А — значит "аутодафе"

Судья сосредоточенно пролистывал переплёт французского права, чинно сидя в кресле перед камином. Дело предстояло сложным, посему необходимо было пробежаться взглядом по законам, зацепиться за каждое "но", за каждое исключение, за каждую лазейку. Чтобы посадить виновного в кражах пушечных ядер кузнеца. Казалось бы, сам отлил, зачем красть? Но судья был уверен, что кузнец устраивал махинации "одно ядро по цене двух". И тут нужно было иметь доказательства прямо-таки железн-... Мысли Фролло были прерваны стуком в дверь. - Да-да? - он поднял взгляд, потерев пальцы, и в гостинную вошла служанка. Она моргала в пол, сминая подол фартука пальцами. - Что-то случилось, Жюли? Девушка рвано кивнула. - Она снова разбила тарелку, монсеньор, - бледная, робкая служанка подняла на судью свой воспалённый взгляд, - я не виновата, монсеньор, я не хочу, чтобы из-за убытков пострадало моё жалованье!.. Фролло медленно закрыл книгу и небрежно поморщился: - Успокойтесь, мадемуазель, - он посмотрел на служанку внимательнее. - Расскажите, что произошло. Если вы действительно не виноваты, поверьте, ваше жалованье не пострадает. Жюли кивнула, опустив голову, заморгала, мелькая ресницами, смяв подол сильнее, до побеления костяшек. - Я приношу цыганке еду, монсеньор. От обеда, то было ещё до вашего прихода, она отказалась, желая уединиться. А вот ужин и завтрак, монсеньор... Она разбила обе тарелки, опрокинула суп, вылила обе бутылки вина в окно... Бог знает, что случилось с сыром, но хлеб она вышвырнула в коридор, когда дверь была открыта, - Жюли закусила губу и нахмурилась, - она не желает есть, монсеньор, но почему я должна возмещать убытки из-за порченой посуды? Я не ви... Служанка осеклась, когда, подняв взгляд, увидела глаза Фролло. Ядовитые. Горящие праведным огнём. Жюли мгновенно опустила глаза и смолкла. Но горячую мольбу назад не забрала. Всё-таки платить из своего скромного кармана ей не очень хотелось. Виновата же, конечно, цыганка. Одни от этих цыган беды да несчастья. Фролло прищурился куда-то на дверь, взбешённый, поднялся с кресла, и служанка отшатнулась, отошла от двери, чуть поклонилась, пропуская судью. Фролло вихрем вылетел из гостинной - прямо к покоям, отведённым для Эсмеральды. Он не помнил, как дошёл до двери, и сейчас взбешённого судью это даже не волновало. Он поморщился и отрывисто и звонко постучал костяшкой пальца в дверь. - Да? - отозвалась цыганка. - Ты надеешься заболеть и умереть?! - яростно расширив прищуренные до этого глаза, Фролло чётко выплёвывал каждую букву, словно слова были ядом. - Что ж, открою прописную истину, от своей смерти пострадаешь только ты! За дверью послышалось тяжёлое молчание, раздражённый судья, убрав руки за спину, решил умерить пыл и спросил, впрочем, не менее сурово. - Почему ты не ешь? - Я не голодна! И вы не заставите меня есть! - Фролло только надменно фыркнул в ответ. - О, я понимаю, ведьмы ведь питаются посредством постыдной связи с дьяволом, и пища смертных им не нужна! - ядовито хмыкнув, судья продолжил. - Мне всё равно, сколько посуды ты разобьёшь и сколько подушек испортишь! Если ты не будешь есть, доставишь мне меньше хлопот! Потому как заболеешь, сляжешь, и ни один врач тебе не поможет! Ты же понимаешь, что желудок необратимо сморщивается и усыхается, если ничего не есть больше двух дней? Необратимо, слышишь?! Конечно, это была неправда, но цыганка за дверью смолкла, и эта тишина была пропитана не возмущением, а страхом, посему судья был доволен. - На твоём месте! - а вот в голосе никакого удовольствия всё ещё не звучало. - Я бы как можно скорее наполнил его пищей. Цыганка открыла рот с коротким "а", чтобы возразить, потому как не знала, что такое желудок, но судья шумно удалился, показав всё неудовольствие от разговора. Он был уверен в своей праведности и правоте, а это значило, что любое "но" Эсмеральды встречалось им с маниакальной одержимостью это самое "но" сломать, преодолеть, обойти, победить. Клод Фролло не видел в проблемах ничего, кроме препятствия. А любое препятствие для Клода Фролло - не более чем юридическая задача, которую нужно разрешить в пользу выгодной Господу стороны. Единственная беда - он, уверенный в том, что ему удалось запугать цыганку, совершенно забыл о том, что ей мало известно о строении человеческого тела. Горе от ума, беда от сердца. Эсмеральда, оставленная в смятении, могла только гадать, от чего судья кричал на неё и почему она виновата в том, что некий предмет пуст? *** Утро ещё не превратилось в день. Колокольный звон Собора Парижской Богоматери призывал жителей Ситэ и служителей церкви на утреннюю молитву. К собору потянулись люди, и только Клод Фролло приближался к собору без намерения помолиться. Он выезжал из дома, едва колокола успевали замолкнуть, чтобы прибыть к собору и войти внутрь, оставшись незамеченным богобоязненной и ропщущей перед правосудием толпой. Клод Фролло редко бывал в церкви по назначению, отличному от намерения обеспечить звонаря Собора Парижской Богоматери вниманием и провизией. Ему не нужны были стены храмов, чтобы оставаться праведным за их пределами, ему не нужны были наставления священника, чтобы соблюдать наставления Господа, ему не нужны были свечи и иконы, чтобы молиться в тот же час, что и прихожане, в час, когда колокола оповещали о наступлении нового дня. Пречистой Деве известно, как праведен Клод Фролло, даже если святой отец не менее святой церкви считает его не праведником и слугой Господа, а человеком, который, ослеплённый, совершает ошибки. Если священник не видит разницы между тем, кто напивается в кабаках и прелюбодействует с каждой третьей девкой, и тем, кто хранит покой Парижа, соблюдая заповедь за заповедью, то Клоду Фролло действительно ни к чему бывать в церкви по назначению. Судья заслышал яростные возгласы своего пасынка ещё поднимаясь по лестнице. Шёл он неслышно, но бутыль вина перекатывалась в корзине от каждого его шага, посему судья прижал корзину плотнее к своей груди, прислушался, словно хищная химера. Горбун, казалось, всхлипывал, повторяя (что Фролло слышал с каждым шагом всё отчётливее): "что с ней будет, нужно ли мне.... как мне помочь? Её голос так дрожал... Она...". Горбун застонал, закрыв лицо до бровей широкими ладонями, и Фролло прервал его на полумысли: - О чём ты так переживаешь, мой мальчик? - его высокая и гордая фигура проплыла в комнату, заполняя пыльную комнату запахами ладана и шалфея. Поражённо вздрогнув, Квазимодо попятился, ударившись бедром о стол, отчего пара деревянных фигур упала на дощатый пол. Квазимодо задрожал, губа его заходила ходуном - он как рыба на суше силился что-то сказать, не зная, как много слышал судья, что понял. - Я... я.... - Квазимодо сбивчиво заморгал, медленно наклоняясь рукой к фигуркам, но судья, отнюдь не спешащий, неторопливо и плавно дотянулся до точёной копии горожанина раньше звонаря. - Я....я всего лишь... Повторил Квазимодо, и Фролло, не разгибая спины, поднял на пасынка сверкнувший от злости - всего на миг - взгляд. Мальчика прошиб пот, он моргнул, залепетал чуть разборчивее: - Я думал о Большой Мэри, - лицо горбуна просветлело от внезапной находки. Судья выпрямился, переведя внимательный и даже придирчивый взгляд на фигурку мужичка с грузным телосложением. Он повертел её в длинных пальцах, словно пытался найти какое-то сходство с... его взгляд вновь неприязненно сверкнул, и голос Квазимодо, до этого столь уверенный, вмиг сбился, - о колоколе, х-х-хозяин. Фролло поставил фигурку на стол с тихим стуком. Отодвинул её к модели собора и только после придирчивого осмотра деревянной поверхности стола поставил на него корзину с вином. - Неси бокалы, Квази-модо, - судья смаковал каждый произнесённый звук. Он выглядел довольным, какими бывают сытые коты или змеи, лежащие на горячих камнях. Звонарь рвано закивал, воодушевившись тому, что хозяин проигнорировал эту чепуху про колокола. И тут же осёкся, зажевав нижнюю губу. - Мой мальчик. Он вздрогнул, опустив руки от полки, замер со сжатыми в руках бокалами. Замялся, посмотрел на судью через горб. Виновато. Опасливо. Судья держал в ладони книгу и самодовольно ухмылялся. - Чтение, - пояснил он с хитрым прищуром, - сегодня мы будем читать, Квази-модо. От этого в два слога произносимого судьёй своего имени Квазимодо делалось страшно, словно он не заметил и вляпался где-то в коровье дерьмо или ещё какую грязь. Он потёр нос локтем и поставил бокалы на стол. Сел на табурет, поёрзал и посмотрел на хозяина снизу вверх, виновато склонив голову, словно нашкодившее маленькое животное. - Ты рад, Квазимодо? - судья даже не смотрел на него, его ехидная улыбочка становилась всё слаще, он с упоением перелистывал книгу, приглаживая пальцами уголки страниц. - Я рад, хозяин... - от этих бессмысленных вопросов у горбуна холодело где-то за шиворотом. Он вновь заёрзал и посмотрел на судью. - М. - М-милосердие?... - судья кивнул в ответ, так и не подняв глаза. Лишь жестом указал пасынку откупорить вино. Горбун подчинился. - Т. - Т-творец... - судья поднял на него ласковый взгляд и, взяв бутыль, плеснул его в свой бокал. - Правильно, Квазимодо. Он поставил бутыль на стол, переползая взглядом по строчкам. Вдруг судья перелистнул не одну и не пять страниц, а с целый десяток, если не с два и не три. Он вернулся к началу книги, провёл пальцами по строкам и остановился взглядом на каком-то очевидно - так сильно он вздёрнул брови и взволновал подбородок - интересном слове. Вновь взял бутыль в свою руку и начал лить вино в стакан Квазимодо. - А? - Аутодафе. Судья изогнул бровь и перестал наливать вино. - А что такое аутодафе, мой мальчик? - Сожжение... на костре, – с ходу ответил горбун, проглотив комок в горле. И увидел, как судья чуть покачивает в отрицании головой. - Нет-нет, мой мальчик. Это не совсем верно. В буквальном переводе с испанского аутодафе - это «акт веры», - Фролло поднял указательный палец в воздух, и его кольца блеснули в пламени свечи. Внимательный взор коршуна блестел, не моргая, и глаза юноши невольно заслезились от сухости этого взгляда. - В переводе ничего про огонь нет. И формально, Квазимодо, - судья аккуратным движением языка разделил имя своего пасынка надвое, словно смаковал значения слов, - по сути, сожжение на костре в аутодафе не входит. Аутодафе это религиозный обряд, а священная церковь воспрещает доказывать веру пытками. Горбун заёрзал на табурете, и Фролло посмотрел на пасынка с напускным удивлением: - Ты хочешь что-то спросить у меня, мой мальчик? - но звонарь вдруг испуганно замотал головой. - Что ж, хорошо, продолжим. Судья, довольно щурясь, потёр пальцы и взял в них бокал. - П. - Прощение... - Квазимодо осёкся. Задумался над словами Фролло и поднял на него растерянный взгляд. И по довольной усмешке понял, что сказал всё верно. Судья захлопнул книгу, довольно поджимая губы. - Что же ты не упомянул ни праздника, ни подарков, мой мальчик? Ведь совсем недавно прошёл День дураков, где и тебя, и меня выставили полными дураками, - судья довольно скрестил пальцы плотным шатром. - Мы так и не обсудили с тобой твоё непослушание. И мы не обсудили, - и вдруг его глаза хищно и безумно окрулились. Фролло вдруг натянулся визжащей струной. Не знал бы Квазимодо своего хозяина двадцать лет, не заметил бы этой мрачной перемены в его лице - Фролло терзало сомнение? И вмиг опасность потухла, -... твои чувства. Выдавив из себя эти два слова, Фролло замолчал. Сделав аккуратный вдох. Выдавив из себя слова вместе с воздухом. - Говори же, мой мальчик! - с нетерпением гневно поднял глаза Фролло на своего воспитанника. Квазимодо вздрогнул и закивал, тряся рыжей чёлкой. Он впервые видел своего хозяина... таким растерянным. Он словно заставил себя сказать, сделал усилие, словно кто против воли заставлял. Из-за давления чьего-то авторитета или чувств, давящих прессом и набатом колоколов? На лице судьи не было ни одной подсказки - он ждал. - Вы... правда хотите, чтобы я.... - звонарь вдруг осёкся, проглотил волнение и кивнул снова, виновато сгорбившись, - я надеялся, что... меня не станут прогонять. Что я могу посмотреть хотя бы одним глазком. Что я.... о, хозяин, я не подумал. - О нет, ты думал, мой мальчик, продолжай же. Ты хотел этого? - Да, - прошептал горбун, вдруг дыхание его сбилось. - Эта цыганка... Мальчик поднял на судью метущийся взгляд и взмолился: - Прошу вас, молю вас, хозяин! - упав на колени, схватив судью за подол сутаны, он взвыл с новой силой стенаний, - прошу вас, хозяин, пощадите Эсмеральду! Она хорошая девушка! Она... Я знаю, что она сбежала и вы схватили её по закону, я знаю, она у вас, но, прошу вас не причините ей вреда! Умоляю вас, хозяин! Он почувствовал, как Фролло оторопело отодвинулся от его рук, вздрогнул, застыл каменным изваянием, смотря на горбуна сверху вниз с непониманием, с ужасом, с.... - Встань с колен, - из трескучего мороза его голос затрещал сухими углями, всё более согреваясь, - встань с колен, Квазимодо. Я не причиню ей вреда. Встань же и продолжим обед. Квазимодо не сразу понял, что, вслушиваясь в чарующий, словно у питона перед мартышкой, голос, он не заметил, как Фролло протянул к нему ладони, оглаживая плечи длинными цепкими пальцами. Он почувствовал тепло ладоней своим неказистым телом. Юноша перекосил и без того перекошенное лицо, гримасой непонимания, он тяжело и сбито дышал. - Прошу тебя, - вкрадчиво повторил судья, удерживая приёмыша за плечи мягкими ладонями. И Квазимодо подчинился. Он виновато потупил взгляд, поднялся с колен и сел на прежде опрокинутый и поправленный одним движением руки табурет. - Я обещаю тебе, Квазимодо, - чинный тон вкрадчивого голоса был прерван строгим "посмотри на меня", и звонарь столкнулся глазами в глаза с человеком, которого он доселе почти не знал. Фролло говорил так только с теми, чей статус был уважаем или выше собственного: ни одной ужимки, ни капли надменности, лишь кротость, как у не заблеявшей при принесении в жертву овцы. Полный достоинства взгляд. - Я обещаю тебе, что не причиню ей вреда. Верь мне, Квазимодо, ведь я ни разу не подвёл тебя. Встретив недоверчивый взгляд пасынка, Фролло спросил строже, вдруг вытянув и без того прямую осанку вздёрнутым подбородком. - Ловил ли ты меня хоть раз на лжи, мой мальчик? - Н-нет, - смятившись, ответил горбун и отвёл взгляд на горгулий. Ему стало стыдно. Судья удовлетворённо хмыкнул, расширив ноздри. - Я так и думал. Верь мне, мой мальчик. Только мне ты и можешь верить. Прошу тебя, продолжим наш разговор. Как ты почувствовал себя, когда толпа, ликуя, несла тебя по улице? На глазах горбуна навернулись слёзы, которые он зажмуренно сморгнул. Это слёзы горечи. Слёзы обиды. Клод Фролло расплылся в хищной улыбке. Этот мальчик никогда больше не подведёт его. Улыбка пропала с лица судьи, и на его месте отразилось сочувствующее, скорбное выражение. Тёплая ладонь легла на массивное плечо горбуна. - Ну-ну, полно, Квазимодо, - эта рука нежно трепала его по плечу, одаривая приободрением, словно щенка. - Ты почувствовал...? - Счастье. Я был счастлив, - звонарь шептал, и этот шёпот перебил судью, от неожиданности Фролло вздёрнул обе брови, но перебивать пасынка не стал. Этот ответ, полный страсти, выбил из лёгких судьи всё самодовольство. - И что было дальше, мой мальчик? Когда они вдруг связали тебя и начали... издеваться, - язык судьи снова разделил его фразу надвое, особенно чётко определив название для накидывания лассо и закидывания тухлыми овощами короля дураков. И Квазимодо, не выдержав, вдруг расплакался. Фролло удалось навязать ему свой взгяд на вещи. И ладонь судьи предательски задрожала, оглаживая плечо сотрясающихся от дрожи и обвисших плетьми рук горбуна. - Предательство, Квазимодо. То же почувствовал и я, когда увидел тебя на площади. Ведь ты нарушил мой запрет. Надеюсь, ты понимаешь, что я воспитывал тебя, чтобы именно этого и не произошло. Чтобы ты не познал предательства и боли, мой мальчик. На лице Квазимодо проступил отчётливый стыд, и он замолчал. Замер. Скукожившись, прижавшись плечом к ладони своего хозяина. Цель Фролло была достигнута. Он позволил своему лицу принять выражение самодовольной усмешки и огладил сморщенное в чулок лицо пасынка ладонью. Стрела достигла своей цели. - Как же неблагодарен этот народ, забросавший избранного ими короля объедками, - тон судьи сделался задумчивым, покрылся пеленой, и столь же туманно прозвучал. - Каков народ, таково и королевское звание... сборище дураков, вот, кто они все. Бедный и несчастный Квазимодо... Горбун вдруг смачно шмыгнул носом и притянул хозяина вплотную, утыкаясь мокрыми щеками в сутану на груди. Объятия. Это были объятия, в которых звонарь сжал единственного человека на свете, которому он мог и должен был доверять. - Ох, Квази...модо, - судья оторопел так же, как и тогда, на площади. Когда цыганка, эта дрянная девчонка переступила черту приличий и поцеловала его. Только сейчас... вместо всепоглощающего пламени, распирающего грудь, Фролло чувствовал тепло тлеющих углей... нежности. Жалость, желание утешить, родительское покровительство, осуждение толпы перемешались между рёбрами, и Фролло не смог сделать вдоха. Лицо его вдруг озарила зверская вспышка ужаса - судья испугался этих чувств к пасынку не меньше тех, что испытал к босоногой девке. И оттолкнул от себя горбуна. - Квазимодо! - в его сухом и тихом осуждении было достаточно ледяной воды, чтобы остудить угли не только в своём камине, но и в костре чувств Квазимодо. Горбун вдруг осознал, какую вольность себе позволил, вытер нос рукавом и виновато отошёл. - Простите, хозяин... - мальчик звучал опустошенно. И судья с какой-то остервенелой, клокочущей злостью, не показывая её, сдерживая её, словно кобру за пасть или свору собак за пятнадцать поводков, разгладил свою сутану прикосновениями ладоней. - Ничего, Квазимодо. Это ничего. Дослушав хлюпанье звонаря, Фролло протянул ему бокал вина - всего на глоток, дождался, когда пасынок, помявшись с минуту, выпил вино залпом, страшно поморщившись. Судья сказал ещё пару сухих напутственных слов и, сославшись на дела в Дворце Правосудия, отправился к выходу. Не удостоив более своего пасынка ни ухмылкой, ни взглядом, ни вздохом, ни прикосновением тёплой руки. Уже на лестнице, проводя пальцами по грубым швам стен, Фролло поморщился, никак не понимая, от чего он злится. И почему на языке вдруг закрутилось пресловутое "mea culpa", "mea maxima culpa"?... С досадой, судья покинул стены собора, равнодушно не заметив подошедшего было архидьякона. Лишь кратко бросил ему: "колоколу Большая Мэри совсем уж плохо, Квазимодо говорит, что звучит она скверно, обратите внимание на это, святой отец". И, незаметно для архидьякона поморщился, ведь и дураку ясно, что говорил Квазимодо не о колоколе, а об Эсмеральде. *** Она печальна, несчастна, и только идиот этого не поймёт. Судья ударил кулаком по двери и вышел на воздух. Втянул расширившимися ноздрями вечернюю свежесть и свёл брови в напряжённых размышлениях. Его птичка недовольна несвободой? Его вишнёвое деревце не в состоянии цвести...? Судья поднял взгляд на собор, когда лента его шаперона зацепилась за какой-то сучок и нахмурился с отвращением. Собор в тысячу глаз осуждающе вопрошал Фролло: "что будешь делать ты?". Судья рывком отвернулся от статуй и потёр подбородок. Он думал. Он размышлял. Услышанное на колокольне не ставилось Фролло под сомнение - мальчик был так нервозен, так напуган. Он действительно верил, что цыганка в опасности. Фролло верил этому добросердечному мальчишке. А вот с цыганской девчонки станется... очаровать несчастного уродца. Убедить и его, и Фролло в том, что её необходимо отпустить. Другой вопрос - откуда горбуну известно, что она у него? Вот это был хороший вопрос! - Ваша честь... - подошедший с мечом наперевес стражник отвлёк судью от паутинных мыслей, которые Фролло уже почти отмёл. Пришлось гневно выдохнуть и зыркнуть на широкоплечего и широкоусого болвана со всем накопленным за тяжёлый день презрением. Но не слишком яростно, ведь стражник вёл под уздцы судейского чёрного, как сама бездна ада, коня. - Я слушаю, - судья чинно погладил холёную шею Снежка, глядя теперь только на ниспадающую гриву и жевательные движения коня. - Цыганка... которую держат у вас. - Да? - судья против воли рявкнул, и глаза его безумно вспыхнули углём. Стражник поправил шлем, который качнулся на широкой голове как от удара. Ждать времени не было, судья вырвал из рук солдата уздечку и одним взмахом оказался в седле. Гордо взирая с высоты лютого зверя взглядом коршуна, потрошащего и клюющего печень Прометея, прикованного к скале цепями так же, как этот солдат прикован к земле взглядом судьи. - Говори. Голос Фролло звучал холодно, твёрдо, властно, и это подействовало на стражника отрезвляюще. Он моргнул и закончил донесение: - Цыганка вскрыла замок на двери и попыталась стащить с кухни кусок сыра. Её мы, - стражник шмыгнул носом и глупо кивнул, будто убеждая себя, что говорит он правильно, указал рукой в сторону, - мы её того... Подумали, отсидится с крысами, вы приедете, плетью взгреете, она и успокоится. А она... Судья слушал стражника, теряя последние остатки терпения. Он барабанил пальцами по уздечке, лента на его шапероне металась подобно разъярённой змее, а конь всё активнее тряс головой переминаясь с ноги на ногу, поводя бёдрами, как гончая, которой не терпится загнать лисицу в её вонючую нору. - Она в подвале, ваша честь. Там сыро, крысы, света нет. Мы думали... - судья поморщился, он едва ли справлялся с тем, чтобы подавить, скрыть злость, но, наконец, его сдержанность иссякла. - А что же сыр? - Фролло резко прервал солдата. - Выбросили, ваша честь. Не есть же его после цыганских рук... - Болваны! Идиоты! Солдафоны! - конь, будто соглашаясь со своим хозяином, вдруг забил мощными копытами по мостовой, зафырчал, и глаза его засверкали, налились кровью. Поднявшись на дыбы, конь ударил по мостовой в последний раз - стражник едва успел отскочить в сторону - и умчал своего хозяина в сторону дома, в котором бушевала цыганка. И без того она, злая, расточает на него проклятья, но заточить её в подвал... обозлить ещё сильнее лишь потому, что девушка впервые за два дня решилась хоть что-то съесть в омерзительном для неё доме... Это желание само по себе такая удача! И такой оглушительный провал! Не дай бог будет укушена крысой и умрёт от какой заразы! Он их всех вздёрнет! Всех! Повесит! Поголовно! Званий лишит и прогонит в Двор Чудес! К чертям и цыганам! - О, Боже, Пресвятая Дева, - шептал Фролло вопреки бьющему в горло ветру, - пусть крысы не успеют её покусать, пусть она будет зла и беспощадна, проклинает меня и околдовывает на смерть, называет палачом и дьяволом, пусть Эсмеральда ненавидит меня, но будет невредима! Об одном молю тебя, Дева Мария! Об одном молю, пусть она... - и горло судьи свело судорогой. Поток ветра перекрыл путь для выдоха, словно сам Господь схватил судью за горло, не давая завершить своей просьбы, и Клод Фролло смиренно замолчал, приняв своё бессилие перед роком судьбы, который, словно жернова мельницы, переламывали и перемалывали надежду. Где нет власти правосудия - так это среди крыс, как не было Божьей милости во Дворе Чудес.