А — значит "аутодафе"

"Странно устроен человек: если перед ним лестница, ему обязательно надо вскарабкаться на самый верх" - Стругацкие "Обитаемый остров";

Фролло постучал в покои цыганки, ничем не выдав себя. Он постарался постучаться так, чтобы Эсмеральда решила, что в дверь стучится служанка. И кажется, что у него это получилось, ведь он услышал спокойное и отнюдь не горделивое разрешение: — Войдите. Он приоткрыл дверь лёгким прикосновением пальцев, и увидел девушку — Эсмеральда смотрела в окно скучающе и безмятежно. Девушка тосковала, не нужно было разбираться в людях, чтобы это понять. После скрипа двери в комнате не прибавилось ни одного звука. Эсмеральда поглядела на дверь через покатое плечико и резко от окна отскочила, прижалась лопатками к стене. Фролло вспомнил, что получил разрешение, но всё же не решился войти, он положил пальцы на свои губы и приоткрыл дверь чуть шире, не сделав и шага. Не нужно получать образование, чтобы понять, почему девушка сменила меланхоличный вид на обостренную осторожность. И эту самую осторожность и чуткость к этой остроте ему и следовало проявить. — Прошу тебя, следуй за мной. Эсмеральда нахмурилась. Весь её вид был настороженным, ногти впились в щели каменной стены. Она не хотела идти. Просьба в устах Фролло — даже такая вежливая и мягкая — подразумевает приказ. Но Фролло не хмурится в ответ, лишь стоит, не делая и шага внутрь, и видит, как она чуть сутулится, вглядываясь в него пристальнее, силясь понять, какого удара ей ждать на этот раз. И, наконец, наносит удар сама: — Я никак не возьму в голову отчего вы стучитесь в дверь собственного дома? Эсмеральда сказала это дерзко, резко, насмешливо и ядовито. Слова пролетели будто бы мимо, ничуть не исказив ни усталого выражения лица судьи, ни искорежив скромного положения тела. — Я лишь прошу, — так же мягко, на пределе своих возможностей, повторил Фролло, — я не хочу, чтобы пришлось использовать верёвку. И эти слова подстегнули Эсмеральду, если не святой водой, то огнём. Она мгновенно отпряла от стены, выпрямив спину — даже этим выказывая своё презрение. Фролло осторожно отошёл от двери, давая девушке возможность выйти из комнаты свободно. Чтобы она и в мыслях не побоялась, что он её тронет. И если бы этот жест стал буквой для Квазимодо, то вне сомнений это была бы литера «П», означающее совсем не богословское , а научное слово «пространство». Печальный судья — судья немногословный. Он сложил ладони в рукава, молчаливо ожидая, когда цыганка, шурша голыми ступнями, выйдет в коридор. И последует за ним. Эсмеральда шла позади, твёрдо и бодро, так и не скажешь, что ей не по себе. Холодный воздух, равно как и теплота высокопоставленного мужчины, были не по душе босоногой цыганке. Но её несбиваемый ритм шага, как и безрассудный поцелуй во время дня Дураков, говорил о её мужестве. — Идти недолго, — судья коротко прервал назревший со стороны спины вопрос. До конца коридора они шли молча. Подойдя к гостиной с камином, он положил ладонь на дверь и украдкой, будто вор или отшельник, посмотрел на цыганку. Но ничего не сказал, может быть, потому что она тут же остановилась и сделала шаг назад. Он опустил взгляд, стыдливее служанки, отшагнул в сторону и толкнул дверь ладонью. Эсмеральду встретил поток тёплого воздуха от камина и... свернувшийся на полу перед ковром знакомый силуэт. — Джали!... — комок вздрогнул от пробуждения, цыганка, забыв обо всём, бросилась в комнату, и Фролло не успел и вдоха сделать, как цыганка уже прижимала к себе вонючее животное, которое болтало кривыми ногами и блеяло, кажется, от радости. Разве может животное вроде козы узнать свою хозяйку и обрадоваться? Фролло осмелел, придирчиво осмотрел комнату на предмет...хоть какого-то дьявольского воздействия, подозрительно прищурив один глаз. У него был конь, который признавал только его руку, но можно ли верить, что Снежок любит его, а не признает исключительно силу своего хозяина? Судье даже на мгновение сделалось жутко. Но всего лишь на мгновение. Закончившееся со спазмом желудка и сердца, свидетельствующее о прощении. По комнате прокатился перезвон женского смеха, и лицо судьи стало выражать... только искреннее удивление. Он посмотрел на Эсмеральду, девушка сидела на ковре перед камином и почёсывала запылившуюся шерсть за ушами и на шее козы. На шее не было ни следа от верёвки, и, словно заметив это, Эсмеральда обратила свой сияющий взгляд на Фролло и заливисто рассмеялась. Фролло физически почувствовал, что выглядит глупцом: его губы уползли вниз, а брови, словно это какая-то пытка, оказавшись на лбу, растянули лицо. Эсмеральда смотрела на него и смеялась. Не над ним. Нет. От счастья. Она поцеловала козу в макушку — не брезгуя, хотя шерсть козы была серой от дорожной пыли. И Фролло не успел на это поморщиться, потому как коза, заметив его, вдруг взъерепенилась, задёргав ногой прямо посреди объятий, желая выпутаться, и едва Эсмеральда выполнила её прихоть, та встала в стойку, выпятив свои рога.       Фролло инстинктивно отшатнулся, задев стойку для свечей, канделябр начал раскачиваться. Судья успел среагировать, схватил рукой подсвечник, не дав ему упасть, но из-за этого сорвались и заходили ходуном свечи. Глухо стукнувшись, они покатились по полу то в одну сторону, то обратно, пока не замерли. Судья растерянно — почти в ужасе глядел на упавшие свечи, его волосы растрепались, взгляд ошалело наблюдал за тем, как еле покачивается на одном месте свеча. И Эсмеральда звонко засмеялась снова. — Хорошо, что они не горели, — её голос и бытовое замечание ввергли судью в состояние смутного понимания происходящего, он не был уверен, сказала ли Эсмеральда это вслух? Неужели она могла говорить с ним с такой простотой? С такой светлой искренностью? Неужели в самом деле она не желала бы, чтобы его просторный дом сгорел в пожаре от одной по неловкости упавшей свечи? Фролло убрал ладонь с груди, пригладил волосы, разгладил сутану, словно ничего не произошло. Его испуганный взгляд стал выражать смятение — теперь он смотрел на цыганку, которая почёсывала бока сердитой козы. — Моя ты хорошая, моя ты смелая, Джали!... Я так скучала по тебе, — нежные и ласковые цыганские причитания, казалось, усмиряли животное, козочка переступила с ноги на ногу, подняла голову, повернув мордочку к хозяйке, и Фролло выпрямился. Он только сейчас понял, что был забит в угол угрожающим жестом — всего лишь жестом — рогов. — Джали! — Эсмеральда звонко ударила ладонью о ладонь, вмиг преобразившись, — а ну-ка встань на голову и иди! Козочка вмиг оперлась о передние ноги, прошлась кругом вокруг Эсмеральды, и чинное лицо Фролло словно покрылось воском. — Это колдовство, — глухо отметил он. — А вот и нет! — бодро возразила Эсмеральда, но возразила шутливо и просто, тут же посмотрев на его выставленный в предупреждающем знаке указательный палец, и вновь залилась смехом. Радуясь отчётливому стуку копыт своей подружки или же прикрытому недоумением выражение ужаса на лице судьи. Фролло неувернно спрятал палец в напряженный кулак. Джали звонко перепрыгнула с передних ног на задние в полной тишине. И начала танцевать, вставая то на одно копыто, то на два задних, то и не касаясь пола вовсе. Глухое эхо перестука копыт поднялось к самому потолку комнаты. Судья, до этого нервозно глядящий на козу, всё-таки убедился, что ничего особенного животное не делает. Была бы воля и сила Дьявола в этом животном, Фролло был бы уже трижды проклят, так ведь? Он был всё ещё не уверен, но уже не так насторожен. В конце концов, Эсмеральда счастлива. Сидит на ковре, хлопает в ладоши в такт козьей пляске. Раз-два-три-четыре... Стук копыт непрерывен, но то и дело вырывает из груди цыганки её золочёный смех. Коза уже не кажется чем-то дьявольским. Она трясёт белой головой с рожками, переступая с ноги на ногу. Клод не заметил, как проникся зрелищем до первых признаков любования. — Кажется, я искупил свою вину перед тобой? — осторожно начал Фролло, сложив ладони за спиной, и цыганка вскинула на него свой нечитаемый взгляд. Он осёкся. Растерянно поднял брови. Наблюдая, как Эсмеральда, осунувшись, подгребла козу в свои круглые объятия и прижала подругу к груди, волосам, шее, позволив животному испачкать своё платье грязной шерстью. Снова. — Так вот оно что... — тихо сказала она, поджав губы в презрительной, хмурой гримаске, и этот неожиданный гнев его поразил, оставив в растерянности. — Рассчитывали, что меня так просто купить?.. Девушка, наступая на собственную юбку, порывалась встать, но с тяжёлой козой на руках это сделать было... тяжеловато. — Нет! — Фролло рефлекторно поднял ладони перед собой. — Нет! Я... Он сделал к ней шаг, и она вскинулась, вдруг твёрдо встав на ноги без всякой трудности, отпрыгнула от него. — Я не хотел задобрить тебя, я... — но она не слышала, она гордо фыркнула, прижав вонючую козу к себе крепче, будто это её дитя. — Я просто... Но она уже шла в сторону своей комнаты. Твёрдой поступью, от каждого шага которой Фролло всё сильнее терялся в словах и всё острее ощущал, что сказать что-то крайне необходимо. — Эсмеральда... — он сделал пару шагов к ней, но остановился. Если она уходит, её не нужно преследовать. Он уже преследовал одну цыганку, и чем всё закончилось? Фролло подошёл к камину и, пересекая ковёр, поморщился. Белая шерсть линяющего животного раздражала взгляд, раздражала ноздри. Взглянув на огонь и проведя ладонью по каминной полке, Клод тяжело вздохнул, печально осунувшись. Всё должно было быть иначе. Они должны были стать ближе. Искренне поговорить. От повисшего непонимания сделалось горько. За спиной раздался шум, судья вздрогнул от волнения: неужели она вернулась, чтобы поговорить? Чтобы выслушать его извинения? Чтобы он встал перед ней на колени, клянясь собственной душой, что он никогда не отнимет у неё козу ради собственной выгоды? О, он может это сделать прямо сейчас. Он резко обернулся, падая ниц — коленями мимо ковра — жёстко ударяясь о холодный камень, и... На всю гостинную взвизгнула служанка. Она отскочила от канделябра, над которым склонилась, пытаясь приладить свечи на место, но выронила их, и теперь смотрела на судью как на беса. Запыхавшийся судья задержал воздух в лёгких, побледнел, зацепившись взглядом за раскачивающуюся на полу свечу. Не зная, как выпутаться из этой ситуации, Фролло резко поднялся, полы и рукава его сутаны вздулись, и он закричал: — Ковёр провонял, — разве это его голос? Преисполненный ярости и гнева, громогласный и ядовитый, но Фролло не остановился, ибо должен продолжать, раз начал, — ковёр должен быть вычищен! Служанка ойкнула сначала тихо, а потом вскрикнула и закричала уже в полную силу, пытаясь наощупь определить, где стена и выход: — Караул! — она сделала шаг вдоль по нащупанной стене. — Бесы! Духи! Нечистые силы! Изыдьте! Служанка крикнула это, наклонившись, в сторону камина, издала визг и побежала прочь, протяжно завывая, как резаная. Вероятно из-за того, что чёрная сутана на фоне разведенного огня, выглядела инферально, служанка так и не поняла, кто перед ней опозорился. Более того, она даже не успела понять, что перед её глазами в принципе произошло. Но можно было не сомневаться — ковёр будет чистым. Фролло не помогало ни чтение, ни разговор с конем, ни распоряжение прислугой. Он пришел к церкви, чтобы поговорить с единственным человеком, к которому судья испытывал вольно или невольно привязанность, но и этот разговор клеился с трудом. Когда у Фролло кончились все буквы для повторения алфавита, горбун хмуро загнул пальцы, пытаясь перечислить последние из озвученных: Э. С. М. Е. Р. А. Мягкая Л. Д. А. — Но слово на букву [А] уже было… — Было? — воспалённый взгляд судьи выразил скучающее недоумение. И смерил Квазимодо рассеянной брезгливостью. — Тогда тебя не затруднит вспомнить ещё одно. Фролло был расстроен, как выразился Квазимодо, сам не свой. Пришлось объяснять, что парижанин, занимающий пост судьи никогда не принадлежит себе. Он принадлежит народу Франции! И мальчишка, напуганный пафосной формулировкой, наконец, согласился с тем, что Фролло выглядит нормально. Те, для кого жестокость - привычное дело, не лукавят наедине с собой. Фролло лукавил. Он обманывал себя надеждами, что цыганке он нравится. Ближе к ночи Клод пришёл к дверям чужой спальни, она ему отчего-то открылась. — Зачем ты меня поцеловала...? — Он хотел выяснить, что тогда было на празднике, но боялся услышать ответ. Может, он стал объектом ее насмешки или особого внимания, именно потому что на деле он ей противен, но... — Разве целуют тех, кто не по нраву? Цыганку удивил его интерес. — Я думала, вы не очень удивитесь поцелую в нос. Разве у вас нет женщины? — и девушка тут же смекнула, — с таким графиком, вы женаты на своей работе. Или церкви. Да и не было во всем доме женской руки. Это видно. Убранство у вас небогатое, судья. Ваша спальня не пестрит серебром и шелком. Богатой можно назвать только библиотеку. Эсмеральда небрежным, почти брезгливым жестом указала в сторону коридора, подбоченив бедро изящным жестом, на который способны лишь хорошенькие девушки, не скованные тканями и телесами. — Но не это главное. И в самой убогой лачуге будет видно прикосновение женской руки. Ваш уют совсем не женский, хоть заставьте его служанками. Отчего в вашем доме пусто? Ваша жена умерла? — Я никогда не был женат. — Это чувствуется, но… скажите-ка... — Взгляд цыганки стал лукавым, влажным. — У вас разве не было женщины? То есть... — она тут же сбилась и покраснела, — неужели вы никогда не целовались? Фролло вспыхнул, и в его глазах затаился ужас. — Я не… — и гордость накрыла его безумную ярость ледяным куполом, зажала холодной ладонью тонкие губы. Фролло замолчал. — Я целовал сам лишь однажды, и мой язык едва ли поворачивается, чтобы назвать это поцелуем. Это не был поцелуй, ибо поцелуй — поступок, продиктованный чувством, и деяние, имеющее мало общего с яростью, насилием, обидой. Поцелуй несёт нежность, он не должен быть осквернён чем-то помимо желания его оставить. Где нет желания его оставить — там нет поцелуя. Там есть сожаление. Но там нет любви. Там есть нарушение чужой границы и желание приблизиться, но там нет поцелуя. — Я целовал сам, ибо девушка ждала этого от меня и ставила мне в упрёк мою неторопливость. Я не хотел целовать её, но, каюсь, поцеловал, — судья чуть нахмурился. Взгляд его застекленел. — Так вы всё-таки целованы, ваша честь. — Лицо Фролло исказила гримаса отвращения. Но его спокойствию могли бы позавидовать колонны дворца правосудия. — Я был молод. Она была красива. Но я не испытывал ничего, кроме туманных ожиданий, я надеялся жениться, но… Когда она высказала обиду от того, что я не поцеловал её в кустах, я пришёл к ней в дом, поцеловал её практически с порога. И… — Кааак? Мужчина поцеловал женщину и ничего не почувствовал? — Я нахожу женщин привлекательными. Но не бросаюсь на первую встречную. — О, я заметила! — Позволь мне кончить. Цыганка только презрительно фыркнула. — Я ничего не почувствовал. Когда она стала целовать меня, я понял, что испытываю отвращение. Я ушёл в ту же секунду, я разорвал с ней общение, ибо она осудила меня. Поцелуи это не про долг, поцелуи это не про обязательства. Поцелуи должны идти от сильного чувства. Поцелуй нельзя отнять. Нельзя насильно вручить. Нельзя вырвать. Это дар. Настоящий поцелуй нельзя… Судья смолк. И поднял недоверчивый взгляд прямо на цыганку, он вспомнил, с кем и о чём говорил. Ему захотелось… просто прикоснуться губами к её умному лбу. К векам, прикрывающим понимающие глаза. Но он досадливо опустил глаза, ибо понимал: стоит ему прикоснуться, понимание в её взгляде обратится в презрение. Сквозь это горькое отвращение к поцелуям едва ли удастся пробиться, но у Эсмеральды получилось. — А что для вас по-настоящему? — судья в непонимании поднял на неё взгляд: ведь он всё рассказал. — С языком? И Фролло закрылся, захлопнулся. Лицо его чуть вытянулось, глаза округлились и взгляд растворился. От закрылся крепче колодок и тяжелее захлопнувшихся железных ставней. Вмиг охладев, он посмотрел на неё. Как смеет эта девчонка говорить о прелюбодеянии с таким любопытством и участием? Как она смеет смотреть на него ТАК надменно? Фролло горько усмехнулся, вновь опустив глаза и плечи. Вновь открывшись. Оставаясь в плену оков и за засовами стен. — О, девушка, - он кротко усмехнулся. Поднял чуть смеющийся взгляд, — настоящим может быть и поцелуй в краешек брови. Коснувшись языком этих слов, он невесомо провёл взглядом по уголку брови цыганки. И, вновь горько усмехнувшись, он опустил печальный и рассеянный взгляд. Воцарилось молчание. И Фролло вновь тихо усмехнулся. Чувствуя, как Эсмеральда покрылась воском и холодностью статуй. — Что ж… ты поцеловала меня не потому что хотела меня поцеловать. Ты хотела смутить меня. Неужели я тебе не нравлюсь? Он увидел, что её лицо исказила гримаса отвращения. Само допущение нежного чувства к нему убивало её.

***

Ближе к утру Эсмеральда поняла, что начинает замерзать. Не спасало от ощущения даже пуховое пафосное одеяло, под которое цыганка залезала с брезгливостью к предметам роскоши, ни ей, ни ее друзьям недоступным. Впрочем, благодаря этому странному опыту пребывания в доме горожанина, теперь она осознавала пропасть между тем, кому подают монету, и тем, кто ее подает. К обеденному часу Эсмеральда гневно покинула уютное гнездо и с озадаченностью обнаружила, что в коридоре еще холоднее. — Почему в доме так холодно? Это же дом, а не площадь! Да бездомным теплее!, — закричала она. Ответила Эсмеральде служанка. Что так-де распорядился хозяин. К его приходу дом должен остыть. Эсмеральда, прежде сморщившая носик в озадаченном выражении, вдруг сменила его на гневную ярость. Цыганка хлопнула дверью и заползла под одеяло.       Как только солнце начало клониться к домам, в дверь постучали. Цыганка тут же вскочила с кровати и крикнула: «И ДУМАТЬ НЕ СМЕЙТЕ, ЧТО Я ПОЙДУ К ВАМ В ПОСТЕЛЬ! Вздумали взять меня тем, что с вами будет теплее, чем в остывших покоях?! Да я лучше голую сырую землю обнимать стану, чем вас!», но по ту сторону двери раздался голос Жюли. Эсмеральда открыла служанке и с удивлением обнаружила в руках девушки шубу. «Ах, милая моя Жюли! Одна ты в этом доме заботишься обо мне!», Эсмеральда расцеловала служанку, которая терпеливо снесла (пусть и поморщилась) все три поцелуя в обе щеки. И все же Эсмеральде пришлось выслушать неприятную новость: шубу прислал судья, он извиняется за неудобства и что-то там еще, Эсмеральда не очень слушала, не могла взять в толк, к чему остужать теплый дом к своему приезду? Вся мысль вилась вокруг этой песцовой шкуры в ее руках. Вместо любезностей и благодарности судье Эсмеральда кисло и зло пошутила, что у судьи, должно быть, совсем мало денег, и надо ждать, что скоро он распустит слуг и продаст каждую дорогую вазу и золотые блюда. Служанка вежливо ответила, что в доме нет дорогих ваз и золотых блюд. И Эсмеральде, озадаченной сильнее, чем уязвленной, пришлось сказать «значит, нечего продавать?» и скрылась в комнате. С шубой было теплее. Ей было невдомек, что происходит, но она и не старалась понять, а очень скоро заснула. Зима в Париже была в этот год теплой. Бесснежной. Клод Фролло потушил камин в своем кабинете еще утром. Его пальцы рук замерзли и мешали ему писать, его пальцы ног замерзли, напоминая о причине наказания: цыганке, которая не любит его. Он желал вернуться в свой дом, но своим мог признать только дом, лишенный тепла. Ему не хотелось ощущать тепла — оно казалось ложью, ему не хотелось видеть теплых оттенков — оно казалось невыполненным обещанием. Его не любят. Его не пытаются полюбить. Его уважают из-за страха и денег, абсолютно каждый имеет предубеждение на его счет. Хотелось прекратить быть собой, сорвать с себя уже не только сутану, но и собственное, рано постаревшее, лицо. Его волосы рано стали седыми: от всех ужасов, которые только может скрыть юстиция от добрых граждан и совершить человек. Он и не думал, что тепло человеку пристало искать. Он сам искал только тюрьмы, забвения и холода. А потому остудил дом. И когда пришел в него, сел у холодного камина, не стал есть теплого ужина и пить горячительного вина. Он снял наплечники и теплый балахон. И, едва почувствовал, что замерз, впился ногтями в худые колени, чтобы ненароком не попытаться согреться, оторвав ступни от ледяного пола и сомкнув их между собой ради хоть какого-то ускользающего тепла. Клод Фролло отправился в постель, как только понял, что потерял к холоду всякую чувствительность. Монах умерщвляет плоть, чтобы дух приблизился к Богу. В ночи, выслушав горячую просьбу Жюли вернуть тепло, судья на это холодно согласился. Уже через пару часов в спальнях стало теплее, а к утру согрелся весь дом.

***

Бубен бил в такт шлепкам голых пяток об каменный пол. Вместе со звоном фальшивых монет, развешанных на юбке. Вместе с позвякиванием браслетов на руках и ногах. Почему она ответила ему? Почему согласилась отужинать вместе? Почему не бежит больше, как от огня? Слушает его? Отвечает сдержанно и не очень? Кусает губы, смотрит в глаза? Пришла с бубном и сказала, что хочет станцевать? Фролло боялся спросить, не понимал, не мог догадаться и боялся услышать молчание на свой вопрос. Она, кажется, поняла его молчание без слов: — Я хотела отблагодарить вас. Вы, может, и самый гнусный человек во всем Париже, но вы воссоединили меня с самым дорогим существом на всей земле. Было бы глупо не понять, как сложно вам было на это решиться. Послушать свое зачерствевшее сердце и не угрожать мне… Вдруг Эсмеральда замолчала, будто не захотела подкидывать судье идей. Выдернула руку, вдарив в бубен еще раз. Вздернула бровки в удивленном и отстраненном выражении, когда судья растерянно сказал: — Спасибо. Но в этот раз гордая цыганка, вскинув волосы, не ответила, продолжая свой демонический танец от бедра до удара бубном по внутренней части запястья. До тех пор, пока удары пятками по полу не стали замедляться наравне с сердцебиением судьи, и когда цыганка твёрдо встала, последний раз топнув ножкой, замерев, Клод Фролло почувствовал, что и его сердце остановилось.

***

Архидьякон спокойно зажигал свечи перед вечерней молитвой, когда скрипнула тяжёлая дверь и в келью ворвался судья. Ошалелый взгляд, успокоенный видом священника, говорил только одно — Фролло его искал. — Что случилось, сын мой? — и после этих слов судья, этот человек-камень, человек, который был сродне сошедшей с Нотр-Дама статуи, пал на колени, закрыл лицо ладонями, шумно втянул воздух носом и сгорбился подобно горгульям на крыше. — Сын мой?... Архидьякон положил ладони на широкие плечи, но добился от судьи только тихого шёпота: — Вы правы, вы правы, я грешен, вы правы, Бог свидетель, я грешен... — Что случилось, сын мой? Что ты сделал? — Ничего... — и Клод Фролло устало опустил руки, осев на полу и безжизненно глядя вникуда. Что-то необъяснимое не давало ему покоя, будоражило, из-за чего судья выглядел лихорадочным. — Вы выглядите несчастным. И эта простая фраза выбила из судьи надломленный смешок. Он закрыл глаза, рвано улыбнувшись. — Никакая она не ведьма... вот что. Цыганка. Дело в ней? Брови архидьякона чуть взволновали лоб. Маленькие глазки заблестели. — Сын мой, пойдёмте туда, где нас не услышат посторонние, — священник подбочинился, помогая судье встать, — пойдёмте-пойдёмте. Судья не сопротивлялся, шёл словно на поводке, ему было всё равно, куда идти и какое впечатление он может сейчас произвести на случайного прихожанина. Но в этот вечер на удачу Собор был пуст, архидьякон не хотел проверять удачу, поэтому завёл судью в комнатку, в которой обычно отдыхал сам, усадил его на ветхую лавку и присел рядом, продолжая придерживать мужчину за плечо. Судья не судья, а священник видел во Фролло запутавшегося человека. И этот человек был глубоко несчастен. И Бог, наконец, указал его душе на это, душа поняла это, и наконец это понял и сам Фролло. — Что вы сделали с Эсмеральдой? — архидьякон заглянул Фролло в лицо, и судья испуганно посмотрел на священника, его лицо побледнело, пальцы, закрывавшие лицо, сползли на губы, опустились на шею и застыли, постепенно всё сильнее сжимая плотное кольцо вокруг горла, словно пытаясь задушить себя, лишь бы удержать в горле страшные — судя по выражению лица судьи — слова. Как будто он её убил. Но священник не торопился с предположениями, лишь мягко погладил человека по плечу. — Ну же, Клод... И Фролло моргнул, его лицо смягчилось, глаза упёрлись в пол. — Я... — его голос звучал так хрипло, что архидьякону пришлось прищуриться и вслушаться в то, что он говорит, с тройным усердием, — она приходит ко мне во сне. Каждый день. Каждый раз, стоит мне задремать, я слышу её осуждающий голос. Я устал, святой отец. Она ненавидит меня, а я... а я... Судья не мог дышать, его слова упирались в запрет его горла на вдох, его пальцы впились в собственное горло, побледнев вместе с лицом. Архидьякон с осторожностью отнял пальцы судьи от воротника, взял их в свои ладони по-отечески давая мужчине ту отеческую поддержку, которая ему была сейчас необходима, чтобы мужественно признаться в своём грехе. — Я люблю её, — это было не совсем то, что архидьякон ожидал услышать. Сокрушённый взгляд, разрушенно глядящий вникуда. Осунувшийся вид. Клод Фролло сейчас выглядел не на свой, но на достопочтенный возраст, морщины его углубились, воспалённый взгляд был пуст. Архидьякон недоверчиво молчал. — Хорошо, — тем не менее он мягко согласился. Любит. Пусть так. Пусть думает, что хочет. Но выяснить, что это "люблю" значит — совсем другое дело. — Чего ты от неё хочешь, Клод? — и эти вкрадчивые слова архидьякона вновь что-то в судье пробили и выковыряли. Его уголки губ и глаз задрожали. Кадык заходил ходуном, словно от громкого смеха, но Фролло не проронил и звука. Судья вдруг заплакал, уткнулся в свои ладони, сгорбился и зарыдал, как дитя. И архидьякону стало страшно. Через сбивчивые объяснения архидьякон разобрал только что-то про намерение добиться её расположения, а, значит, его — расположения — ещё не было; стремление стать ровней, жить вместе и обязательно по согласию, а значит, его — согласия — ещё не было. Клод Фролло был одержим. Он хотел любви, хотел любить и быть любимым. Он чтил заповеди, не распускал руки, не истязал девушку, проявлял, как оказалось, лучшие из качеств. Шёл навстречу. Пытался стать лучше. Хотел быть достойным её. Исполнял любой каприз. Шёл на поводу слепой надежды, ударяясь лбом в реальность, пока, наконец, не разбил голову в кровь. Он хотел правильных вещей, он хотел быть хорошим мужем. Хотел, чтобы она его выбрала. Только вот девушка его никак не выбирала, и священник, поглаживая судью по спине, дослушал его и спросил: — Она не любит тебя, сын мой? — и редкие хрипы прекратились. — Нет, - хриплый и тяжёлый ответ. Спокойный, как движение лезвия цирюльника по щеке. Как удар ещё пока не изобретённой гильотины. — И ей не нравится заточение? — Не нравится, — спокойно согласился Фролло. Архидьякон закивал, отчего-то помолчав. — Вам непременно следует её отпустить. И затравленный взгляд судьи, поднятый на святого отца, отражал безумное недоверие расплаканного ребёнка. — Вам следует её отпустить, Клод, - повторил архидьякон.

***

Фролло, сидящий на холодных и равнодушных камнях собора, вдруг понял, кем он был для Эсмеральды. Под взглядом тысяч глаз каменных статуй королей он вдруг понял, какими глазами смотрела на него Она. Для неё он был чудовищем, настоящим чудовищем, которое не щадило, а уничтожало. Насильно заточившим её чудовищем, изводящим её из-за непонятных требований. Чудовищем, которым он никогда не хотел быть для неё. Чудовищем, которым когда-то для него был другой человек. Архидьякон Собора Парижской Богоматери манипулировал им, заставлял поступать вопреки собственной воле, вёл свою игру, и Клод Фролло, питающий презрение к этому человеку, вдруг осознал, что то же самое чувствует к нему и Она. От любви ли к ней он поступал, от заботы ли, от желания стать близким, она не желала его приближения, и даже её шаг в его сторону был в отместку, звучал пощёчиной, бил пальцами по носу. Он бежал за ней, она убегала от него. Он ждал её, она не желала выходить. Он пытался заботиться о ней, но лишь заковывал и не давал... нет, не просто свободы. Он не давал страху уйти. Она ненавидит его. Ненавидит даже не потому что он ненавидит цыган. Она ненавидит его за то, что своей любовью он наносит ей удары словно плетью. И она платит ему тем же. Besos para golpes. Поцелуи за удары. В их случае - golpes para besos. Он устал. Он устал целовать. Он устал не целовать. Он устал. Так устал. И что самое ужасное... Он действительно был для неё чудовищем. Он совершал насилие. Он одержим. Это проклятье, но сама Эсмеральда не ведьма. Она испуганная девочка, а он, человек так безнадёжно влюблённый в неё, как поэт в Луну, может только смотреть и обращаться в её глазах в палача. Она никогда его не простит. Он не может изменить её отношения к себе. Он не может отменить нанесённого им ущерба. Он не сможет доказать, что любит её, как не сможет доказать, что Эсмеральда околдовала его - ибо нет этих доказательств. Она напуганная девочка, которая пытается спастись и не собирается идти к нему навстречу. Она не станет мириться со своим положением. Она в ярости. Она гордая. Она неприступная. Она недоступная. Не как крепость - крепость можно взять силой. Эсмеральда - это далёкая звезда. Кажется, что к ней можно протянуть руку и схватить. Кажется, что можно опустить ладони в лужу, где она отражается, и прижать к своей груди. Но вода утекает сквозь пальцы. В ладонях остаётся лишь воздух. Эсмеральда никогда не была на расстоянии вытянутой руки. И чем ближе она — тем дальше находится. Она светит, но светит лишь для себя. Спустя час он предпринял попытку поговорить. Скорее даже посидеть подле нее. Эсмеральда восприняла это как грубость и причуду, но снисходительно позволила ему понаблюдать из кресла за тем, с какой с радостью наслаждалась игрой с Джали на ковре в гостиной. — Amor tussisque non celantur… — прошептал судья. — Что? — цыганка сверкнула прищуром, обернувшись из-за плеча. — Ничего. Всего лишь латынь, — он опустился из кресла на пол, сутана коснулась красной юбки. — Выражающая моё сожаление. Цыганка посмотрела на судью очень внимательно. — Я слышала, что это колдовской язык, — он взял её за руку, но она вытащила её. — Вот как? — пусто произнес Фролло.

Они молчали. — Я хотел поговорить с тобой. Ответить на твои вопросы, если угодно, — Фролло чуть кивнул, будто оказывая любезность. — Мне всё ясно и без ваших ответов. — Нет! - Фролло нахмурился. — Квазимодо, мой приёмный сын. Я хотел, чтобы ты знала и не относилась ко мне предвзято. Тогда, на площади, я воспитывал его. Я пытался дать ему понять, что злая толпа может оказаться к нему неблагосклонной и я не всегда смогу оказаться рядом! Но Эсмеральда совсем не слушала. Пока вкрадчивый голос судьи, скрывая смятение, постепенно обличал ранимую и неуверенную натуру судьи, Эсмеральда смотрела мимо его пальцев на его груди и сквозь трогательное выражение его лица. Вдруг она посмотрела ему прямо в глаза. — Я голодна. И Фролло подавленно поджал губы.

***

На следующее же утро он ее отпустил.