Сухо. Похер. А Мегуми ничего не отвечает, лишь садится рядом и в лицо татуированное всматривается. Замечает, как много в нем усталости, сколько в тенях под глазами изнеможения, а в хмурых бровях — напряжения. И Сукуна весь какой-то неправильный, скрытый за пришитой маской мудака, что уже — второй кожей. Сизый взгляд ловит напряжение и в широких плечах, и в напряженных мышцах бицепсов, что сквозь футболку проступают. И Мегуми тяжело сглатывает, дергая кадыком. И говорит тягуче, бархатно: — Меня раздражает, что ты так глубоко в себе спрятан, что тебя невозможно разгадать. А Сукуна фыркает, но от монитора не отворачивается. И в груди со словами Мегуми что-то падает, кренит и обваливается, от чего Сукуна только больше напрягается, пытаясь скрыть это напряжение, переправить его в недосягаемую зону для взгляда Мегуми — в ноги. — Что ж, постараюсь стать более скучным. Голос спокойный, но все равно наполненный язвительностью, все равно пропитан сарказмом. И это привычно, это — изученное. Но Мегуми не отступает, Мегуми не из тех, кто вообще отступает, потому под столом задевает носком ноги Сукуны, будто невзначай, будто случайно, но это заставляет Сукуну повернуться и взглянуть Мегуми в глаза. А в них те самые преисподние да черти, в них чернота съедающих радужки зрачков, в них что-то надменное. В Мегуми вообще много этого «надменного», что-то вроде «первый среди равных», но так только кажется. Но то, что многим кажется надменностью, является лишь уверенностью и вызовом, готовностью выгрызть глотку, если на неё имеют смелость позариться. — Не думаю, что получится, — хрипит Мегуми, довольно щерясь. Сукуна почему-то ощущает в груди что-то тёплое, но тут же чувство блокирует. Не хватало ему этого дерьма, ага. А Мегуми вдруг оказывается ближе, и Сукуна не знает придвинулся ли он сам тоже, или это все дело рук — лица — только Мегуми. Но Мегуми тянется ещё, и между ними остаётся расстояния на один выдох, и носы сталкиваются, но ничего не следует. Но Мегуми продолжает выжидающе смотреть. И ничего не предпринимать. А Сукуна плавится, и, блядь, он совсем не железный, чтобы не использовать единственные данные возможности. Так что Сукуна нападает, вгрызается в чужие губы голодно, жадно и просяще. Вдыхает запах Мегуми, тот самый — кофе и лекарства. И голову начинает кренить. Цепкие длинные пальцы вжимаются в рыже-розовый затылок, и Мегуми начинает со стула вставать, но Сукуну не отпускает — ни руками, ни губами. И Сукуне тоже приходится встать, и тело не слушается, кренится в стороны. А чужие руки страхуют, не дают оступиться и тянут к стене за своей спиной. Когда Мегуми оказывается слишком близко к акустическим панелям — Сукуна накрывает чужой затылок, чтобы Мегуми не ударился. Крепкие татуированные руки скользят по телу ниже, лихорадочно прохаживаясь по шее, ключицам, плечам, груди. А Мегуми вгрызается ответно, проталкиваясь языком глубже, по-хозяйски прохаживаясь по кромке зубов, задевая небо и сплетаясь с влажным, жарким языком Сукуны. И на фоне этого — все поцелуи в жизни Сукуны меркнут. Все поцелуи растворяются, потому что теперь есть что-то лучше и совершеннее. Потому что руки Мегуми, с их длинными, худыми, мозолистыми пальцами, под которыми всегда гитара, но сейчас — Сукуна. Сейчас — горячая, обжигающая кожа шеи, ткань футболки, под которую те тут же забираются. И это охуительнее всего, что когда-либо с Сукуной случалось. Длинные, худые, мозолистые пальцы — пальцы гитариста, настолько умелые и ловкие, что теперь играют на Сукуне. Что теперь выбивают из Сукуны хриплый, вязкий стон. А Мегуми на секунду останавливается, кажется, сбитый с толку, но тут же прижимается к Сукуне ближе, ползёт пальцами ниже и вжимается Сукуне в бедра, тут же сплетаясь с чужим языком развязнее, с большим напором. И Мегуми — жаркий и воинственный. Но теряющий остатки контроля так быстро, что он песком сквозь пальцы. Сукунины пальцы. И Мегуми никогда не чувствовал себя так охуительно, никогда не ощущал себя настолько нужным, желанным, потому что Сукуна вгрызается в него так, будто Мегуми — воздух. Будто Мегуми — единственное, что Сукуне во всей его гребанной жизни необходимо. И Сукуна на губах — жар и желание. Сукуна под пальцами — твердость мышц. Сукуна под закрытыми веками — вспышками, будто в черноту впаянный. И стоит Сукуне прижаться ближе, слиться с Мегуми окончательно… Как в коридоре включается свет. И Мегуми упирается руками в чужие плечи, и тут же отталкивает. И Сукуна на секунду теряется, но к стулу подходит и вновь садится, утыкаясь взглядом в монитор. А следом в комнату входит Юта и, резко, явно спеша, объявляет: — Бля, такой ахуй придумал!

***

Сукуне вдруг хочется скрутить Юте шею.

***

А Мегуми лишь разочарованно вздыхает.

***

А потом череда язвительных комментариев продолжается.

***

И иногда на смену ядовитых слов приходят голодные поцелуи.

***

Сукуна утыкается взглядом в монитор, привычно, но так заебывает. Теперь Сукуне приходится работать ещё больше — альбом и приближающийся концерт, к которому этот альбом выпустить и нужно. И на Сукуне висит практически все: от текстов до сведения. Когда часы показывают четыре утра, Сукуна лишь обреченно вздыхает и прослушивает дорожку ещё раз. А потом свет в коридоре включается. И в комнату залетает сонный, какой-то растрёпанный Мегуми. И Сукуна, ну, в ахуе. И, может, Мегуми — выворот сознания, иллюзия не спавшего уже несколько дней мозга? Может, Сукуна настолько в парня впаялся, что он уже ему тут мерещится в четыре утра? Шумный выдох вылетает из легких. На секунду кажется, что Мегуми его искал, что Мегуми пришёл к нему. Рёмена же даже искать не надо — он тут систематически находится, буквально из студии не вылезает. И Сукуна все ещё, может быть, даже надеется, что Мегуми — мираж. Потому что выглядит он по всем меркам отвратительно: темные тени поглотили алые глаза целиком, татуированные скулы болезненно заострились, а на челюсти вовсе проступает щетина. И все, на что Сукуну хватает, это тихое, с долью сарказма: — Соскучился? А Мегуми почему-то не язвит в ответ. Мегуми лишь спокойно-низко-хрипло заключает: — Написал текст, но потом понял, что оставил гитару здесь. Ох, точно. Что-то разум Сукуны настолько затуманенный отсутствием сна, что он уже придумал себе, что Мегуми пришёл к нему. Да уж, Сукуна, совсем сдаешь позиции.

***

Мегуми всегда перед выходом проверяет, взял ли он гитару.

***

Сукуна смотрит на Мегуми, а тот выглядит совсем взъерошенным, по-домашнему трогательным. Бля, не спавший мозг явно дурно на Сукуну влияет. Сам на себя, то есть.

(Deftones — Beauty School)

А Мегуми садится на диван, но гитару со стойки снимать не спешит. И почему-то брови к переносице сводит и смотрит на Сукуну так долго, тягуче и изучающе. Во взгляде нет привычного жара и жажды, в нем что-то, что Сукуна разобрать не в силах. Сукуна и не предпринимает попыток понять, что там в этих сизых глазах таится. А Мегуми хмурится сильнее, и, блядь. За эти месяцы знакомства Мегуми успел Сукуну, нет, не изучить, но немного приблизиться к пониманию сути. И сейчас Мегуми не видит в глазах привычной животной хищности, не улавливает эту вечную ухмылку или хотя бы намёк на неё. Зато замечает черноту вокруг глаз, съедающую алый целиком, разглядывает, как точеные черты лица стали какими-то совсем острыми, слишком угловатыми, видит и ту щетину, тянущуюся по сколотой линии челюсти. А потом до Мегуми доходит, с опозданием, конечно, но лучше, чем ничего: Сукуна торчит на этой студии сутками. И хер знает, сколько он спал и спал ли вообще. И как бы Сукуна ни скрывался за образом истинного олицетворения ублюдства, Мегуми все равно замечал, как на каждую реплику Юты о его работе в кофейне Сукуна сжимает челюсть и виновато уводит взгляд. И, блядь, как Мегуми раньше не догадался, не заметил, насколько Сукуна себя изводит, насколько старается группу вывести на тот уровень, чтобы никаких подработок у ребят не было. Мегуми стискивает челюсть сильнее. — Это тяжело, да? Сукуна вскидывает чёрные брови. — Что? Мегуми замечает, что в чужом, всегда бархатном голосе от этой бархатности и следа не осталось, что сейчас Сукуна звучит чуть ли не свистяще. — Быть лидером в группе, работать на износ, брать на себя всю ответственность, постоянно думать, как бы всем нам обеспечить жизнь только музыкой, писать альбом, не спать несколько суток, — принимается перечислять Мегуми, не успевая отловить явно прозвучавшее в голосе раздражение. — У тебя охуенно огромный выбор. А Сукуна с каждой фразой сникает, отводит глаза. Почему-то в груди больно. Почему-то слова Мегуми резонируют точечными ударами в ребра. И Мегуми не говорит ничего, что могло бы вызвать такую реакцию, но Сукуне почему-то тяжело. Может, потому что кто-то пытается залезть ему в душу. Даже если очень определённый кто-то. Или потому, что образ Сукуны-мудака, что давно стал не то что доспехами — кожей, трещит по швам. И мысли скапливаются горечью на языке, горечью в глотке, и та грозит выплеснуться наружу жалким, просящим скулежом, но Сукуна давит ее, зарывает в злость, в знакомую, такую изученную ярость. — И почему это тебе должно быть не похуй, Мегуми? — выходит ядовито. Нарочито зло и ядовито. Сукуна вдруг ощущает себя совсем бессильным, раз язвительность выходит чисто технической. В голове Мегуми мелькает мысль о том, что слишком уж фальшиво у Сукуны получается желчью плеваться, и это, блядь, вообще-то нихуевый такой звоночек. Желательно, сразу в скорую. Оператору Мегуми скажет: «у меня тут скорпион без яда остался, вылечите, пожалуйста». И Мегуми вдруг замечает оставленный на столе стакан кофе, хватает его пальцами и отпивает глоток, чтобы унять растущее в груди беспокойство. И следом, ставя картонный стакан обратно на стол, хрипит Сукуне не зло, не ядовито, но все ещё саркастично, чтобы тот совсем в обморок не упал от отсутствия язвительности: — Не хочу, что бы ты сдох раньше выпуска альбома, иначе мне придётся делать на твои тексты каверы. А Сукуна — да что за ночь, ну, или уже утро, ебанутых поворотов событий — вдруг начинает часто моргать в попытках сфокусироваться на лице Мегуми. И выглядит он совсем беззащитным, потерянным. Беспокойство нарастает в груди сильнее. И Мегуми, сам от себя этого не ожидая, вдруг говорит тихим, на секунду отдающим нежностью голосом: — Давай я заберу половину треков на себя. И все телефонные разговоры. Сукуна совсем теряется. Морщится, поджимает губы, будто размышляя о внезапном предложении со стороны Фушигуро, и только спустя пару секунд, что кажутся Мегуми вечностью, кивает. Мегуми успокаивается. Немного, конечно, всю эту тревогу, вызванную самоистязанием Сукуны, унять все равно не получается. А потом Мегуми встаёт и говорит, улавливая в своём голосе уж очень приказной тон: — Ложись на диван. Сукуна вновь заторможенно моргает, но просьбу-приказ выполняет. А Мегуми выходит из комнаты в коридор, отыскивает в шкафу плед, вновь заходит обратно и тут же бросает его Сукуне. Ну да, укрывать Сукуну было бы уже слишком. И так Мегуми тут разбрасывается несвойственной ему нежностью. А Сукуна, оборачиваясь в плед, вдруг хрипит как-то просяще, чуть ли не жалобно: — Спой мне, что написал.

(Deftones — Rivière)

Сердце жмёт как-то болезненно, почти виновато, и Мегуми даёт себе это чувство прожить. Подходит к стойке, снимает гитару. И принимается Сукуне петь.

***

Это ночь становится единственной за последние три дня, в которую Сукуне удаётся уснуть.

***

И снится ему ворох чёрных, копотью покрытых волос, видятся синие спокойные, но хищные глаза, и тихий хриплый голос.

***

А Мегуми ещё долго на спящего Сукуну смотрит, наблюдая, как вечно недовольное лицо вдруг становится таким расслабленным, что кажется, кажется, даже резкие линии скул и сколы челюсти становятся круглее, плавнее и мягче. И Мегуми так и засыпает: уткнувшись лицом в руки, сложённые на столе.

***

С той ночи ни черта не меняется. Сукуна и Мегуми все ещё выгрызают друг другу глотки на репетициях. А после них все ещё те же глотки друг другу зализывают. И, кажется, обоих такой расклад вполне устраивает, и они не переходят грань поцелуев, что больше поединок-попытка-друг-друга-сожрать, не перегибают палку взаимных оскорблений. Пока Мегуми на репетиции, на очередное замечание дотошного Сукуны-тирана не бросает раздраженно: — Ты же знаешь, что я ненавижу играть четко так, как запланировано. А Сукуна привычно скалится и ядовито плюет: — Новость дня: мне похуй. Почему-то Мегуми не чувствует привычного раздражения в груди. А на его место вдруг приходит разочарование.

***

А потом Сукуна впервые опаздывает на репетицию из-за встречи с хозяином площадки, на которой в следующем месяце будет концерт. И в коридоре слышит знакомый низкий-хриплый-спокойный голос. Но что-то не так. Голос звучит слишком взбудоражено. Сукуна открывает дверь в студию. И видит это. Видит, как Мегуми что-то ребятам так воодушевлённо рассказывает, вздергивая бровями, как расплывается в улыбке тёплой, мягкой, без привычной резкости и знакомой остроты. И Сукуна замирает. А Мегуми тут же замечает его, ну да, у Мегуми же глаза околоживотные, околохищные, как тут Сукуне незамеченным пробраться. И все бы ничего, но Мегуми замолкает. И мягкая улыбка тут же пропадает. И Мегуми заколачивает себя в вольфрам. Мегуми тут же — стальная жердь. И это бьет куда больнее всех сказанных слов, куда острее всех кулаков, потому что — точно в сердце. Сукуне больно. Очень, сука, больно.

***

На репетиции Сукуна почти ничего не говорит.

***

А потом он ловит себя на мысли, что единственная улыбка Мегуми, которую ему удалось увидеть — ему не предназначалась.

***

(She Wants Revenge — Rachel)

В студии после репетиции душно, но Мегуми с себя свитер не стаскивает. А вот Сукуна снимает худи и оказывается в одной футболке. И это так привычно — оставаться после репетиций вдвоём. И теперь, теперь привычно — говорить о чем-то без острых фраз. А потом все равно язвить друг другу. И вгрызаться губами. Сукуна откидывается на спинку стула, печатая в телефоне текст очередной песни в альбоме, над которым они теперь работают с Мегуми вдвоём. А Мегуми замечает, насколько Сукуна сосредоточен, но взгляд его со временем обретает все больше оттенков горечи, даже какой-то болезненности. А потом из уст Сукуны следует шумный выдох. И он передаёт телефон с заметками Мегуми. Но как-то неуверенно. Мегуми читает текст и доходит до… Блядь. «Рейчел интересуется, Правда ли это всё принадлежит ей» «Не твое, Все это тебе не принадлежит.» И пока терпимо, пока не проводить параллели — легко. Даже если тут же хочется Сукуне, — Рейчел, да, точно — ответить. Но потом Мегуми бежит глазами дальше и… Ох… Черт. «Что если всё, что ты считала правдой, Окажется лишь чьей-то ложью?» И чем дальше по тексту Мегуми глазами опускается, тем больнее в сердце становится, тем сильнее хочется телефон обратно отшвырнуть и нет, не вцепиться в Сукуну губами — обнять. Но ведь Рейчел, ведь всего лишь лирический герой, да? Мегуми пытается выбить из головы ненужные, такие сейчас ненужные, мысли и читает дальше. Что ж. Дальше только хуже. «Потому что в сердце у неё дыра, Где всё ещё таятся вопросы, Ответы на которые могут разрушить всё» И они с Сукуной действительно ни о чем ни разу не говорили, ни об одном из стольких, блядь, поцелуев. Вина прокрадывается к глотке и встаёт поперёк лезвиями. Вдохнёшь — распорешь к херам. И Мегуми вдыхает, и режется, и дышит, и распарывает. — Отличный текст, пиздецки больно, — заключает Мегуми, и голос звучит тихо, слишком неуверенно, но больно. Но Мегуми слова голосом оправдывает. А Сукуна фыркает как-то тоскливо, будто надеясь на что-то ещё. Секунда. Вторая. Мегуми встаёт с дивана и подходит к стулу. Наклоняется. И стискивает Сукуну в объятиях. — Ты чего? — тут же выпаливает Сукуна непонимающе, с нотками такого несвойственного низкому голосу страха. — Просто обнимаю, — непринуждённо-спокойно отвечает Мегуми. Сукуна чуть расслабляется. Все ещё не до конца. Все ещё ощетиниваясь. И объятия длятся около вечности, маленькой, совсем крохотной, но вечности. А Сукуна вдруг тянется вверх, к бледному острому лицу. И осторожно касается чужих губ своими. А Мегуми так же осторожно, будто боясь Сукуну сломать, надломить, на поцелуй отвечает. И это непривычно, это то, чего никогда до этого в поцелуях не было. Но почему-то не ощущается чем-то неправильным. И поцелуй затягивается. И воздух сгущается, накаляется. И Мегуми отстраняется, чтобы не испортить, чтобы сохранить этот мягкий, почти невесомый поцелуй таким — без вспышек раздражённости, голода и злой жажды. Чтобы не разрушить его привычным жаром. И они смотрят друг на друга мгновение, всего секунду. И тут же одновременно подаются вперёд.

(Deftones — Dai the Flu)

И поцелуй голодный, вязкий, нуждающийся. Сукуна приоткрывает рот, приглашая, а Мегуми проталкивается языком, привычно, по-хозяйски жадно, очерчивая небо, сплетаясь с чужим влажным, горячим языком, но все равно в этом поцелуе что-то иное таится, что-то незнакомое прячется. В нем та же острота, что и раньше, тот же жар и желание, но вместе с ними что-то ещё. Что-то слишком похожее на нежность. И Мегуми кажется, что теперь в этом даже больше смысла, что все поцелуи с Сукуной до этого — меркнут, ведь этот — в нем что-то большее. И он ощущается куда более значимым, и Сукуна ощущается куда более желанным, и почему-то голову Мегуми вдруг начинает кренить. А Сукуна заползает руками под свитер, впаивается пальцами в спину, лихорадочно по ней проходится, цепляясь за выступающие позвонки. И Мегуми в поцелуй хрипит, и Сукуна не сделал ничего особенного, но теперь все ощущается как-то острее и ярче. И этот хрип Сукуна вновь себе в сокровищницу поглубже прячет. А Мегуми даже под закрытыми веками — яркий образ. Мегуми на губах — то, в чем Сукуна так давно нуждался, в чем так глубоко увяз, что уже не всплыть. Не то чтобы Сукуна станет пытаться. И Сукуна со стула встает. Вдавливает Мегуми в стол, ползёт руками ниже, к чужим бёдрам, вжимается в них руками жадно, голодно. И Сукуна чувствует цепкие пальцы у себя в волосах, что прижимают ближе, теснее, так, чтобы совсем спаяться, чувствует длинные пальцы у себя на груди, что судорожно бегают вдоль линии пресса. И поцелуй затягивается, они вязнут в нем, как в трясине, не рассматривая и возможности за ветку зацепиться и выбраться. А Сукуна вдруг отстраняется, потому что больше не может, потому что сейчас поцелуи Мегуми — пылкие и тягучие, но в них что-то ещё, и Сукуна не может распознать, что именно. — Мне мало, — выдыхает Сукуна. И смотрит в бледное лицо. А там, в остроте линий, в сизых, чернеющих глазах — ох, Сукуна знает этот взгляд — загораются преисподние, в темноте которых отплясывают уже знакомые Сукуне черти. И Мегуми, расплываясь в какой-то самодовольной улыбке, шепчет: — Так трахни меня. Сукуне сносит все тормоза, сбивает все предохранители. Он тут же впивается в Мегуми губами настолько просяще, голодно, что Мегуми в поцелуй сдавленно хрипит. Все ещё лучшее, что когда-либо слышал Сукуна. И Сукуна отстраняется, сажает Мегуми на стол, и шарится руками по подолу свитера, уже начинает стаскивать его, как слышит сверху: — Его оставь. Сукуна повинуется. И, Боже, Сукуна вообще помнит, что в планах у него не было приручаться? Что в планах было Фушигуро выдрессировать. И в какой момент все планы пошли к чертям? Тем самым, обитающим в сизых радужках. А Сукуна отодвигает нижний ящик стола, нашаривает руками презервативы и смазку, и слышит удивлённый вздох откуда-то сверху, и следом: — Часто же ты тут трахаешься. Нотку раздражения в своём голосе Мегуми игнорирует. — Кроме нас в группе ещё двое, — шипит Сукуна, ставя презервативы и смазку на стол. И татуированное лицо тут же перехватывают холодные руки, обращая к себе. И в него врезаются губами, затягивая в вязкий поцелуй. А Сукуна тянется руками к чужому ремню, быстро с ним справляется, и кладет руку на чужую грудь, и давит, заставляя Мегуми отклониться, опереться на локти. И Сукуна стаскивает чужие брюки. И места на столе с мониторами по бокам, со стоящим на подставке выше монитором компьютера — невъебически мало. И вся дорогущая аппаратура — Сукуна о ней даже не задумывается. Потому что то, что куда дороже — перед ним. И вид перед ним теперь открывается сродни искусству, никогда Сукуна людей с ним не сравнивал, считал чем-то напыщенными, но из-за одного очень конкретного и очень охуительного гитариста все в его жизни теперь наперекосяк, так, будто поменяли небо с землей, а Сукуне сказать не удосужились. Что-то вроде: «ну, живи теперь так, Сукуна» И стоит Сукуне расстегнуть свои брюки, спустить их вместе с нижним бельем, как длинные сильные ноги обхватывают его, властно тянут к себе, и Сукуна подчиняется, подаётся вперёд и тут же надевает на пальцы презервативы, выдавливает на них смазку. И врезается в чужие влажные губы, сминает их властно, с непреодолимой жаждой, и опускается кусачими поцелуями на челюсть, а Мегуми проводит языком по шее Сукуны, цепляется зубами, ползёт вверх, влажно прикусывает мочку уха и хрипло, обжигающе в неё выдыхает, когда Сукуна толкается в него первым пальцем. И Мегуми ползёт руками по крепкой спине ниже, задевает край футболки и стаскивает ее с Сукуны. И замирает. Мегуми уже видел этот торс, неоднократно чувствовал его под своими пальцами, но что-то все равно заставляет остановиться и взглядом впаяться. И благоговеть. А Сукуна толкается вторым пальцем, и Мегуми отмирает, болезненно кусает шею, и сильнее сжимает ногами бедра, и впаивается ногтями в спину. И Сукуна горячо хрипит точно в ушную раковину, и движет кистью, и подставляет шею под кусачие поцелуи. А поцелуи опускаются ниже, Мегуми цепляется зубами за ключицы, тут же зализывает место укуса и скользит к груди. Прикусывает соски, прохаживается руками вдоль пресса, очерчивая проступающие кубики, вжимается в них пальцами. И Сукуна толкается третьим. Болезненный выдох слетает с губ Мегуми, и он вжимается ногами сильнее, и тут же толкается бёдрами, и насаживается сам, ещё раз, и ещё. Нетерпеливый. Ещё пара движений кистью и Сукуна из Мегуми пальцы выводит, стаскивая с них презервативы и тут же тянется за другим, надевает на член, пока Мегуми зализывает грудь и шарится руками по спине, пересчитывая позвонки. И Сукуна хватает Мегуми за бедра и подставляет головку ко входу. И проталкивается внутрь, все ещё не полностью, потому что Мегуми нужно время, чтобы привыкнуть, но сбитый, судорожный вздох с уст Мегуми срывается. А Сукуна толкается глубже, и получается с трудом, потому что гитарист все ещё до пиздеца узкий, и от этого Сукуна хрипло, низко выдыхает. А Мегуми подаётся вперёд и насаживается сам, старательно заглушая все сбитые, болезненные выдохи. И цепляется руками за татуированную челюсть, и затягивает Сукуну в поцелуй. Сплетаясь языками. Грязно вылизывая друг другу неба. И Сукуна толкается ещё раз. И ещё. Быстрее, сильнее, все ещё слыша, как гитарист прячет болезненные вздохи. Сукуна чуть меняет угол, и очередной заглушенный вздох сменяется нескрываемым гортанным стоном. Довольно щерясь, он тут же спускается губами на челюсть, просяще хрипит Мегуми на ухо, обжигая, и Мегуми не уверен, что от него что-то вообще после всего этого пламени останется. И совершенно дурацкая мысль крадётся в голову: было бы не плохо, если бы он был фениксом, чтобы сгорая, дотлевая — восстать вновь. И Мегуми не успевает скрыть мягкий, какой-то тихий смех, вызванный этой мыслью. А Сукуна останавливается. На секунду, всего на мгновение. И тут же припадает к губам — сцеловывает остатки смеха. И толкается глубже и резче, сильнее и жарче. И Мегуми насаживается сам, Мегуми сжимает Сукуну ногами с охуительной силой. И Сукуна никогда не чувствовал себя настолько живым, настолько кем-то желанным, и любой секс, даже самый охуительный в жизни Сукуны — меркнет, растворяется, становится совсем серым, безликим. Потому что Мегуми — пылкий и яростный, Мегуми цепляется ногтями за проступающие сквозь кожу спины кости так, будто Сукуна — единственно ценное, будто Сукуна — ебучий край обрыва, за который хватаешься, как за последнюю надежду. И Сукуна единственный, кто полностью раздет, потому что на Фушигуро чертов свитер, который тот приказал оставить. И Сукуне хочется завыть от невозможности к чужому телу прикоснуться, припасть губами к груди, зацеловать, заклеймить бледную кожу алыми и лиловыми разводами. И стоящий член Мегуми на фоне тёплого и какого-то по-домашнему мягкого свитера кажется совсем развратным, и Сукуну это только сильнее заводит. И, понимая, что ещё немного, и он кончит — Сукуна позволяет себе схватить край свитера, отодвинуть его к чужим ключицам, а Мегуми перехватывает ткань, хватает подол в рот, и, блядь, блядь, Сукуна не знает, доживет ли до конца с таким Мегуми. И Сукуна обхватывает ладонью чужой член, пара грубых, резких движений кистью — Мегуми кончает с хриплым стоном, заглушенным зубами, сжатыми вокруг ткани свитера. И Мегуми отрывает Сукуну от собственной шеи, и заставляет посмотреть на себя. И Сукуна смотрит. И ловит туманный, но сосредоточенный только на своём татуированном лице взгляд, видит сведенные брови, тяжело дышащую верхнюю губу, мокрый край свитера, что зажат у Мегуми меж зубов. И Сукуна толкается еще раз и кончает с хриплым, вязким стоном. Ещё секунду они смотрят друг другу в глаза, и Сукуна дергает свитер вниз, заботливо придерживая его рукой, чтобы тот не испачкался, и прижимается к чужим губам просяще, а Мегуми отвечает тем же, той же мягкостью. И Сукуне на секунду кажется, что с той же нежностью. От количества которой в собственных лёгких Сукуна тут немного задыхается, немного подыхает к херам. И в поцелуе нет ни жажды, ни следа голода. Поцелуй почти невинный, невесомый. И Мегуми отстраняется, ослабляет хватку ног, и Сукуна выходит из него. Доля секунды. Мгновение. Но Мегуми поглаживает пальцами чужой затылок с таким трепетом, что Сукуна очень близок, чтобы от нежности все же задохнуться. Но мгновение проходит, и Мегуми тянется к оставленным на столе салфеткам, вытирает собственную сперму с живота, пока Сукуна завязывает презерватив и кидает его в мусорку.

(Deftones — Xerces)

И Мегуми соскакивает со стола, натягивает брюки. И хрипит: — Сукуна… А Сукуна уже отворачивается, натягивает штаны и бросает: — Ложись сегодня здесь. А Мегуми, явно неудовлетворенный ответом, тут же зло хватает Сукуну за запястье. Шипит: — Тут же диван раскладывается? Спи со мной. А Сукуна останавливается, и Мегуми на секунду кажется, что чужая рука подрагивает, что Сукуна вдруг выглядит совсем потерянными и почему-то брошенным. Но Фушигуро тут же слышит низкий, хриплый голос, с таящейся в нем иронией. — Ага, давай поспим вместе. И подходит к дивану, принимается его раскладывать, пока Сукуна ищет в шкафу коридора простыню и хоть какое-то подобие ещё одного пледа. Ничего не находит. Заходит в комнату, накидывает на разложенный диван простынь, на которую Мегуми тут же кидает две подушки. И Мегуми заползает на диван к стене, выжидающе на Сукуну смотря. А Сукуна грузно, как-то совсем тяжело вздыхает и брови сводит в болезненном жесте, будто прямо сейчас обвалится, будто что-то внутри него трещит по швам. И Сукуна кидает на диван единственный плед, и ложится рядом, и утыкается взглядом в бледное, уже такое выученное лицо, но все равно Сукуна каждый раз находит в нем что-то новое, замечает что-то, доступное только с многократным детальным рассмотрением. И сейчас Сукуне кажется, что Мегуми невероятно красив, и это, вообще-то, не новость, но теперь острые черты лица кажутся какими-то сглаженными, и черт. И вот почему. Мегуми приподнимает уголки губ, все ещё не улыбка, но Сукуна захлебывается в накатившейся нежности, что вот-вот и сожрет его целиком. И Сукуна разрешает себе на мгновение подумать, что между ними что-то больше взаимных оскорблений, голодных поцелуев и, теперь, секса на столе студии. Что между ними, может быть, что-то более тёплое, что-то более нежное. Но Сукуна тут же надежду в груди забивает, потому что надежда — самое худшее, что вообще может случиться. Потому что Сукуна знает, если понадеется — не сможет собрать себя после того, как его разобьёт Мегуми. Но, может быть, быть убитым чьими-то цепкими, длинными, мозолистыми пальцами — не так уж плохо? Может, раствориться в мягкой и такой редкой улыбке на чужом лице — не так уж и холодно? И что вообще из всего поведения Мегуми правда? Была ли часть истины, блядь, хоть в одном из его действий? И Сукуна ловит, как чужие губы приоткрываются в попытке что-то сказать, и тут же эту попытку своим голосом блокирует: — Я не очень-то разговорчив после секса. Выходит раздраженно, больше зло, но ладно. Но это лучше, чем ответ Мегуми сейчас переломает Сукуне хребет. И если Сукуна не сдохнет на месте сразу, то инвалидом на всю жизнь останется точно. Так что пусть Мегуми молчит, лучше пусть молчит, иначе Сукуна разобьётся прям на этом разложенном диване, под одним пледом с Мегуми. И Мегуми затихает. И Мегуми отворачивается. Горечь скапливается в трахее, и Сукуна блокирует ее злостью. Выходит как-то, ну, совсем паршиво.

***

А на утро Сукуна просыпается от боли в руке и невозможности перевернуться. И замечает Мегуми на своей груди, спящего, и во сне у гитариста черты лица все равно остаются хищно острыми, колючими. Сукуна почему-то ничего с этим не делает. И накрывает рукой чужую спину.

***

(Marilyn Manson — Half-Way & One Step Forward)

А потом проходит неделя, и все это время ребята репетируют безвылазно, оставаясь в студии все вчетвером, и буквально спят, как приходится: Юта и Нобара то на разложенном диване, то на твёрдом полу, Мегуми иногда тоже имеет дерзость к ним на диван примоститься, тесно, но что поделать. Сукуна спит уткнувшись головой в руки, сложенные на столе. А потом Юта приносит матрас, и они кладут его на пол. И как-то безгласно решается, что Сукуна с Мегуми спят на полу. И в те редкие моменты, когда Нобара сопит, а Юта бурчит себе под нос свой очередной сонный бред, Сукуна осторожно касается губами сухих губ Мегуми. И в ответ получает лишь такой же осторожный, мягкий жест. И это большее, что им доступно всю неделю. И иногда Мегуми поёт Сукуне в коридоре, пока никто не слышит, делая вид, что всего-то распевается. А Сукуна поёт с Мегуми вместе, тоже исключительно распеваясь, конечно же. А потом, одной ночью, Мегуми встаёт и пытается ускользнуть, и Сукуна сразу же просыпается, у него за все это время предыдущие настройки мозга к херам слетели и теперь настроены только на одного Фушигуро Мегуми. И Сукуна, в темноте ночи, шепчет больше себе под нос, но Мегуми слышит, улавливает. — Ты куда? А Мегуми точно так же шепчет, и в голосе звучит нотка заботы, какой-то мягкости, совершенно всей остроте Фушигуро не свойственной. — Я вернусь утром. Мегуми на вопрос не отвечает, и Сукуна выдыхает обреченно-сдавленно. Почему-то в груди что-то болезненно царапает рёбра. А Мегуми тут же сдавленный выдох слышит, улавливает и опускается на колени, и целует Сукуну в висок, шепча хрипло: — Я никогда не сбегаю, помнишь? А Сукуна замирает, и привыкшие к темноте глаза начинают улавливать изученные острые сколы бледного лица, такие острые: проведи пальцем — порежешься. И Сукуна знает, Сукуна резался, напарывался на углы скул губами, рассекая глотку до кровавых ошмётков. И Сукуна вдруг осознает, как же он увяз. Как же этот гитарист — Фушигуро Мегуми — в нем пророс. И Сукуна тут же выдыхает удивлённо, но болезненно, не успевая этот выдох сдержать, и шепчет: — Помню.

***

Сукуне вдруг думается, что Мегуми шепчет вовсе не о своем возвращении с утра.

***

Наутро Мегуми действительно возвращается и вместе со своей выспавшейся, свежевыбритой мордой приносит всем кофе. А Юта тут же возмущённо, сонно протягивает: — Сукуна, отпусти меня тоже, я хоть нормально помоюсь, а не буду терпеть эти пять минут в душе студии. Или это привилегии очень искусного гитариста? Тогда я буду стараться больше… Сукуна закатывает глаза, и пока Мегуми отдаёт Нобаре с Ютой кофе на одной подставке, вторую — он делит с Сукуной, и выбора солисту не предоставляет. Передаёт Сукуне в руки кофе. — Там яд? — вдруг спрашивает Сукуна пропитанным концентратом сарказма голосом. — Может быть. И Мегуми вдруг с концом фразы дергает уголки губ так же, как той ночью, когда Мегуми всматривался в лицо Сукуны, лёжа на разложенном диване. Сердце пропускает удар — что за бесполезная херня — и Сукуна делает глоток. Если в стакане все же яд, то он не очень-то удивится. А вкус кофе оседает на языке, и Сукуна удивлённо распахивает глаза. Потому что это именно тот кофе, что всегда пьёт Сукуна, и, блядь, это не какой-нибудь латте или американо, где даже угадывать особенно не нужно, это кофе, который хер достанешь, и Сукуна обошёл тысячу кофеен, в поисках чего-то, что ему понравится. Сукуна прокручивает воспоминания, как пленку в кассете, и добирается до одной из тех ночей, когда они с Мегуми были вдвоём. Когда Мегуми предложил свою помощь с альбомом. Мегуми тогда потянулся к стоящему на столе стакану и отпил. И черт, Сукуна больше не может ни в какой самоконтроль себя облачить, когда вместо привычной, знакомой страсти в жестах Мегуми оказывается забота. Это неизвестное, это что-то пугающее. Потому что Сукуна не знает, как с этой заботой работать. Но Сукуна не может, не может и дальше притворяться, что не видит всех знаков со стороны Мегуми, не замечает, как во всех поцелуях на этой чертовой неделе чувствовалась лишь мягкость, не может забыть и тот поцелуй в висок, осторожный, почти ласковый. И Сукуна дергает уголками губ, и они расплываются в какой-то болезненно-благодарной улыбке: один уголок ползёт вверх, второй — вниз. А Мегуми в улыбку взглядом впечатывается. И замирает. Сукуне даже кажется, что испуганно. И, может, это то же самое, что чувствует Сукуна — страх перед неизвестным? Перед каким-то теплом, что бессознательно отталкиваешь, потому что не знаешь, как с ним быть. Может…

***

А потом Мегуми предлагает свой текст на ту музыку, что они написали вчера.

(Deftones — Sextape)

И Мегуми не даёт его прочесть, просит-приказывает играть сразу, говоря, что подстроится. И ребята начинают играть. И Сукуна, перебирая струны, цепляется взглядом за бледное острое лицо — этот факт уже даже новостью не становится — и ухватывает, как Мегуми придвигается телом к стойке с микрофоном, как запрокидывает голову, как на низких нотах дергается его кадык, как прикрываются глаза и сводятся друг к другу чёрные брови, точно как в те ночи, когда весь Мегуми был только для Сукуны, когда второй эти движения на лице губами отлавливал, сцеловывал, удовлетворенно хрипя. И это завораживает. И Сукуна огромные усилия прикладывает, чтобы не сбиться, и поэтому он в текст даже не вслушивается, просто наслаждается чужим голосом. А потом. Ох. Блядь. Текст-то про секс. И на словах «возьми меня ещё раз» Сукуна нервно сглатывает. А потом себя одёргивает. Их отношения с Мегуми же ограничиваются отсутствием этих самых отношений. Мало ли с кем ещё там был у Фушигуро секс, тем более такой чувственный. И может, Мегуми вообще опирался на какой-то свой старый, но самый охуительный во всей гребанной жизни секс, да, откуда же Сукуне знать, сколько там разов у Мегуми было и какими красками они окрашивались. Что-то многое о себе возомнил, Сукуна. Далеко забрался, а падать-то потом сверху — больно. Сукуна игнорирует зародившееся раздражение, и доигрывает чисто. А потом Нобара, явно охуевшая от текста и голоса Мегуми, что теперь звучал ласково, тягуче и так нежно, тут же выпаливает: — С кем это ты так хорошо потрахался? Ну да, в тактичности Нобара недалеко ушла. А Мегуми, будто только радуясь этой возможности, хмурит брови и совершенно спокойно заявляет: — Да вот, снизошло на прошлой неделе озарение. И Сукуна очень рад, что стоит к ребятам сейчас спиной, потому что глаза у него выкатились ну… из орбит точно. Да. Сукуна нутром ощущает этот полный чертей взгляд на своей спине, который вот-вот и дыру в нем прожжёт. И Сукуна оборачивается. И утыкается глазами в этот выжидающий взгляд. Судорожно сглатывает. И видит, как взгляд Мегуми скользит к кадыку, а следом и чужой кадык ответно дергается, и блядь. Ну блядь же. — В любом случае, отличный текст, мы оставим это? — обращается Юта к Сукуне, как-то немного смущенный всей ситуацией. — Да, мне тоже текст понравился. И исполнение. У Мегуми вообще хорошо получается держать границу и не скатываться в пошлость, — произносит Сукуна спокойным, выверенным голосом, впаиваясь взглядом в сизые глаза напротив. Из уст Мегуми вылетает хриплый смешок. Почему-то Сукуна собой доволен.

***

А потом они выпускают альбом. За пару дней до концерта. Да, рискованно, но по-другому не получилось. Потому что в последнии дни Сукуна в своей приебчивости достигает апогея, раздражая всех ребят до коллективного желания скрутить ему шею. И все доходит до того, что Юта смотрит, сколько лет дадут за непредумышленное убийство. Прямо перед Сукуной гуглит.

***

(Puscifer — Undertaker «Recholder Mix»)

На генеральном прогоне все идёт не так, как нужно. Ну, Сукуна все ещё остаётся гениальным певцом, не лажая всю репетицию, а вот ребята… А Нобара разбивает барабанную палочку об стену, чуть не задевая Сукуну, когда в очередной раз лажает. А Мегуми стискивает челюсть, и от количества напряжения во всем теле во время песен Сукуны — не успевает перестроиться на свои. А Сукуна поёт своего «гробовщика», будто ничего необычного не происходит, будто группа сейчас не трещит по швам. А потом выдаёт совершенно спокойно, без капли язвительности: — Все нормально, если прогон отвратительный, значит концерт будет отличным. Так всегда. И это почему-то успокаивает.

(Marilyn Manson — Solve Coagula)

И Мегуми вдруг так тепло в груди, под рёбрами, от низкого, но спокойного, такого бархатного голоса. И все ребята тоже чуть расслабляются, начинают играть следующую песню. А Мегуми почему-то к хриплому и будто надломленному голосу Сукуны прислушивается. И они давно не оставались с Сукуной вдвоём, потому что альбом, да, и концерт, и ребята, вечно крутящиеся рядом, и Нобара, что не отлипает от Сукуны. Почему-то раздражает, хоть Мегуми и знает, что Нобара в жизни Сукуной не заинтересуется, что это что-то из разряда фантастики. Он для неё всегда останется мудаком-отличным-другом-Сукуной и Боже-он-красивый?-кто-этот-бред-тебе-сказал. Но Мегуми злится не поэтому, Мегуми раздражает другое, он завидует другому — Нобара с Сукуной близка. И да, между ними все ещё язвительные комментарии вроде: «надеюсь, ты сдохнешь к утру» и «когда тебя рожали, сразу сказали, что голос у тебя будет так себе?» или «фу, поешь ты определенно лучше, так что закрой пасть». Но Нобара вдруг смотрит на Сукуну горящими глазами — и сквозь маску ублюдка идёт трещина. И Сукуна смотрит по-дружески тепло, да, все ещё скалится, но глаза его выдают. Обличают то, насколько Сукуна Нобарой дорожит, сколько дерьма они прошли вместе, но все ещё продолжают идти рядом. И Мегуми завидует этому. А потом Сукуна смотрит на Мегуми. И в алых глазах Фушигуро различает что-то болезненное, что-то в радужках на кусочки рвётся, и рвётся, и рвётся. А потом Сукуна заколачивается досками, продолжая петь.

***

Мегуми ощущает, будто только что потерял что-то важное.

***

А вечером, когда ребята ждут пиццу, а музыка гремит из мониторов так, что сейчас отвалятся уши, Мегуми выходит в коридор. А Сукуна выходит следом. Дверь хлопает.

(Marilyn Manson — Broken Needle)

Сукуна молчит, и хищно, выжидающе на Мегуми смотрит, а Мегуми отвечает ему тем же пылом, тем же жаром преисподней в глазах. И Сукуна хватает Мегуми за плечи, и прижимает к стене коридора, и врезается в чужие губы своими. И Мегуми на секунду цепенеет, потому что уже отвык, потому что под веками только образ того разбитого, надломленного взгляда Сукуны, но Сукуна целует его. Голодно. Вязко. Как нуждающийся языком в рот проталкивается, очерчивает небо и встречается с чужим языком, напористым, таким желанным, что Сукуна уже и забыл, что такое возможно, что эти поцелуи — не сон, не иллюзия. И Мегуми отвечает тем же. И вдруг понимает: он по Сукуне соскучился. По всем поцелуям, по жарким касаниям, по язвительным разговорам, по осторожным беседам, обсуждению альбома и музыки в целом, по сну рядом — на полу студии, когда Сукуна как бы случайно оборачивает руки вокруг Мегуми, а сам Мегуми кладет голову на чужую грудь, тоже как бы случайно. И Мегуми хрипит в поцелуй просяще, так, как никогда до этого не хрипел, и вжимается в Сукуну сильнее. А Сукуна вдруг смягчает поцелуй, и из жаркого и пылкого он становится совсем нежным, мягким и тёплым. Сукуне вдруг так тепло, что он позволяет себе всего на секунду, на мгновение подумать, что Мегуми под пальцами, Мегуми на губах — его Мегуми. А потом тягуче отстраняется, и впаивается в сизые глаза, а в них — горечь и мягкость. И это пугает, когда всегда спокойный, стальной Мегуми начинает расходится по швам — это, блядь, чертовски страшно. И Сукуна так не хочет думать, что он приложил руку к этому слому в глазах. Кисть тянется вверх, к острой скуле, и Мегуми к прикосновению льнет и прикрывает глаза. А Сукуна так осторожно, ласково водит большим пальцем. — Блядь, торчите в коридоре сколько хотите, но учитывайте, что мы давно выключили музыку, окей? — кричит из комнаты Нобара. И мгновение заканчивается. А в глазах Мегуми — сталь, вольфрам. И никакого следа слома, чего-то болезненного, никакой капли горечи. Сукуна убирает руку. И уходит в комнату.

***

Сукуна тешит себя мыслью, что Мегуми может показать свой слом только ему.

***

А потом понимает, что та горечь в глазах — дело его рук, губ и пальцев.

***

(Marilyn Manson — Perfume)

Гримерка привычно давит на мозг, пока ребята отсчитывают минуты до выхода. Нобара красит глаза Сукуне, как единственному зрячему, и осматривает ребят. В этот раз все в чёрных кожаных брюках, в заправленных, но расстегнутых рубашках разного кроя, и на самой Нобаре топ-рубашка с объемными прозрачными рукавами. Что-то не так. И Нобара подходит к Мегуми поправить слишком сильно выбившуюся из брюк рубашку и тут же сталкивается с осуждающим, наполненным концентратом злости взглядом Сукуны. Ну, ничего нового. И Нобара лишь бросает Мегуми что-то вроде: «заправь рубашку поглубже»; и подходит к столу забрать повязки. Вновь завязывает глаза лишь Юте, потому что после, ее тут же за запястье ловит Сукуна и с язвительной ухмылкой принимается завязывать барабанщице глаза. Следующий Мегуми. Сукуна ловит самодовольной взгляд сизых глаз, что кричит о том, что, в общем-то Мегуми совершенно не удивлён такой выходке. И Сукуна подходит ближе, и становится сзади, и осторожно завязывает Мегуми глаза, и, как только руки Сукуны становятся свободными, он цепляет кистью челюсть Мегуми и дует на чужие губы — жест почти ребяческий, но пускай — и тут же мягко, почти невесомо их касается. А потом выводит ребят в кулисы, и как только до выхода остаются считанные минуты, а Нобара занята разговором с Ютой, — склоняется к уху Мегуми. И, обжигая ушную раковину дыханием, шепчет бархатно: — Ни о чем не думай, Ме-гу-ми, — нарочито растягивает имя по слогам. — Я хочу, чтобы весь концерт в твоей голове был лишь мой голос. И ребята выходят на сцену.

***

И весь концерт в ушах Мегуми действительно звучит лишь голос Сукуны. Набатом. Шёпотом. Криком. Глухим рыком. Гортанным стоном.

***

Ме-гу-ми.

***

И все имеет свойство заканчиваться, и все то, что началось необыкновенным образом, им же и обязано закончиться. И концерт тоже заканчивается. И Мегуми немного, тоже, заканчивается. И идёт последняя песня.

(She Wants Revenge — It’s Just Begun)

И Мегуми ловит губами воздух, и Мегуми ловит ушами голос Сукуны, и в голове обрывки фраз: «В темной комнате, с нашими тайнами, Думая, что никто не видит, Хотя всё равно все всегда всё знают, Прошепчи мне мягко: «Я твой» И догадаться о ком поёт Сукуна — невъебически сложно же, тут столько вариантов под боком. Ага, да. Конечно же. Мегуми ебал эти собственнические мотивы в каждой песне Сукуны, потому что нихера он не Сукуны, он ничей. Но, если Сукуна поёт про себя, если отдаёт себя в руки Мегуми — бери, только забери, пожалуйста, то… …то Мегуми тоже ебал эти собственнические лейтмотивы. И песня заканчивается, и Сукуна тянет последнее: «Скажи, что у нас всё только начинается…» И Мегуми слышит, как орет толпа, слышит, как дотягивает последние слова Сукуна: почти жалобно, почти просяще. Как только Мегуми уходит в кулисы, все до пиздеца повторяется: он стаскивает повязку с глаз, отдаёт гитару Нобаре, утыкается взглядом в разгоряченного, тяжело дышащего Сукуну, и хватает его за запястье. И ведёт в гримерку, крича ребятам, чтобы они дали им минуту, слыша, как Нобара бросает что-то вроде: «не думала, что вы такие быстрые». И Мегуми захлопывает дверь, стаскивает с Сукуны гитару. Но теперь к отличиям. Теперь Мегуми не вгрызается губами, Мегуми лишь тяжело дышит и смотрит, и смотрит, и сбрасывает с Сукуны наушники ему на шею. — Свое желание собственничества засунь нахуй, я ничей, Сукуна. И: — Мне жаль, что мы никогда не говорили, а просто делали. И, срываясь на крик: — И да, у нас все только начинается. Начнётся, если ты тоже этого хочешь. Алые глаза с каждой фразой распахиваются все сильнее, и Сукуна ощущает, как крошится, как ломается, но самым приятным образом. Но за сломом следует что-то восходящее, за сломом — маленький огонек, но разгорающийся. И Сукуна хрипит: — Мне тоже жаль. И я тоже хочу. И подаётся вперёд, и врезается в Мегуми губами, голодно, но нежно. И Сукуна нуждающийся, нуждающийся в Фушигуро, черт бы его побрал, Мегуми. И Мегуми отвечает тем же напором, и водит руками по челюсти Сукуны, вжимается пальцами в затылок, придвигая к себе ближе, теснее, так, чтобы до конца друг в друга впяться. И минута заканчивается. И Мегуми отстраняется. А Сукуна обхватывает его руками, Сукуна тянет к себе, сжимает в объятиях, кладет свою голову на чужое плечо. И слышит чужой хрип точно в ухо: — Я никогда не сбегаю. И Сукуна шепчет в ответ: — Я помню.