Can’t help myself

Почти белые длинные волосы, нос с небольшой горбинкой и пухлые округлые губы. Тонкая шея. Прямые длинные пальцы — указательный и средний у рта. Стоит перед рассыпающейся белой статуей и смотрит свысока. У ног лужа бумажной крови. — Как вам это произведение искусства? — насмешливо спрашивает Чан. — Мы же можем называть это искусством? — он взмахивает рукой и обводит зал. Белые стены клаустрафобно смыкаются вокруг головы. Он здесь, потому что на выставку подарил билеты ныне бывший. Мода на искусство быстротечна и лишена смысла. Не стоило и начинать. — Если бы не эта бумажная деструкция, я бы подумал, что произведение искусства здесь вы, — отвешивает щедрый на комплименты Чан и получает в ответ внимательный взгляд и дернувшийся уголок губ. — Это мрамор, — едва заметно собеседник кланяется на прощание и уходит в другую залу. Чан ошеломленно провожает его глазами, а потом снова возвращается к разглядыванию. Каменное человекоподобное корчится в страдании, пытаясь собрать себя в тело. Тонкие мраморные пластинки и похожие на смятую бумагу комки рассыпаются под ногами. Выражение мертвого лица напоминает Лаокоона. Мимо быстро проходит кто-то, и Чану кажется, что человеческий ветер разрушит линии, но камень держит свою тайну. Не был ли скульптором этот молодой мужчина? Чан тревожно потирает предплечье и переходит к следующему экспонату. Через полтора часа, посвященных открытию выставки, он выруливает с парковки и видит, как курит знакомец — наплевав на белые штаны, сидит на мокрых ступенях и смотрит в небо. Сигареты ему к лицу. Чан вздыхает и поворачивает на выезд, оставляя его позади. Горло жжет предпростудный ком. Остаток дня Чан игнорирует его и усталую головную боль. Совещание, совещание, встреча. Между — остывший кофе с шоколадной конфетой. Встреча, встреча, встреча. Перед самым финалом — короткая летучка с разбором дел на следующую неделю. Секретарь укутывает ноги, не видные под столом, в плед, потому что Чана трясет, и включает обогреватель. Остро смотрит на кого-то, кто предлагает выключить. Чан смотрит на свое отражение в глянце стола. За полуночным кофе, кутаясь в теплый халат, он пытается вспомнить, как выглядит мужчина, с которым он встретился днем, пробует воссоздать его лицо, но помнит только длинные белые волосы и тонкие длинные пальцы. В лихорадке на него волнами накатывает образ каменного человекоподобного, корчащегося в агонии. Чан кутается в халат и пытается собрать себя в тело, но сознание стекает под ноги и расходится кругами. Кружится голова, и предметы теряют свои очертания. Чан запивает парацетамол кофе и надеется, что это поможет. Он теряет свое мыслящее «я» в отупелом отболевшем одиночестве, сворачивается под одеялом и смеется над тем, насколько ему некому звонить. Утром приходит кашель. Температура поднимается почти под сорок. Чан везет себя к врачу и обратно возвращается с пакетами таблеток и готовой еды. Острое топит сопли, и он захлебывается стекающей по горлу слизью. Беспомощная квартира перемещает на несколько сантиметров в сторону дверные косяки. Чан бьется о двери и спотыкается на порожке в ванной. Раскачивается теплый пол. В чайнике подпрыгивает вода. Цветные пятна кружатся перед глазами. Все становится шумом. Чан становится шумом. Прилив. Отлив. Вдох-выдох. Чан закрывает глаза и чувствует под пальцами мраморные бумажные крошки. Он разводит пальцы и кривит лицо. Прилив. Отлив. Прилив. Отлив. Чан улыбается соленому запаху и игре ветра с платьем сестры. Побережье пустое. Приближается холодный сезон. От воды поднимается пар и горит красно-золотым в закатном солнце. Пламенеет сыро и холодно. Песок неровный от их шагов. Пробивающаяся дальше жухлая трава привлекает Берри и заставляет ее чихать. Ханна визжит и дерется с Лукасом. Брат поддается, а потом ноет, что она такая сильная только потому что старше, но он вот-вот ее перерастет, и тогда она посмотрит. Они смеются и вовлекают в свои игры Чана. Чан видит их обоих насквозь и тоже поддается, а потом ноет. Зовет Ханну по имени без причины и смеется над тем, как ее приводит это в бешенство. Берри влюбленно вылизывает ему щеки, и он гладит ее теплое доверчивое пузо и бросает ей палку. Пушистый собачий хвост похож на бешеный стеклоочиститель. Чан звонко целует ее в нос под крики Ханны. Берри лает на крик и влажно смотрит на Чана, о чем-то рассказывая на собачьем. Он не знает собачьего, но все равно внимательно слушает и чешет между ушами. Чан чувствует, как болит в груди от того, насколько он счастлив. Чан возвращается на работу с остаточным кашлем и болью в груди. Секретарь отпаивает его горячим чаем и ходит вокруг на цыпочках. Чан смотрит на его руки, когда тот подхватывает поднос, но это не то. После работы он приезжает к музею и долго стоит перед ступенями, как перед храмом, не решаясь войти. До закрытия остается час. Экспозиция та же, но зал уже будет пустым — выставка перестала быть новостью спустя неделю, теперь она бытовая деталь, приманка для туристов и гостей города. К современному искусству тем более не возвращаются, потому что обличье теряет свою ценность за концептом, и этот концепт, идею, выстрел можно вложить в любую чушь. Чан отдает деньги за билет и проходит в залу с бумажной мраморной статуей. До чего раздражающе всезнание художников, их потребность указать на банальности: экологию, чувства, философские мысли. Физическая невозможность смерти в сознании живущего. Не могу помочь себе. Человеческая хрупкость. Человеческая беспомощность. Нечеловеческая беспомощность. Постчеловеческая беспомощность. Влажные от горячечного пота простыни и отсутствие человека. Думал ли когда-нибудь Чан о том, что умрет в одиночестве, и о его смерти догадаются только потому, что он не пришел к восьми на работу? Разбитая на мраморные куски человеческая сущность хранит свои секреты, широко распахнув рот. Она в отчаянии. Ее тело рассыпано под ее ногами, ее суть не собирается в фигуру, и она пытается удержать себя от окончательного распада, но трещины ползут по ее рукам. Чан потирает предплечье. Он вдруг понимает, что это женщина. Художники не писали женщин лаокоонами, потому что женское страдание — это о Христе, о Деве Марии, о материнском. О быте. Если бы рассыпался в ее руках сын — это была бы пьета, это бы было понятно, но почему сама, где ребенок, может ли быть ребенок в другой экспозиции? Чан оглядывается, пытаясь разрешить свой вопрос и замечает сотрудника музея. Пожилая женщина говорит ему, что музей закрывается, и просит пройти на выход. Чан вежливо улыбается и комкает в кармане билет. На открытой парковке он долго сидит в машине, осмысляя вечернее открытие. Если женщин пишут не в контексте материнства, то в контексте сексуальном. Нет ничего сексуального в ощущении неуловимости собственного распада... Чан заводит мотор. … который заставляет тебя пытаться ловить свое собственное тело… Чан выворачивает руль направо и по зеркалам аккуратно выводит автомобиль на дорогу. …но ты не поймаешь своего собственного тела, пока не почувствуешь, что теперь в твоих руках больше, чем пустота. Было ли что-то в ее руках кроме воздуха? Или она рассыпалась на крошки, как песок и время текут сквозь пальцы? Голландцы, голландцы. Не забывай о страдании. Помни о смерти. Тайна заставляет его возвращаться в музей. Смотреть на женщину и открывать ее полое тело, волнистые линии бедер и складок на животе, проработанные мышцы ног. Чан не понимает, как мог видеть в ней бумажность и переживать о человеческом ветре, когда она вся камень и нечеловеческий знак вопроса. Что таит в себе ее агония? Скорбит ли она по себе и своему телу, или о том, что ее будущее остановилось, или о том, что ее прошлое больше не может иметь абсолютно никакого смысла, потому что люди существуют, лишь пока существуют. И как рассыплется она — рассыплется память о ней. Если нет материального — нет концепта, хотя, возможно, однажды художники и здесь неприятно его удивят новой модой. — Удивительно, — слышит Чан тихий сухой голос за спиной и оборачивается, — удивительно, как вы глухи к искусству, и в то же время, как глубоко его переживаете. Чан смотрит на лакированные вытянутые носки туфель, узкие черные штаны и свободную белую блузу, в своей эстетике похожую на образы пиратов и принцев. Руки сложены на груди. На длинных тонких пальцах серебряные полоски колец. Тонкая длинная шея. Острый подбородок, пухлые губы и отросшие темные корни длинных почти белых волос. — А вы..? — конечно, он узнал его пальцы, раскручивающие дорогую серебряную зажигалку, и губы, обхватывающие сигарету. Несложно узнать приметы, которые Чан искал все эти недели в других людях. — Мне сказали, что вы проводите часы перед моей скульптурой. Хван Хенджин. Создатель. Чан оглядывает Хенджина свысока и думает о том, как пафосно тот звучит. «Создатель» — уже по одному только этому слову понятно, что он художник. Самоуверенный и полный ощущения собственной ценности художник. Образец того, что Чан ненавидит и презирает. — Когда я проводил перед ней часы, я еще не знал, что мог бы проводить часы в компании ее создателя, — отвечает Чан и видит, как дернулся уголок губы Хенджина. Его пронзает внимательный взгляд. — Что заставляет вас приходить? — Чан усмехается и отводит глаза. — Как вы назвали ее? — Хенджин смеется, и его смех совершенно не подходит его трагической эстетике благородного и страдающего. — За все проведенное здесь время вы так и не удосужились прочитать описание? Сказать по правде, Чан даже его не заметил.