А — значит "аутодафе"

Печальная цыганка — хуже яда и хуже смерти. Фролло знал, что он не может... использовать нежную привязанность Эсмеральды к козе ради собственной выгоды, ради глупых преференций. Он не может. Он не может ядовито подать к обеду жаркое из козлятины, он не может притащить козу к двери Эсмеральды за верёвку на шее. Он знает, что Эсмеральда будет убита горем, станет ненавидеть его. Потому что коза ей дорога. Но какой в этом толк, если она всё равно считает его недостойным? Как можно всё исправить, если не исправиться? Мало покаяться в грехе, важно его впредь не совершать, но свершенное нельзя отменить, нельзя забыть, нельзя оставить в прошлом. Твой грех навсегда тянется за тобой распластанным гниющим трупом добычи. Клод Фролло решил исправить свою вчерашнюю ошибку, хотя как можно воротить прошлое и провернуть муку через мельницу так, чтобы вышла пшеница? Ему не стоило приходить к пасынку в поздний вечерний час. Стоило бы приходить лишь каждое утро. И более не мелькать перед глазами. Тем более не стоило показывать, что ему, Клоду Фролло, стыдно за произошедшее несколько часов назад перед каким-то там звонарём, пусть и Собора Парижской Богоматери! Посему, усилием воли поборов желание заявиться к пасынку в поздний час вновь и тем самым оттянув момент встречи, судья прокрался в башню собора в привычное для них утреннее, рассветное время. Он прислушался. Поднял подол мантии. Затаил дыхание. Рассвет уже наступил. Должно быть, мальчик как раз любовался солнцем через щель, до которой никому не было дела, кроме несчастного уродца. О чем думал маленький звонарь? Зачем разглядывал прихожан и горожан разных мастей и сортов? Представлялись ли ему парижане маленькими статуэтками, годящимися только для спектакля? Пытался ли Квазимодо воспроизвести разговоры, которые наблюдал ежедневно, с помощью фигурок из дерева? Квазимодо был тих, лишь шагал из стороны в сторону своим переступающим тяжёлым шагом. И Фролло не стал церемониться, натянув на лицо маску непроницаемой благодетели. — Доброе утро, — он чинно проплыл внутрь помещения и лишь краем глаз заметил, как отшатнулся от него горбун. Фролло подумал бы, что ему показалось, но, если глаза обмануть могли, то ушам судья не довериться не мог: звонарь подпрыгнул, едва его завидев, к стене, как дикий зверь или уличная кошка, боящаяся собственной тени. — Ну что, Квазимодо, ты вспомнил хоть одно слово на Э? — Фролло не был намерен хоть что-то замечать, он поставил корзину на стол и всмотрелся в фигурки горожан, которых со временем становилось всё больше. — Да, хозяин, — ровно, неестественно ровно ответил горбун. Судья предпочел не замечать и этого. Он с любопытством ребенка разглядывал творения рук его пасынка. Среди деревянных фигурок горожан и зданий появилось даже подобие торговой лавки с фруктами, только вот была она ещё не проклеена и не прокрашена, привлекала глаз только едва сформированной, но всё ещё хаотичной грудой наструганных дощечек. Фролло любовался проделанной работой и её зачатками. Фролло чувствовал надвигающуюся весну, его сердце пело — этим утром он будто бы забыл обо всех печалях и горестях своего высокого положения и тяжести своей ноши. Он делает то, что должен, разве это грех? В этот раз, как и в прошлый, судья пришёл без книги. Но, по затянувшемуся ответу, понял, что от него ждёт горбун. — Э, — чинно произнёс он, аккуратно дотронувшись до бруска дерева, которому звонарь только насечками прикинул образ. Широкоплечий мужчина или беременная женщина? — Эсмеральда, — пальцы судьи вмиг замерли. Он невидящим взглядом глядел на поделки из дерева и молчал. У горбуна во рту пересохло от напряжения, он сглотнул, и с видом попрошайки сделал шаг в сторону, чтобы заглянуть в лицо судьи. И отшатнулся, потому что на лице Клода Фролло ярким пламенем геены огненной горели его расширенные от охватившего его огня злобы белки глаз. Сцепив зубы, подобно твари, схватившей невинных и не желающей ослабить хватку, судья Клод Фролло зарычал, зарычал всем естеством и вскинулся, ударил по столу, и шаперон с огненной лентой, горящие на столе свечи, бутыль с вином в корзине — всё это полетело на пол. Второй удар, и фигурки жалобно застучали, упав на стол, как верноподданные на колени. Но рычащий, стенающий Фролло, чьи пряди волос упали ему на брови, а тень, зловеще отброшенная утренним солнцем, пригвоздила, забила, вжала бедного Квазимодо в угол. Мальчик закрыл рот широкой рукой, боясь задышать. Его глаза были широко распахнуты, и всё, что он мог видеть — как бьётся в агонии сам судья и его злоба. Горечь, с каждым ударом судья становился слабее из-за охватывающей его душу горечи, нестерпимой, как оскомина от кислых яблок или недозревшего винограда. Судья поморщился, вконец обессиленный, уткнулся ладонями в стол. Склонился над лежащими навзничь конюхом и пастушкой. Ему стало вдруг до омерзения противно за самого себя. Судья сделал вдох, сделал выдох, взял, наконец, себя в руки, посмотрел на стол, приглядевшись к узору прожилок. Дерево удивляло искаженной прямотой своих линий. Судья сконцентрировался на ощущении твердого пола и своей гордыни, прикрыл глаза, выпрямил осанку, пригладил выбившиеся пряди ото лба к макушке. И посмотрел за плечо на притихшего, словно исчезнувшего из комнаты, Квазимодо. Вытянулся в растерянном удивлении. Пришёл в себя окончательно, даже не задумавшись о том, почему так ярко, так бурно отреагировал всего лишь на имя. Женское имя. Имя цыганки, которая выпивает все соки из его грешного тела, не прикасаясь, что иронично до боли в уголках глаз, даже не прикасаясь, именно что не прикасаясь к нему... Девчонка несчастна и не любит его, он ей противен, и его надежда не может тешиться вечно, он не может вечность провести, надеясь и веря в то, чего быть... — Встань, Квази-модо, прошу тебя, — голос всё ещё сбитый, звучал тяжело и хрипловато. Горбун, боясь ослушаться, всё же и пальцем не пошевельнул. Все его мышцы, напряжённые до предела, не давали мальчику сделать даже вдох, и Фролло вкрадчиво повторил свою просьбу, — встань, Квазимодо, прошу, прости меня... Тихо и нелепо вставив своё извинение, Фролло постарался исправить и без того испытывающее нужду в исправлении положение дел. Он сорвался, сорвался из-за мелочи, хвала Господу, пусть говорить так и грешно, что сорвался он перед своим пасынком, а вовсе не перед солдатами, архидьяконом или, прости Господи, королём. О, если бы он вдруг заметал гром и искры при едином упоминании имени Эсмеральды внутри Собора... или перед его дверьми — его по меньшей мере сочли бы безумцем. Судья так и видел, как архидьякон кладёт ладонь на его спину и просит покаяться, отпустив Эсмеральду на волю. О, хвала Господу, Фролло сорвался не на святого отца и не прилюдно!... Фролло судорожно благодарил Бога и подрагивающими от мелкой дрожи руками расставлял фигурки так, как они стояли до вспышки его беспричинной ярости, взглянул на модель собора и колотящимися от судороги пальцами поставил на неё фигурку звонаря, так, как она стояли всегда. Вновь опустил ладони на стол, обнаружив под собой такую надёжную опору. Звонарь, почувствовав, что буря миновала, сделал вдох и, протирая горбом стену, отодвинулся проверить, действительно ли это так. Скорбное, напуганное лицо судьи шокировало его, но всё же мальчик понял, что продолжать буянить вновь хозяин не станет. Посему горбун опасливо подошёл к столу чуть ближе и поднял с пола, минуя шаперон, опрокинутый табурет. Судья рассматривал деревянные поделки, его лицо казалось звонарю в этот момент умиротворённым, блаженным, открытым, пусть и озадаченным. Что ж, горбун и сам был озадачен произошедшим и, как бывало часто, решил закрыть глаза на то, что он видел, притвориться и поверить, что ничего не произошло. Мальчик, казалось, начинал потихоньку адаптироваться к тому, чего в его жизни до этой поры не бывало: истерикам, крикам, абсурдным поступкам (хотя само слово «абсурд» ещё не придумано никем на всей земле), юный Квазимодо объяснял самому себе это просто — судья стал нуждаться в заботе, которую прежде он оказывал горбуну. Это пугало, но казалось и закономерным. Горожане снаружи стареют, вот постарел и его отец. — Квази-модо... — голос Фролло зазвучал спокойно с долей поразившего его самого удивления, судья обернулся и через плечо посмотрел на пасынка, — скажи мне, мой мальчик, почему у тебя есть фигурки конюха, мельника, поварихи, торговки редисом, но нет... нет меня? Против воли испытал он щемящее чувство, словно животное, у которого в расселине пня застряла лапа. И вырвать это чувство из груди Клод не мог. Как не мог более сопротивляться ему. Обессиленный после вспышки яростного гнева, теперь судья лишь тоскливо молчал. Он даже не ждал ответа и потому удивленно приподнял растерянные глаза, когда горбун ответил, пусть и сделал это с запинкой. — Я... никогда не думал об этом, хозяин. И этот ответ странным образом вынул из Фролло всю душу. Полоснул по горячим углям кипятком. Как ножом по горлу во время бритья. Но лицо судьи оставалось спокойным, бесстрастным, тоскливо молчащим, но ни один мускул не дрогнул на усталом лице. — Почему же ты не думал об этом, мой мальчик? — сухой безрадостный и беззлобный голос судьи пробудил в Квазимодо странное возбуждение: он весь подобрался, насупился, сосредоточился, словно перед прыжком до самых колоколов, чтобы потянуть всем весом за веревку, и они бы зазвенели, зазвенели, зазвенели... на весь Париж. — Я хотел бы пообщаться со всеми этими людьми, а с вами... я и без того общаюсь много, хозяин. А вас я поставил на книжную полку. Мальчик вдруг храбро вздёрнул подбородком, довольный своим логичным ответом. Но вот лицо судьи вдруг вытянулось в мину, печальнее которой не придумаешь. Меланхолично прикрытые глаза, рот, исказившийся в удивлении, впалые щеки. Клод Фролло и не подумал взглянуть на полку с чашками, на которой теперь стояла его возвышающаяся над комнатой деревянная копия. Глаза судьи остались неподвижны и пусты. Лицо судьи сползло к шее, будто обрызганная или облитая водой простыня. Пустым взглядом, без укора Клод обвёл лицо пасынка, чтобы уловить что-то, и уловил. — Ты не желаешь общения со мной, оно причиняет тебе не больше радости, чем твоё одиночество, — и горбун, чьё лицо вмиг опустело, был вынужден кивнуть. Фролло не стал истязать смущённое сердце пасынка очередной гримасой неудовольствия, лишь покорно принял это. Поднял с дощатого пола свой шаперон, отряхнул усталым движением кисти, воссел на табурет и положил головной убор, обрамляя его лентой, на свои колени. Сгорбился над шапероном, как над ласково сопящей тварью, огладил пальцами и выпрямил спину в гордом выражении. — Давай продолжим, Квази-модо, — язык судьи вновь, сладко коснувшись нижних зубов, разделил имя пасынка надвое, словно переломленную свечу. Ленным приглашающим жестом он предлагал приступить к прерванному обеду. Вино, правда, было разбито, но в корзине остался кусок сыра и хлеб. О, Фролло молил Пречистую Деву о том, что его ярость расцвела и стихла лишь на глазах этого нелюбимого всеми звонаря. Судья вернёт ему долг, искупив страдания, послав в колокольню корзину с провизией на день вперёд. А сейчас нужно было помнить долг. И честь, и достоинство. Судья внимательно наклонил голову и с теплой, ласковейшей усмешкой в уголках глаз произнёс новую букву. — А. У горбуна перехватило дух, он, наконец, оставил позади страх вновь оказаться в шумном эпицентре чужой невыносимой боли, расслабился и поднял вверх указательный палец. — Ангелы, — нашёлся с благостным ответом Квазимодо, и судья удостоил его довольной улыбкой. С поднятым к потолку пальцем горбун более всего напоминал сейчас Клоду ангела из книг, которые он приносил своему пасынку. В груди от этого наивного копирования реальности у судьи защемило. Что он заставил пережить этого в сущности ребенка? Ужас кары господней… — М, — Фролло не смог сдержать горечи, но этот совершенно личный и оттого непроизвольный отзвук нашел своего слушателя, сложившего ладони вместе. — Молитва, — вновь Квазимодо не подвёл своего наставника и учителя, подбив его как птицу. Следующая буква вырвалась из судьи столь же бездумно, но в этот раз в самом деле с намерением услышать «слово». — С, — но в глазах горбуна отразилось замешательство. Он с сомнением вдруг зачесал рыжую бровь, надвинутую на самый глаз, и вдруг вздёрнул ей, вероятно, наконец, додумавшись. — Семь смертных грехов, — Квазимодо неуверенно замолчал. Будто ждал взбучки за попытку уклониться от ответа. «Семь» и даже «смертных» мало походили на библейское слово, которому его так терпеливо учил отец. Гнева не было. Не было и осуждения. Горбуну пришлось под собраться, так, на всякий случай, ведь случай уже научил его тому, что судья может лишь выглядеть спокойным, а затем взорваться, как Содом и Гоморра. Судья молчал. Судья поправил шаперон на своих коленях, красная лента так и норовила упасть на пол — нравится же ей влачиться по земле, а не трепетать под ветром! Молчание, это каменное молчание, даже горгульи были болтливее этих мгновений, было прервано расчётливым, осторожным и оттого опасным голосом судьи. — Что значит это выражение, мой мальчик? — горбун и не знал, что может испугаться сильнее, чем когда судья пытался всё размозжить своими кулаками... Взгляд Квазимодо замер на ладонях судьи, и он поспешил отвести свой взгляд в сторону — он заметил, как дрожали после ударов о стол не привыкшие к дракам пальцы. Как мелко подрагивали кисти, привыкшие угрожать тяжелым мечом, но не наносить беззащитные удары. Он заметил борозду, оставленную на коже пальца отца, где прежде поблескивало и раздражало взгляд и кожу во время поглаживания по волосам кольцо, и отвел взгляд в попытке то ли укрыться, то ли обнаружить пропажу из жалости и наивного желания «вернуть всё, как было». Судья, погруженный в свой покой, ждал, и горбун, боясь этот покой пошатнуть, придал своему лицу задумчивое выражение лица, будто он никак не может вспомнить, что же значит то, что он сказал. — Ну же, Квазимодо, — доселе не поднявший на пасынка взгляда, наконец, Фролло обратился к нему напрямую, прожигая своим ожиданием, как свинью прожигают калёным железом, чтобы оставить клеймо. Но судья... судья в сущности не клеймил его, лишь ждал, когда, наконец, свинья соизволит вылезти из убежища и поесть помоев из своей чарки. — Я не могу вспомнить, хозяин, и боюсь ошибиться, — с опасливой застенчивостью, такой искренней при всей глупости сказанного, произнёс звонарь. И Фролло оставалось лишь вздохнуть. Он наклонился, и горбун дёрнулся, успокоившись лишь когда ладонь судьи накрыла его предплечье в прощающем сдержанном жесте. Квазимодо задышал, наблюдая за странными переменами в своём хозяине, снедаемом какой-то непередаваемой тоской. — Семь смертных грехов, мой мальчик, — судья встал с табурета, прошёл к каменному пролому в стене, воздал голову к небу, чтобы увидеть горстку света, сжал шаперон длинными пальцами. Квазимодо кивнул, пусть хозяин и не мог этого заметить, но, благо, тот воспринял молчание внимательным и, не разозлившись, продолжил тем же спокойным и в этом покое трагичным голосом. — Это пороки. Человеческие пороки. Поступки, которые приводят к грехопадению. Прозвучало это так просто, будто судья только что перечислил название всех ягод с базара, но, к своему стыду, Квазимодо был известен только виноград — остальные ягоды (красненькие, желтые, синие) судья ему не приносил. Не к месту вспомнились ядовитые ягоды картофеля, о которых Квазимодо узнал от судьи, чтобы мальчик не тащил в рот, что ему приглянется, но отныне Квазимодо боялся и всех незнакомых ягод, и земляных плодов картофеля, и человеческих пороков, приводящих к грехопадению, о котором так просто сейчас говорил судья. Что такое грехопадение звонарь знал лишь образно — он знал, что люди покинули Рай (ещё одно сложное понятие, которое доходило до Квазимодо тоже лишь образно), как только съели некий плод, для удобства названный священниками яблоком. Квазимодо не понимал, в чем заключается это удобство, находил скорее неудобным саму неопределенность «запретного плода», Квазимодо боялся нарушать запреты и во всяких ограничениях искал только определенность. Когда определенности не было, мальчик не был способен усидеть на месте. Так вот, грехопадение. Квазимодо особенно непонятно было само слово — как можно упасть от греха? И куда падать? Звонарь представлял грехопадение, когда ронял деревянную фигурку на пол. Но в чем беда грехопадения? Ведь фигурку можно поднять и поставить на место. Или грехопадение похоже на падение яблока со стола? После падения на мякоти яблока останется рубец и затемнение, которое портит сладкий вкус яблока неуместной кислотой рыхлости. Или грехопадение похоже на падение бутылки? Бутылка разбилась, вино вытекло и более не пригодно для питья. Так что такое грехопадение? В вопросительном молчании Квазимодо не мог даже шелохнуться, так странно выглядел сейчас сосредоточенный, глядящий на облака, судья Фролло. Он обернулся и ястребиным взором заглянул сгорбленному и очарованному звонарю в самую душу. Вкрадчиво вкладывая в приоткрытые двери его сердца следующие слова: — Поступок относится к категории смертных грехов, если он является непосредственной причиной других безнравственных поступков, — вкрадчивый голос вмиг зазвучал жёстче, словно поток тёплой воды заменили на ледяную проточную — из реки, или студеную — из соборного колодца. Ледяной голос Фролло соответствовал его роли терпеливого учителя, и горбун внимал его словам с всеобъемлющим ужасом. — К смертным грехам относятся: гордыня, жадность, гнев, зависть, прелюбодеяние, обжорство и уныние. Семь смертных грехов противостоят семи добродетелям. И в этот же миг, едва успело последнее слово сорваться с острого языка, судья нацепил на свою сияющую в лучах солнца седую голову шаперон и метнулся к выходу, тут же скрывшись, оставив и утянув за собой алый след взвинченной в воздухе ленты. Вместе с тем оставляя Квазимодо с немым вопросом: что это было? И чем все-таки является грех? Отчего от него нужно падать? Куда? И что за добродетели способны защитить от грехов? Впрочем, «добродетели» было слишком сложным для понимания Квазимодо словом. Это существительное в множественном числе или глагол? Столкнувшись в проходе с архидьяконом, Фролло отшатнулся от него, как от чумного бедняка, и поспешил прочь.

***

Исправить свою ошибку следовало и перед Эсмеральдой. И... лучше чем привести в дом козу, Фролло не придумал. Манипулировать, торговаться и набивать цену больше не хотелось, ему просто... хотелось извиниться. Обезопасить её. Не только от короля или досужей толпы, но и от себя в том числе. Мысль защитить глупую девку пришла к нему во время очередного заседания. Реализация мысли заняла меньше времени, чем могло представиться любому жителю Парижа, уже увязшему по визгливое хлебало в набирающей обороты бюрократии допросов, доносов и оправданий. К обеду всё было уже улажено. Фролло вытянул перед Эсмеральдой руку со связкой бумаг, стянутых бечёвкой, и, нахмурившаяся Эсмеральда моргнула, когда стопка шлёпнулась об стол. Девушка недоверчиво бросила на судью взгляд исподлобья — и ради этого он пришел в её покои? Впрочем судью это, казалось, ничуть не задело. — Ты хочешь спросить что это? Я отвечу, — он чинно сложил пальцы шатром, невозмутимо прикрыв глаза. — Если тебя обвинят в колдовстве, эти бумаги помогут тебе избежать злой участи и несправедливой судьбы. Эсмеральда подтянула под себя пятки и злобно зыркнула на судью, обняв колени, не слезая с кровати. — Я лично убедился в том, что ты не ведьма, — и судьи указал ладонью, явив девушке мягкую её часть, на стопку бумаг, — эти документы убедят остальных. Здесь выписки из Права и Священного писания. Довольный собой, холёный, он убедил себя, что не ждёт благодарности. Но он всё-таки её ждал, поэтому вздрогнул, когда Эсмеральда вскрикнула, ударив кулачком по подушке и выпрямив сгорбившиеся до этого плечи. — Откуда мне знать, что не наоборот? Брови судьи уползли на лоб, и он чуть запнулся: — Прочти, раз не веришь. — Ваш почерк неразборчив! — и, брезгливо поморщившись, цыганка, вытянув ножку, толкнула стопку бумаг, едва сдвинув её. Судья в крайней степени удивленный, с лицом, похожим на мокрую простынь, посмотрел на аккуратный строй тонких букв и посмотрел на Эсмеральду ещё более выразительно. Требуя объяснений. — Ты даже не взглянула на мой почерк. Хотя бы попробуй прочесть и убедись, что у меня один из самых разборчивых почерков во всей Франции, — господи, почему он пытается заставить цыганку развернуть обёртку подарка, словно родитель упрашивает ребёнка попробовать конфету... Но он терпелив, как всякий родитель и человек, жаждущий раскрыть своё сердце перед ногами женщины, — прошу тебя. Просто взгляни. Неужели человек моего положения напрасно изучал науку каллиграфии на протяжении многих лет? — Босячке не пристало пальцы о чернила пачкать и обучаться грамотам! — Эсмеральда ядовито посмотрела на судью, сведя тонкие брови на переносице, и резко отвернулась, тряхнув кудрями. — Ах вот оно что... — вопреки всему голос судьи смягчился. Кому, если не ему, было знакомо это чувство уязвлённой гордости? Кто, если не он, мог понять сейчас, чем цыганке стал неугоден его широкий жест уважения? Его намерение защитить девушку от ужасов правосудия. Он мягко улыбнулся хмурой девушке, положив ладонь на стопку бумаг. — Я могу прочесть тебе вслух, — его распирало от нежной любезности. Пожалуй, он впервые так много отдавал. И... он чувствовал, что между ними всё-таки что-то вырисовывается. Что-то вроде взаимного понимания. О, он может научить её читать. Писать. Он может читать ей вслух, и они могли бы проводить вечера подобным образом. Но не нужно торопиться, не нужно торопить девушку, Эсмеральда и так сейчас глядит на него зверем, стремящимся уязвить, укусить побольнее, вцепившись накрепко в самую глотку и лишить жизни. Лучше начать с малого. С помощи служанок, к примеру? Кажется, они нашли общий язык с девушкой? Или чванливого и лицемерного архидьякона? Пусть старый хрыч воочию убедится в чистоте намерений Клода Фролло! Судья не хочет торопиться, и потому небрежно, словно в этом нет ничего такого, добавляет: — Или же я могу позвать кого-нибудь, кто сможет читать тебе. В конце концов этого человека однажды и всегда можно заменить собой, бесконечно расшаркиваясь и извиняясь за то, что чтец заболел или уехал навестить дальних родственников в Провансе. Эсмеральда вдруг воспряла, оживилась, и выпалила, расширив глаза, вперив их прямо судье в лицо: — Позовите! Феба де Шатопера! — и судья взорвался, лицо его покраснело в шокированном молчании, судья взметнулся, его седые волосы встрепенулся, полы сутаны пошли волной от того, как резво от отскочил от Эсмеральды. Он гневно вспыхнул, гневно вспыхнула и она. — Ненавижу! Ненавижу вас! В него полетела подушка. Вторая. В него полетел золочёный браслет, стянутый Эсмеральдой с руки. В него полетела, разлетевшись, кипа собранных им бумаг, и лишь пара листов, исписанных его рукой ради её блага, чиркнули его по кончику носа. И это ощущалось как самая сильная пощёчина. — Позовите Феба! — пока она кричит, он злится, но злится спокойно и терпеливо, не распускает рук. Он даже собирался уйти, но остановился как вкопанный. Она не была благодарна. Фурия. Сейчас она в бессильной ярости была готова разрыдаться, не видя его заботы и лишь ненавидя. Уязвлённый в самую гордость, Фролло оправил сутану и, словно ничего не произошло, стремительно вышел из покоев цыганки. Неблагодарная дрянь. Она снова отвергла его. Но вдруг замер. Цыганка на весь коридор начала рассыпаться в проклятьях. Вслед уходящему. Вилкой в спину. Эсмеральда заигралась. Пока она дразнила судью за его длинный нос, отсутствие штанов (ну разве не бабский это наряд - сутана?) и всклоченные седины — ему было всё равно. Бей, бей на поражение, девочка! Бей исступлёнными кулачками, не в силах выбраться из рук правосудия! Но в единый миг их противостояние из игры превратилось во что-то серьёзное, стоило цыганке помянуть короля. — Ваш король действительно дурак, раз верит, что какая-то бумажка является доказательством невиновности, — Фролло сменился в лице, горячо оживившись, расстояние между ними растаяло в одно мгновение, и, порываясь защититься, Эсмеральда, оставшаяся без подушек и канделябров, стала злословить отчаяннее, в этот раз по-настоящему испугавшись. — Дурак. Какой король, такие и законы — совершенно дурацкие! — Замолчи, глупая девчонка! — Фролло зашипел, схватил девушку за запястья сильнее прежнего, с его внезапно ожесточившегося лица ушла ласковая игривость и (теперь это надо было признать) милая язвительность. Эсмеральда вдруг отчётливо поняла, широко распахнув глаза от удивления, шутить ей не стоило. — Назвала законы дурацкими! Какая мелочь! — от ужаса исказившимся ртом игриво и обиженно обронила она, но судья вдруг зашипел громче и яростнее прежнего, встряхнув девушку за руки так, словно пытался саму жизнь из неё вытряхнуть! Порой так встряхивали её стражники, чтобы отобрать честным трудом (по их словам) «награбленное». — Замолчи! — он кричал шёпотом, словно боялся, что их услышат, глаза судьи, казалось, не могли стать страшнее, но они, искажённые ужасом, стали такими, передавая его, как заразу, и душе Эсмеральды. — Неужели ты хочешь попасть в Бастилию?! О, глупая.... На миг — всего на миг, но этого хватило, чтобы обомлеть — Эсмеральде показалось, что судья готов с нежностью прижать её голову к своей груди, лишь бы скрыть, спрятать её от сказанных ею же слов. И судья бы сделал это, он порывался. Эсмеральда, напуганная этим наблюдением, не обдумав ничего заранее, чтобы во что бы то ни стало предотвратить эту случайность, этот странный порыв, гневно нахмурив брови, выпалила: — По мне так лучше в Бастилию! — и толкнула его в грудь, чтобы... усилить эффект жалящих ядом слов. — Чем с вами! По мне так лучше Бастилия! С судьёй вдруг что-то произошло, словно оборвалась какая-то нить. Эсмеральда почти пожалела, что не прикусила язык, как глаза её в принуждении сомкнулись, а по щеке полыхнула глухая боль. Судья дал цыганке отрезвляющую пощечину. И это помогло. Эсмеральда ошеломлённо замолчала. У Фролло же перехватило дыхание. Эта... уличная девка... не знает ударов плетей и не надевала испанских сапог , не сидела в сырых камерах, не питалась крысами и не страдала от ломоты в растянутых от пытки на колесе мышцах. Дура! Как есть дура! Ничем не бережёт свою жизнь, порываясь влезть босыми ногами в самые угли! Но пощёчина помогла. Дерзость сменилась смятением горной лани. Девушка смотрела в жестокие глаза Фролло исподлобья, надломив брови. Будто бы с виноватой обидой. Судью переполнял яд, ноздри его вздулись, и сквозь плотно сжатые губы, наконец, зашелестел его недовольный, сухой голос: — Из-за тебя я нарушил слово, данное Квазимодо. Эсмеральда дёрнулась, попытавшись отнять у судьи свои затёкшие от крепкого хвата запястья, но попытка её была безуспешной, судья лишь крепче придвинул цыганку к себе. Близко-близко, опаляя бесстрастным тоном её непонимающий вид. То, что началось как игра и противостояние неравных, начинало походить на обещанную Фролло петлю на прелестной шейке, которая всё сильнее затягивалась, не давая цыганке дышать. — Ты не знаешь, о чём просишь, — сухой, официальный тон бросил девушку в жар, — Как судья я должен донести о тебе и твоих словах. Должен ли я, Эсмеральда? Проникновенно и совершенно жестоко взглянув ей в лицо, судья гордо вздёрнул подбородок, ни на миг не прекратив эту борьбу двух взглядов. Даже веки его не дрогнули в этом поединке. В его вопросе был очевидный ответ и... неуловимая Эсмеральде борьба долга и... чего же ещё? — Тебя будут пытать, Эсме-раль-да, — тон судьи странным, жестоким образом потеплел, — будут выбивать из тебя самые пронзительные из стонов... Дыхание девушки сбилось от возмущения. — ...любыми способами. Фролло с омерзением освободил руки пленницы слабым толчком пренебрежения. Взгляд его сделался ещё более неумолимым, а ноздри раздулись. Он не услышал сдавленного вздоха цыганки, но увидел, как рвано поднялась и опустилась её грудь. Удовлетворился ли он её испугом? Нет. Посему он решил отчётливо повторить сухим и безэмоциональным, не терпящим возражений тоном: — Никогда, — и его указательный палец непроизвольно указал вверх, на саму божью обитель, в предупреждающем жесте. — Никогда более не вставай между мной и долгом. Сохраняй благочестие. И оно спасёт тебе жизнь. Не все столь же терпеливы, как я, дитя моё. Он дал Эсмеральде пощёчину, он же оказал услугу. Снисходительно прощал. Обещал забыть, прикрыть, закрыть глаза на непозволительную дерзость. И гордая Эсмеральда, никогда в жизни не просившая милостыни, вдруг встрепенулась от этой грубой подачки и гневно вздёрнула подбородком. Не увидев и проблеска благоразумной благодарности на прекрасном лице, Фролло, охваченный яростью, схватил девушку за запястья вновь, прижал её стан вплотную к своему телу и зашипел: — Глупая девчонка! — но вместо покорного согласия она зашипела змеей и птицей в силках забилась в его руках. Наконец, в один миг они отпряли друг от друга. — Я не стану говорить вам спасибо! Вы этого не заслужили! Отправьте меня в Бастилию! Сейчас же! Давайте! Вы же всегда исправно чтили свои обязанности! Ваша честь! И Фролло, уязвлённый, пришёл в бешенство: он снова вспыхнул, будто никогда не затухал, взгляд его и весь вид словно ощетинились. Но вмиг, словно лавина легла на его плечи, судья остыл. Замолчал. Холодно и насмешливо посмотрел на цыганку. Поцеловал её в пережатое ранее запястье и произнёс елейно-ядовито: — Как тебе будет угодно, радость моя. И ушёл. Конечно, он не станет доносить на эту несносную дрянную девчонку! Но видеть, как на миг оторопела она от ужаса и забилась в агонии принятия неизбежного... О, он не даст ей вить из себя верёвки. Не даст. Или он не Клод Фролло. Судья подозвал к себе стражу и распорядился, чтобы те обнаружили цыганскую козу с серьгой в ухе к будущему утру.