Can’t help myself

Пролетающий мимо сухой листок царапает щеку. Чан прячет в ладони неласковый поцелуй. Он замирает посреди аллеи с прижатыми к лицу пальцами, глядя сквозь верхушки деревьев на небо. Ржавые пятна носятся в воздухе, подчиненные стихии. Плывут облака. Нет ничего кроме вдруг заполнившего грудь ощущения несчастья. Что он делает на своей работе? Зачем приходит смотреть на сломанный кусок камня, которому придали форму скорби? Зачем живет? Что значило то, что было между ним и Хенджином? Что это значило? Небо такое синее, как бывает только осенью. Чан заворачивается в свои собственные руки и дышит. Хенджин смешно преображается, когда в порыве эмоций теряет свою царственность. Когда всплескивает руками и топает, когда, возмущенно рассказывая что-то, случайно разбрызгивает слюну, когда выглядит кем-то, кто не «создатель», а просто Хван Хенджин. Его пышные рукава, развеваются, как крылья парусника. Движения мягкие и почти женски изящные. Чан отстраненно пьет свой американо и наблюдает. Сколько Хенджину лет? Хенджин говорит об изменениях в современной арт-индустрии: приходят молодые и перспективные — это здорово, потому что цены становятся демократичнее, но на фоне падения цен не будут ли выделяться высокие ценники истинных, признанных мастеров. — Куда мне до них, — огорчается Хенджин, и продолжает говорить, не давая Чану вставить что-то утешительное. Странным образом монолог успокаивает. Клонит в сон. Уже окончательно выздоровевший Чан впадает в почти ритуальную завороженность, медитацию. Хенджин говорит, говорит, его руки соединяются и разымаются. Накатывают волны. Дома никого нет, — на повторе думает Чан и не хочет, чтобы речь Хенджина заканчивалась. Близится поздний вечер. Официанты протирают соседние столы и поглядывают с намеком: Чан бросает взгляд на часы. Трет предплечье. — Не хочешь продолжить разговор где-нибудь в другом месте? — спрашивает он и видит, как тухнет искрящийся взгляд. Хенджин собирает себя в создателя по слоям. Секунда — и скрылась последняя ребячливая черта. — Например, у тебя дома, м? — усмехается и проводит большим пальцем по своим полным губам, стирая кофе или остатки чизкейка. Взгляд из-под ресниц выходит до того томным, что Чан внутренне вздрагивает. — Я думал предложить какой-нибудь бар, потому что кафе уже закрывается, но если ты хочешь ко мне, можешь поехать ко мне. Сварю тебе какао на ночь. — Это такой эвфемизм? — Боже упаси, в какао не макают член, — Чан смеется, но добавляет серьезно, — а вот в меня можешь попробовать. Хенджин не смеется. — Поехали. Что это значило? — думает Чан, лежа в разворошенной постели. На потолке трещина и пятно. Слева прижимается теплое влажное тело. Ребра торчат, ключицы пробиваются сквозь кожу, тазовая кость светится в темноте даже сквозь теплый плед — болезненная худоба смущает, как и то, сколько не стесняясь ел Хенджин. Нормально ли он питается, или художник должен быть голодным? Что это значило? — думает Чан, вспоминая отчаянье Хенджина, похожего на дикого зверя. Рычание сквозь зубы. Побелевшие от хватки пальцы. Укус в плечо на грани — почему-то в своё собственное. Трещина на потолке двоится и множится. Чан видит сверху себя и вбивающееся в него горячее жилистое тело. Задирает голову. В животе горячо. Оглядывается — Хенджин спит. Облизывает ладонь и ведет вниз. На чужом плече красно-фиолетовым светится след. Что такого скрыто в Хенджине, что Чана пробрало? Его холодность? Его маски? Сломанность? Что зацепило в нем? Может быть собственное одиночество? Разбитая в агонии статуя осыпается под ноги, хрустят мраморные крошки. Пластинки бумаги. Чан жмурится и поверхностно дышит, стараясь вести себя тише. Перед глазами вспышки. Еще немножечко. Очистительное страдание. Слезы принятия. Столп молчания, вины и болезненного. Должен ли он быть здесь? Должен ли он? Чан давит последние медленные движения и думает о том, какая это пошлость — дрочить в одиночестве в компании человека, который имел тебя пару часов назад. Он слизывает с ладони сперму и кривится от собственного вкуса. У Хенджина вкуса почти нет — такое впервые на практике Чана, он даже не знал, что это возможно. Живой ли он? Чан поворачивается спиной к спине Хенджина и прижимается лопатками. Хенджин говорит о статуях, которые видел во время стажировки в Париже и смеется нелепым, икающим подростковым смехом. Хенджин взмахивает руками и оживленно рассказывает о своей собаке, оставшейся дома у родителей. Длинные тонкие пальцы светятся в желтом электрическом свете. Хенджин расстегивает жемчужные пуговицы на рубашке, движения спорые и точные. Хенджин закатывает глаза в ответ на реплику Чана. Его руки сжимают Чанову голову и оттаскивают за волосы, взгляд глаза в глаза, прижимает к тазу, заставляет заглотить до конца сильным, знающим жестом. Чан давится и смаргивает слезы. Повтор. Чан медленно моргает и обнаруживает себя на рассвете. Снова моргает и смахивает будильник. Слева ворчат и сопят. Он идет варить кофе. Все идет не так, — думает он, отмеряя порцию зерен. Неловкое движение, и она просыпается на пол. Чан ругается и тянется за совком и щеткой. Чан не знает, как — так, но что-то неправильно. Преследующее ощущение беспомощности заставляет потеть ладони. Кофе соскальзывает с совка и рассыпается, он собирает снова. Чану кажется, что на фоне его жизненной киноленты играет напряженная музыка, и звук нарастает. Случайно цепляет локтем открытый пакет, и весь кофе оказывается на полу. Звук обрывается на пиковой ноте. Зерна звонко цокают по дереву. Чан поднимает глаза: в дверном проеме стоит Хенджин. Секретарь приносит чай, маленькая серебристая ложка звонко бьется о пузатые стенки чашки, повинуясь чужой руке. Чан ведет совещание, параллельно согласовывая отдельные детали с центральным офисом. В командировку летят трое. Чана среди них не будет — нужно подготовить ответы кураторам и добить наконец документацию на проведение ярмарки. Совещания утомляют. Это вроде и не назвать потерей времени, потому что без них нет стыковки между отделами, отсутствует синхронизация и общая идея, но это довольно муторные несколько часов, потому что он в курсе почти всего, готовя отдельных выступающих к тому, что конкретно им нужно сказать. Скоро будет общий совет, где Чану предстоит представлять ведущие проекты его отдела и выслушивать от людей, которые абсолютно не разбираются в теме, их бесценное мнение и советы. Случайное прикосновение секретаря цепляет его воспоминанием о том, каково было трогать чужого, нереального Хенджина, какая была на ощупь кожа, какими острыми были полоски ребер и межреберья. Чан вздрагивает. Секретарь извиняется и вытирает образовавшуюся лужицу терпкого имбирного чая. С тех пор, как Чан вернулся на работу, о нем заботятся, как о ребенке: вам надо поесть, вам нужно пить больше воды, вы простынете, вы простудитесь, чай, кофе, чай, сладкое только после обеда, кофе. Это одновременное забавляет и раздражает. Что особенно иронично — секретарь младше Чана. Не то чтобы Чан все измерял в годах. Как там Хенджин? Хорошо ли он ест? Чан отдал вторую порцию завтрака ему в маленьком стеклянном контейнере. Лучше бы вместо этого он взял адрес его профиля в соцсетях. Но все же что это значило? — жмурится Чан в синее небо и не понимает, зачем он снова идет в музей, если все, что он хотел от этой статуи, он уже получил. Можно ли рассчитывать на большее, мысля в таких категориях? Чан думает о сестре и о том, была ли она права тогда. Что если низводя ее до подростка, он игнорировал главное? Не как, а что она говорила. Что она говорила? Что она говорила? Согбенная от горя статуя молчит, прячась в свои секреты. Чан чувствует себя усталым, как этот мрамор, и таким же древним. Он по памяти воспроизвел бы каждую ее трещину лучше, чем ее создатель. И может, если бы из таких, как он, делали ник самофракийских, он бы тоже стоял в этом музее как произведение искусства, выставляя свои горести напоказ. Хенджин курит, сидя на каменных ступенях. В руках контейнер. — Ты уже ужинал? — спрашивает Чан и сам знает, что тянет время. Ты уже ужинал? Какое ему, Чану, дело? Хенджин нерешительно мотает головой. — Пойдем.