А — значит "аутодафе"

Час рассвета едва окрасил тускло освещённый кабинет судьи во Дворце Правосудия, мешки под глазами казались пролежнями - судья не сомкнул глаз с тех пор как прошёл праздник дураков и идиотов. Он смотрел, смотрел, непрерывно смотрел, тихо смотрел, печально, устало смотрел на весёлые искры и пляшущие лепестки огня в глубине камина, прерывая свой взгляд медленным, вынужденным, тяжёлым морганием. Чувствительные глаза резало и обволакивало всполохами света. Судья ни о чем не думал, судья совсем ни о чём не думал. Он лишь бесконечно смотрел на бесконечный танец огня. Бесконечный, как сама жизнь и смерть. Бесконечный, как воспоминания. Бесконечный, как желание. Одно тяжело - рядом стоял Феб де Шатопер и с молчаливыми, долгими и вдумчивыми паузами рапортовал о количестве солдат, часах обходов, проверки оружия и даже про изменения в меню кабака, в котором у солдат пришло в привычку обедать. Он тоже смотрел на огонь, но наверняка не видел ничего, что могло бы довести мысль до исступления, иссушения, а душу до отчаяния - сурово вопящего и задушенного, лишь бы оно смолкло. Знакомо ли бессилие этому человеку,не выглядевшему уставшим даже после полного обхода Собора Парижской Богоматери? Или же этот человек, этот Феб, вовсе не терзается вопросами moralité, то есть этики и морали? Бог добр к нему, раз воюет лишь его руками, не принуждая к тяжёлым решениям. О, Пречистая… - Достаточно. Клод Фролло потёр пальцами уголки глаз, и капитан Феб де Шатопер уставился на него, как чурбан на камин: без страха, с толикой надменности. - Может быть для отчёта сейчас слишком рано, ваша честь? - бездоказательно, но в учтивом тоне Феба чувствовалась насмешка. Он знает, несмотря на воткнутый в него топор, в костёр его не бросят - слишком важен, нужен, незаменим, пока не треснет, как глиняный горшок. Судья поморщился от собственной метафоры, к чему этот полёт мысли, когда есть столько неразрешённых вопросов и недоделанных, а порой и неначатых дел? - Не тяните время, капитан, - судья небрежно отряхнул пальцами сутану. Сидеть прямо у камина и думать было приятно, но в обществе Феба де Шатопера, перетягивающего внимание на себя, становилось душно. Смиренно фыркнув, словно его поймали за руку по пути к бараньей ноге в рабочее время, Феб тряхнул чёлкой, поджал губы и вдруг ухмыльнулся. Словно ждал этого проявления нетерпимости. О, Фролло в самом деле был нетерпелив, но не потому что Феб стал перечислять «ерунду», как он скорее всего думал, про труд солдат - вся эта информация была важна, несомненно важна, но… Фролло в нетерпении ждал новостей про цыганку. Он пытливо посмотрел на Феба исподлобья. Феб, прикрыв глаза, ухмылялся. Что же он так ухмыляется и молчит? Никак думает, что обладает чем-то сокровенным? Или вообразил, что его издёвка достигла цели? Фролло улыбнулся и посмотрел на капитана, прислонив пальцы к своему виску. Любопытно. Он постучал пальцами второй руки по подлокотнику кресла и улыбнулся расслабленнее. - Я слушаю вас весьма внимательно. Но оставьте месячный отчёт на предстоящую пятницу. Меня интересуют срочные сведения. Это намёк. Феб де Шатопер хмыкнул, чуть поклонившись. О, он совсем не торопился, стоял раздувая ноздри. Хорошие люди, по-настоящему добрые люди не выглядят так: не раздувают ноздрей, не ухмыляются, высоко поднимая подбородок. Себя Фролло добрым не считал, но считал добродетельным, и добродетель его, подобно путям господним, была воистину неисповедима для мещан и глупцов. Как было невдомёк цыганке, что он, судья, человек чести и справедливости (от слова «праведность»), вовсе не издевался над горбуном, но учил его, помогал понять истину о толпе, людях и жестокости. Наконец, поправив ножны, Феб де Шатопер отвлёк выглядевшего заскучавшим Фролло от размышлений звучным голосом. - Вы просили доложить, если мы поймаем цыганку, - судья перестал стучать по подлокотнику кресла, глаза его сверкнули, и Фебу... нет, капитану не удалось скрыть свою откровенно дерзкую радость. Эту мерзкую ухмылочку, с которой добрые люди по городу не расхаживают. Феб де Шатопер, безусловно, не был пойман на гадких делишках, иначе его давно выхлестали за всё причитающееся плетьми, поэтому говорить о его подлости рано, тем не менее... Судья посмотрел на эту ухмылку и разглядел в ней ответ, он всё уже понял, и взгляд его мгновенно остыл. - Мы её не поймали, ваша... Дверь в кабинет распахнулась, впустив внутрь ледяное дыхание грядущей зимы, сдув с лица капитана его надменность и спесь. Феб резко обернул голову на дверь, не замечая острого, впивающегося штопром взгляда Фролло, направленного на него. Клода Фролло не волновала открывшаяся дверь, он не мог смириться с этой пустой интригой со стороны капитана, этой досады в бестолковости солдат, ноздри его раздулись в тщательно подавляемом гневе. Нюх судьи обострился, и его желание расставить капкан на этого борова были подстёгнуты, словно конь уколом шпор, зря, напрасно, необдуманно Феб де Шатопер ухмылялся сейчас!.. Пустота дверного проёма заполнилась сначала головой, покрытой шлемом, а затем запыхавшимся открытым лицом, рукой, утирающей пот с усов, и грузным тяжелодышащим телом. Судья недовольно поднялся, прервав собственную мысль, тёмные круги под его глазами очертились усталым выдохом и тихим, пронизывающим темноту голосом: - Париж горит, или по какому поводу вы так носитесь? - водянистый, туманистый и усталый взгляд чиркнул бровью вверх, словно спичкой, но солдат, ничуть не смущённый ни поднятой бровью, ни ладонями, сложенными вместе, пытался перебить собственное дыхание. Как будто действительно надышался дымом сгорающего заживо Парижа. - Вы просили доложить, ваша честь... - солдат, истуканом замеревший в дверях, был не в силах связать пару слов из-за заплетающегося от усталости языка, опустил голову и склонился в поклоне, он сделал шумный вдох и попытался сделать вдох снова, но уже без скрипа, его грудь была надута до предела, казалось, он сейчас лопнет, словно бочка. Он никак не мог отдышаться, он торопился восстановить дыхание, и судья, и капитан терпеливо (и с нетерпением) ждали. - Насчёт цыганки, ваша честь. В воздухе будто что-то щелкнуло, судья вытянулся натянутой струной (такой и горло перерезать можно), его пальцы бесшумно сложились шатром. Острый, чётко сфокусированный взгляд коршуна осмотрел неуклюже подбоченившегося гонца с ног до головы. Солдат стоит и дышит, готовый рассказать абсолютно всё - только дайте ему время отдышаться. Судья удовлетворенно поднял брови и посмотрел на капитана. С вызовом. С подчёркнутым удовольствием от того, что капитан не выполнил приказа. Феб де Шатопер... стушевался, плечи его опустились, но, вдруг прибравшись, он стал внимательнее гончей, он тяжело и тихо задышал, вперив свой взгляд в доносчика, словно готовился в любую секунду отправиться в погоню по полуприказу. Молчание затянулось. Пора было что-то сказать. - Ну и что же цыганка? - судья, погасив насмешку на своём лице, посмотрел на солдата. Приглашающим жестом указывая на свой стол. Солдат вздрогнул и подтянул свой пояс выше к талии. Он, ещё сомневаясь в том, что ему позволили войти, медленно и неуверенно сделал пару шагов. Фролло медленно подошёл к своему столу, украдкой наблюдая за ним. Тот, не столкнувшись с окриком в свой адрес, зашагал увереннее, разгорячённый честью донести сведения, и одно это вызывало улыбку. Как вдруг солдат скосил глупый и недоверчивый взгляд на Феба, и Фролло удовлетворённо скривил губы: капитан не удовлетворил ни солдат, ни его самого. Конечно, Фролло не хотел иметь ничего общего с людьми глупыми и мелочными, но он по крайней мере был не одинок в своём ощущении, что Феб де Шатопер далеко не тот, за кого он старается себя выдавать. Герой войны… Позволяющий своему коню сесть человеку прямо на лицо. - Говори, - судья провёл пальцами по столу, очерчивая ими свободное пространство между аккуратными стопками книг. Солдат, наконец, остановился в двух шагах от стола. - Её схватили, - Фролло довольно кивнул, несмотря на то, как сбивчиво звучал хриплый и севший голос доносчика, капитан вот, например, не смог сдержать своё желание поморщиться, - у самых ворот Сен-... Судья прервал солдата пренебрежительным жестом. Ему было всё понятно. Тратить время на подробности не хотелось, хотелось обсмаковать момент. - И где же сейчас цыганка? - судья медленно прошёл к своему стулу, давая солдату ещё немного времени оправиться. Феб неотрывно следил за движениями судьи взглядом. И его исподлобный взгляд был встречен в штыки взглядом свысока - глаза в глаза. - А вы, капи-тан... - Фролло, особенно сильно надавив на это «вы», положил пальцы на резную и высокую спинку стула. Феб подтянулся. Кивнул, подавшись назад. Выражая своей позой всё стремление выбежать из залы, чтобы исправить ошибку и решить любой вопрос.       Судья скривил губы, язвительно усмехнувшись. О, ему было предельно ясно, почему встрепенулся Феб, почему в самом деле так резво воспрял прямо сейчас, словно верный пёс, учуявший лису в норе. Только вот… лиса уже поймана. Фролло всё смотрел на него и думал, что бы такого ему сказать. Но Феб де Шатопер опередил его: настойчиво положил ладонь на грудь слуги и отодвинул его от стола судьи, с тройной учтивостью поклонившись: - Позволите пойти и уладить вопрос о...? - договорить капитан не успел. - Нет-нет, - бархатный, ласковый тон Клода Фролло шёл вразрез с острым взглядом. - Присядьте, капитан. В ногах правды нет. Судья чинно сел за огромный стол, поправил стопку бумаг, отодвинул подальше чернильницу с пером, отряхнул кончики пальцев, застыв в самом довольном выражении лица, которое Феб мог увидеть только однажды - во время пыток предыдущего капитана. О, Феб де Шатопер был готов поклясться, что судья Клод Фролло дрожит от предвкушения. Одному Богу и Дьяволу известно, что он намеревается сделать, сколько ударов плетью планирует нанести, капитан, несмотря на военную выдержку, всё же нервно тряхнул головой. Это был последний шанс что-то предпринять. - Но, ваша честь, я хотел бы исправить... - он вновь был прерван. Коротким жестом открытой в отказе ладони. - Нет-нет, - ещё более ласковая, ещё более хищная улыбка в елейном голосе судьи выбила из-под Феба тот самый стул, на который он, не заметив того, сокрушённо сел. - Давайте же выслушаем молодого человека, где же ваше терпение, капитан? Усталость с лица судьи куда-то делась, её заменила ухмылка кобры, и Феб только сейчас в полной мере осознал, какого тигра пытался дёргать за усы. Он умён. Он определённо умён. Не ведётся на лесть - лишь делает вид. Клод Фролло... нет, Феб не понимал его поступков. Не мог понять, не мог уловить. Понимал только, что держаться рядом с этим человеком стоит хотя бы из соображений военной мудрости: "держи друзей близко, а врагов ещё ближе". И то... едва ли этот человек, такой человек как Клод Фролло, подпустит к себе близко кого бы то ни было, даже собственную мать, Феб де Шатопер был готов поклясться, Фролло не стал бы посвящать в свои мысли и доверять ей тайны своей души. Феб был готов поставить своего коня на то, что у судьи этой самой души не было и вовсе! Чего стоил один только разговор о цыганах, во время которого пострадали расплодившиеся к зиме таракашки! Впрочем, препятствовать этому человеку было бы себе дороже. Букашки едва ли стоят того, что возьмёт с Феба Клод Фролло - дай бог, если всего лишь голову. Феб знал, что упустил возможность смыться и сообщить обо всём хотя бы горбуну, но сейчас он узнает информацию, и, быть может, у него будет хотя бы четверть часа, чтобы оказать помощь бедной красавице? Тревога в его душе всё нарастала по мере того как солдат, глядя в его сторону с недоверием свиньи в хлеву, продвигался к судье всё ближе. Так или иначе нужно было довольствоваться тем, что есть. Торопиться нельзя. Бежать сейчас, не зная, где Эсмеральда, и рисковать своей шкурой... ради... - Итак, - прервал внутренний монолог Феба голос судьи. Голос, которым разжигают камин. Голос, которым начинают зачитывать приговор. Безвкусный, как просвира, кислый, как кагор. От такого голоса Феб напрягся, насупился, ощетинился, как зверь, подперевшись локтями о кресло. - Где она? - судья перестал жеманничать, выпрямленный, словно сама статуя с фасадов Собора Парижской Богоматери. Сейчас он смотрел на солдата так, как будто пытался вытащить из него информацию как охотники вычищают потроха из кролика, но этот русак неуклюже, но в силу глупости своей не подразумевал, сколько яда и гнева может на него вылиться, выдерживал натиск острого взгляда. Голос солдата дрожал от волнения перед величиной, которая позволила ему говорить, но не от страха, сам он секундой позже неуклюже склонился в почтительном и запоздалом приветствии, оперевшись на колено. - Она в вашем доме, - и Феб угас, взгляд сам собой ушёл в пол, локти соскользнули с подлокотников, мышцы и вся поза расслабилась, и капитан успокоился. Если Эсмеральда в доме судьи, то помочь ей уже нечем. Совсем нечем. Разве что... можно было бы узнать подробности, пробраться внутрь и, возможно, подговорить того горбуна? Всё это маловероятный успех при высокой степени риска. Рисковать своей шкурой даже ради очень хорошенькой девушки... нет, это удел уродов, а не человека, который пришёл с войны и хочет спокойно пустить корни. И сам того не понимая, Феб очень тяжко вздохнул. Клод Фролло выразительно хмыкнул, уголки его губ, несмотря на широкую улыбку, на секунду потянулись вниз, явив миру безобразнейшую из ядовитых ухмылок. Судья посмотрел на Феба и улыбнулся более миролюбиво. — Не хотите отправиться, скажем, поискать свидетелей побега, капитан? — Но цыганка уже поймана, ваша честь... - Феб удивился, и в этих словах читался протест - его хотят спровадить, чтобы он ничего не узнал? Искать свидетелей - дело обычно гиблое. Никто ничего не видел и ничего не знает. Потому как судебные тяжбы называются тяжбами не просто так, быть свидетелем никому не хочется, даже если это, казалось бы, просто свадебное торжество. Фролло приподнял бровь, чуть ухмыльнувшись. — Я так и думал, сидите, сидите, капитан.... — и чему-то своему посмеялся. Фролло скривил губы, посмотрев на Феба, как на мальчишку, который наворовал незрелых яблок - с презрительной усмешкой. И отвернул свой взгляд на солдата. Капитан готов был по лбу себя хлопнуть: мог пойти и разузнать всё про Эсмеральду, попытаться отдать приказ от имени судьи о том, что цыганку нужно отвезти в другое место?… Он всё понял, не дурак! Вероятно перемена настроя слишком явственно отразилась на его лице, потому судья вдруг резко прервал его терзания холодным, словно ушат воды из проруби, голосом. Стоило признать, что... чем-чем, а голосом и людьми судья умел управлять просто отменно. — Впрочем пойдите прочь, - и Феб вздрогнул от появившейся в сердце надежды, - у меня нет желания сейчас выслушивать ваш отчет. Вы правы. Сейчас для этого слишком рано. К тому же он не полон, меня интересуют показания свидетелей. А вы, — судья кивнул тихо стоящему подле стола солдату, — расскажете мне, где цыганка, как её поймали, когда и где во всех подробностях. Солдат поправил шлем. Моргнул, закатил глаза к бровям в попытках вспомнить то ли развитие событий, то ли последовательность действий в указаниях судьи - Когда капитан..., - тяжёлый взгляд судьи ударил Феба по голове, словно упавший с крыши снег, - отправится выполнять свой долг чести перед короной. Поступать на благо народа Франции. Французов. И его Величества. Феб резко поднялся, насупился, и тяжело оправив доспехи, вышел. Последние слова... были бы подчёркнуты, будь они написаны на бумаге. Не было никаких шансов на успех. Судья обо всём догадывается. Клод Фролло не просто умён. Он опасно умён. И в отместку Феб отправился к Квазимодо. Может, у этого горбуна хватит смелости?... Феб потёр шею и усмехнулся самому себе. Силёнок уж у него предостаточно. *** Стоило капитану пробурчать "хорошего дня, ваша честь" и выйти, лицо судьи осенила улыбка. Стражник сбивчиво и с запинками отчитывался о своих действиях, старался говорить подробно, с каждым словом всё больше надеясь на награду. - Мы заметили её у собора, начали преследовать. Окружили, и… - солдат, заметив брезгливый взгляд опустил глаза. - Простите, ваша честь. В общем, мы её поймали. Просто схватили за руки, без верёвок и прочего. Было приказано не причинять вреда. Она пыталась сопротивляться, но едва её поймали, ведьма лишилась чувств. Её... - он проморгался, отсеивая подробности. - Её, как было приказано отвели в ваш дом, уложили в кровать, которая... - стражник нервно сглотнул, часто заморгав, продолжил, - в комнате по правую руку от вашей. Как было приказано. Судья, прикрыв глаза, лишь медленно кивнул. - Её не били, не связывали, не насиловали? - он уточнял детали, словно по юридическому учебнику, и голос его лился словно мёд. Стражник замотал головой. - Только переместили, куда требовалось? Стражник бодро закивал. - Что ж, всё верно. Продолжай. - Это всё, ваша честь. Она спит. Судья удовлетворённо хмыкнул. Потёр шею под подбородком пальцами и прикрыл глаза. - Тогда доложи мне, когда она очнётся, - судья потерял интерес к разговору и вернулся к бумагам. И вдруг усмешкой пронзил спину уходящего, - Молись Богу и Пречистой Деве, чтобы ведьма не прокляла тебя до седьмого колена. Хвали небо, что она не запомнила твоего лица. Ступай. Стражник споткнулся о ковёр, закивал, смазано ответив "да, ваша честь!", и вышел. Судья снова хмыкнул и положил, взятые до этого в руки, бумаги на стол. Удовлетворённый работой своих людей, Фролло вдруг испугался. Лицо его задумчиво вытянулось, осунулось. Тревожно погладив губы пальцами, Фролло уставился на камин. Ведьма была в его власти. Но скоро она очнётся, и кто знает, что будет? Огонь удерживается стенами камина, но с ведьмы станется раствориться дымом и покинуть пределы своей клетки. Ведьмы... они ведь умеют обращаться в ночных мотыльков и кошек?... Фролло моргнул и нахмурился. Зачем он вообще делает то, что делает? Зачем ловит? Зачем отдаёт распоряжения, которые не имеют ничего общего с наказанием, искуплением вины и очищением от греха? Почему так обходителен? Потому что боится? Фролло надменно фыркнул. Вот уж нет. Если бы девушка была ведьмой, то не попалась бы. Да и люди её боялись бы, как огня. А эти простолюдины... Люди стремятся к ней, как к домашнему очагу, они не боятся. Восхищаются, жалеют. Глаза в пол опускают или неотрывно следят за каждым движением. Как и солдаты. Солдаты тоже её не боятся. Солдаты отбирают у неё деньги. У ведьмы деньги бы отнимать побоялись. Ведьма бы пресекла надругательство щелчком пальцев. - Но она всё же сотворила колдовство, - смутные ощущения заворочались в душе судьи, как ужи на раскалённой сковородке. Он не мог её отпустить. Он не понимал, почему, но что-то было не так. Не так, как прежде. Он не боялся того, что она может околдовать его. Он боялся, что она... Мысль скрылась, словно её и не было. Фролло постучал пальцами по щеке. - И всё-таки надо быть осторожным? Если она лишь притворяется невинной девушкой, чтобы её отпустили, если она притворяется слабой, чтобы её не истязали, если она в самом деле ведьма, то... - Фролло вдруг поморщился, - она не стала бы убегать, а просто прокляла нас всех. О, Пречистая. Судья закатил глаза, устало прикрыв веки. И дверь вновь вскрипнула. Клод Фролло в ту же секунду выпрямил свою спину, как если бы ни о чем, помимо своих дел, не думал. - А, это ты, - судья небрежно отряхнул сутану, встретив лицо того же стражника, - по какой причине вы вернулись? Стражник поправил шлем: - Ведьма пришла в себя, ваша честь. Только что сообщили, - Фролло устало и безмятежно посмотрел на солдата, не отрывая пальцев от губ. - Ей сказали, что она теперь в безопасности. Приказ хозяина. - А что она? - Просит вас. Хочет отблагодарить. Губы судьи изогнулись в странной улыбке. Этот верзила не испытывал никакого замешательства по поводу донесения. В связи с этим Фролло решил подчеркнуть свою роль в этом деле. - В самом деле? Что ж, желание ведьмы встать на путь истинный и научиться жить во Христе - благостная весть. Бог направил на неё своё благословение, и она, отказавшись от танцев с Дьяволом, открыла свою душу Святому духу, и... - но пространные размышления, казалось, затуманили голову солдата даже сильнее, чем Фролло планировал. Поэтому оборвал свои речи конкретным и даже резким после этой кошачьей интонации вопросом. - Вы же не сказали ей, кто хозяин дома? - перебил Фролло бесцветным тоном, тоном, угрожающим виселицей, не меньше. - Н-нет! Н-не-нет, ваша честь! - стражник помотал головой. И судья удовлетворённо медленно кивнул. - Она очнулась четверть часа спустя, стала просить служанку назвать имя хозяина, но после... вдруг чему-то обрадовалась и... И... как мне передала служанка, решила прихорошиться. - Прихорошиться? - взгляд судьи заблестел насмешкой. - Ведьма попросила гребень, таз с водой и таз с песком, - стражник покраснел и потёр шею ладонью, отвёл взгляд. - Служанка говорит, что это для наведения красоты. - Ясно дело это для наведения красоты, болван, - судья делано нахмурился. - Как будто ты никогда не умывался! Упрёк ради упрёка. Стражник побледнел, и судью это успокоило. О чём только подумал этот солдат? Подумать страшно! - Больше никаких новостей? - всё ещё строго спросил судья. - Никак нет, ваша честь. - Её заперли? - Она сама попросила её запереть до прихода хозяина, то есть вас, ваша честь! - Почему?... - судья вновь удивился. И пожалел, что не прикусил свой язык, потому как стражник снова покраснел. - Ну...так...нав-наведение красоты, ваша честь... - Я понял, - судья раздраженно закрыл глаза и тяжело выдохнул, - обеспечьте девушку всем необходимым. И накормите. Передай это поручение служанке. - Но, ваша честь... Лицо судьи скривилось в подобии улыбки. - Эти мои слова никак не идут вразрез с тем, что я поручал прислуге лично утром. Однако послужат напоминанием о том, как следует поступать. Ступай. - Как прикажете, ваша честь! - и солдат ушёл. Фролло быстро простучал пальцами по столу. Нелепый разговор выбил его из колеи. Щёки закололо от стыда. Надо было перечитать показания по одному делу, но сконцентрироваться на краже картофеля теперь казалось совсем мелочным по сравнению с делом, которое ожидало его в его собственном доме. *** Проезжая недалеко от Соборной площади на своём коне, Фролло столкнулся с гудящей перед собором, оцепленным солдатами, толпой, которая его не замечала. Он остановил коня, погладив его между ушами и вслушался. - Почему нас не пускают внутрь?! - Столько солдат! Что за ужас!? - Они хотят поймать цыганку! - Так пусть забирают! - Нельзя, нельзя, братья и сёстры! - архидьякон Собора Парижской Богоматери покачал головой и возвёл руки к тысячам лиц святых, - девушка попросила убежища! Убежища! Это святое право каждого человека, дарованное Господом! - Как и право ходить в церковь! - Поймите, люди! Но толпа отказывалась понимать. - Мне нужно поцеловать икону за здравие моей доченьки! - Пропустите же нас! - Давеча заходить и выходить вполне себе разрешалось! - Если бы не солдаты, переодетые в прихожан! - Долой солдат! - Тебя долой! - Долой цыганское отродье, крадущее детей наших! Архидьякон, то и дело взмахивая руками, пытался успокоить вскрики, но толпа продолжала гудеть. Толпа, недовольная тем, что солдаты окружили церковь и теперь сдерживали её от натиска людей. Фролло пришпорил коня и развернулся, объехав улицу, он, сидя верхом, медленно вышел на Соборную площадь, так, чтобы вся толпа заметила его, стихла и обомлела при его виде - а это было нетрудно, ведь его боялся весь Париж, и не было младенца, который не замолкал при звуке его имени. Солдаты, толпа и архидьякон притихли. Медленно и равнодушно проезжая мимо оцепления, Клод Фролло отдал знак, взмахом кисти отзывая солдат. Его конь хлестанул себя хвостом по крупу. И солдаты, неугодные народу, как один, убрали мечи в ножны, разорвали сдерживающую толпу цепь, кто начал седлать коней, а кто завернул в переулок с кабачками - все солдаты, как один, разошлись по своим делам. Толпа зароптала. Архидьякон обомлел. Судья посмотрел на него с вызовом, медленно покидая площадь. И архидьякон всё понял. Его руки опустились. Клод Фролло добился своего. *** Заветная дверь открылась движением растопыренной ладони, в комнате послышался шорох, взгляд Фролло зацепился за стукнувшийся об пол гребень. И резко поднялся наверх - на уровень лопаток, скрытых за прядями расчёсанных волос. Обёрнутая к нему спиной, скованная робостью словно греческая богиня мрамором статуи, Эсмеральда (а это была вне сомнений она) выглядела сейчас не как цыганка, не как девушка, но как сама (да простит его Господь) Пречистая Дева. - О, Феб, я… - девушка обернулась, струящийся светом её взгляд вдруг иссушился и стал подобен голой земле в холодную зиму - вместо капитана в комнату медленно вошёл судья, который, прикоснувшись пальцами к углу шаперона, вдруг ей поклонился. - Не стоит благодарностей, милая девушка, - его надменный лукавый тон не скрывал насмешку. Она старалась сбежать от него, но судья всегда выполняет данное им слово - если он сказал, что, покинув собор, она станет его, то так и будет! С досадой прикусив губу, Эсмеральда нахмурилась, попятилась, столкнувшись с краем кровати, она сделала резкий шаг в сторону и прижалась вплотную к окну. И вдруг её лицо исказил гнев, метущийся, буйный, он нашёл, на что обрушиться - и цыганка выплюнула судье в лицо сухое: - Подлец. - Ты думала, пришёл твой, - Фролло небрежно поморщился, словно почувствовал отвратительный запах, - спаситель от ужасного правосудия? Эсмеральда едва принюхалась. По-животному, и Фролло усмехнулся, чуть поклонившись, разведя руками. - Но это всего лишь я. Правосудие во плоти и… - договорить Фролло не успел. У Эсмеральды закончилось терпение. Девушка схватила стоящий рядом подсвечник и замахнулась. Всё произошло быстро. Фролло вошёл в её комнату с выражением победителя, с острой улыбкой насмешки, но когда в него полетел канделябр, превосходство обратилось в бегство. Фролло отшатнулся, удивлённо расширив глазницы. Серебро разлетелось вдребезги. Он метнулся спиной к двери, когда в ладони Эсмеральды мелькнул кинжал. Лезвие чиркнуло по подушке, судья дёрнулся вперёд, схватившись за дверную ручку. Гусиные перья взлетели в воздух. Дверь, загородив собой судью, резко захлопнулась, в ту же секунду в дерево звонко впился клинок. Фролло сбивчиво дышал, он подпёр дверь своим телом, по ту сторону - ни звука, собственное дыхание оглушало его, растрёпанные волосы застилали лоб и лезли в глаза. Ни шороха, ни движения, по ту сторону двери словно не было ни цыганки, ни ножа, Фролло обессиленно подпирая дверь плечом, сбивчиво прошипел: - Никуда не сбежишь, ведь ты теперь моя... - и из-за двери впервые послышался звук. Усталый всхлип. Совсем рядом - всего лишь через кусок дерева с воткнутым кинжалом. Эсмеральда с содроганием вдруг сползла по двери вниз, словно порываясь заплакать, но не в силах выдавить из себя хотя бы одну слезинку. Её голос мучительным стоном раздался приглушённо сквозь дверь, и Фролло невольно наклонился ниже, прислушиваясь. - Зачем вам я? Зачем вы так мучаете меня? За что так истязаете? - Эсмеральда в непонимании поморщилась. Но Клод Фролло промолчал. Он... не знал ответа на вопрос цыганки. - Это потому что я назвала вас дураком? - в её голосе сквозила надежда, но Фролло понимал: нет, нет. Он прикоснулся ладонью к двери, перестав напирать на неё плечом, но продолжал молчать. Цыганка бессильно вздохнула. - Это потому что я воспрепятствовала вашему запрету наказывать несчастного на площади? Эсмеральда не унималась, и Клод Фролло понял: нет, нет, хотя отчасти девчонка права. Она обвиняла его тогда, называя его воспитательные нравоучения, которые были несомненно продиктованы добрыми намерениями, издевательствами. Она осуждала его тогда, не зная... Совсем ничего не зная о нём. Ему хотелось, чтобы она... чтобы она смотрела на него справедливыми глазами. Не рассыпала обвинениями, как бисером перед свиньями. Ему хотелось убедить её в том, что он вовсе не плохой человек. И, о, Клод Фролло был уверен, что много времени это не займёт. Ведь он действительно поступает по совести, по Библии, понимая всю ответственность и во благо самого... - Я знаю, что вы пытались наказать Квазимодо, - голос девушки вдруг зазвучал сурово, - он мне сказал. Он ваш приёмный сын, а вы не стали его защищать. В её голосе сквозило презрение, и Фролло громко фыркнул, собравшись было прервать девушку, но она перебила судью причитаниями до того, как он произнёс даже первый слог её имени. - Зачем вы держите меня взаперти? Грязная замарашка цыганка... зачем она вам? Фролло испытал укол растерянности, но язвительно, намеренно грубо захихикал: - Как же так, - его тон звучал ядовито, и Эсмеральда невольно обомлела от ужаса, - я думал, цыганская, особенно такая умная ведьма догадалась обо всём ещё в стенах собора... Фролло был убеждён, что ему удалось присмирить её. Напугать, сделать тихой и послушной. Ему так надоело слышать неудобные вопросы! Он порываясь встать вдруг замер. - Мерзавец! - звонкий голосок девушки звучал утробно рыча от ужаса и отвращения. Дверь вздрогнула от глухого удара, и Фролло вздрогнул, оторопело моргнув. - Не подходи ко мне! Только посмей подойти ко мне! Я убью тебя! Я расцарапаю твоё лицо! Я! Я... Я убью себя, лишь бы... Мерзкий, противный, чопорный старикан! Её голос сорвался в бесслёзных рыданиях, и в груди Фролло что-то похолодело: не нужно быть образованным, чтобы понять, что девушка испытывает нечеловеческий ужас. Как метущийся в углу зверь. Обессиленный и не видящий выхода. Разве стены комнаты для ведьмы - препятствие? Фролло сильно сомневался в том, что ведьма сейчас разыгрывала спектакль, девушка действительно... Но почему он не испытывает ни малейшего желания позлорадствовать? Уголки губ тянутся вниз, а не вверх, а сердце скрипит, словно дверь... Она ненавидит его. Она с отвращением и ужасом вытягивается в лице, при одном взгляде на него. И Фролло... поморщился. Он провернул ключ в замочной скважине, захлопнув клетку окончательно, не играя и не заигрывая более с пленницей, и поднялся с пола. Буря за дверью стихла в единый миг. Судья решил нарушить гробовую тишину. - Я не могу отпустить тебя после того, что ты вытворила со мной на площади. Я судья, и моё имя не может быть попрано какой-то... попрошайкой. Последние слова, вопреки усталости и печали, судья произнёс, выплёвывая презрение. И за дверью раздалось шипение облитой водой кошки. - Да что ты о себе возомнил! - девушка, чья гордость была уязвлена не меньше судейской, снова сорвалась на крик. Она никогда! - Никогда я не выпрашивала деньги! Я зарабатывала их честным трудом! - Пусть так, - наскоро согласился судья, - но я всё равно не могу тебя отпустить. За дверью послышалось молчание, и Эсмеральда несмело, но твёрдо спросила: - Так в чём проблема, ваша честь? - её голос звучал серьёзно, с хмурцой, - выстегните меня плетьми! И отпустите! Пусть все, кто увидит мои танцы, впредь видят на спине молодой девушки глубокие борозды от плетей и понимают, что посягать на честное, - это слово Эсмеральда выфыркнула с особенной надменностью, - имя судьи нельзя. Но Фролло лишь сделал вдох. - Нет, - холодно сжавшись, он сказал это "нет" не подумав, и теперь добавил, - этого недостаточно. Солгал так убедительно, что чуть не поверил в это сам. Предложение цыганки было дельным, только вот... Дело ведь не в мести и не в честном имени. То, что происходит в день дураков, мало волнует народ в последующие из дней. Толпа наскоро забудет что поцелуй, что «дурацкое» звание. Было что-то ещё. Но что? - Вы, цыгане, не выдерживаете клетки, но в качестве наказания мне придётся придержать тебя взаперти, пока я не решу, что с тобой делать, - голос замер и вновь разрезал тишину как портной разрезает ткань тяжёлыми ножницами, - И чем ты можешь искупить свою вину. Последние слова судьи, прозвучавшие тоном, каким обычно он выносил приговор, вызвали очередной глухой удар в дверь, и цыганка назвала его мерзким ещё раз. Выплюнула это так громко, что Фролло почувствовал что-то вроде укола совести. Словно тысяча глаз статуй с собора смотрела на него и... - Не усугубляй своё и без того шаткое положение, ведьма, - вдруг зарычал Фролло в ответ, подавив в себе неприятные чувства. - Я вернусь завтра, а сейчас порядочным девушкам следует спать! Не гневай ни меня, ни Бога! Побойся! Остепенись! Судья метнулся от двери, чтобы не услышать ничего более, и готов был поклясться, что вопреки его наставлениям Эсмеральда ослушается, сделает по-своему. Она не боится его. Она - бойкое пламя костра, которое не удержать ни в ладонях, ни в оковах, ни рамками приличий. Гордая, прекрасная, ослепляющая. Клод Фролло был готов поклясться, что, зайди он сейчас в комнату, она бы выцарапала ему лицо и выколола глаза. Он был готов поклясться. И... пожертвовать своим лицом ради этого безумной в гневе и пленительной красоты. Она упряма и честна, её глаза горят праведным блеском, и судья не мог вынести взгляда этих глаз, когда, направленные на него, они источали глубочайшее отвращение. Он получил, что хотел - цыганка принадлежала ему, была в его власти. Но это было не совсем то… И Клод Фролло остался в смятении. Он получил, что хотел, но в этом было... всё-таки... что-то не то.