Не жалей меня наспех, целуй меня насмерть

Звонок. Один пропущенный звонок, и со всех ног домой. Бросая смятые купюры на лакированную барную стойку рядом с недопитым бокалом водки, смешанной с колой напополам, я выбегаю из бара и попадаю под мелкий моросящий холодный дождь. Поправляю дурацкие выжженые светлые пряди с лица, что в момент впитывают влажность. Пытаюсь быстро осознать происходящее и взмахом руки ловлю проезжающее мимо такси. Сажусь в машину и прошу как можно быстрее ехать по нашему адресу. Пока ещё нашему. Сидя на заднем сидении тёплой машины смотрю в окно, рассматривая огни ночного Хельсинки. Пытаюсь не думать о нас, но не получается. Никак не получалось подумать о чём-нибудь кроме человека, что сейчас находился дома. Самого родного человека. Я правда пытался, ты веришь мне? Прошу, поверь мне. Я правда так хотел всё сохранить. Не верю, что всё это происходит с нами. Как будто не моя жизнь, будто не со мной. Мы стали так невероятно далеки друг от друга. Я всегда, всегда боялся того, что однажды нам станет сложно... И вот. Мы здесь. Тонем в этом немом отчаянии, стоим на пыльных руинах всего того, что так долго пытались построить. Может, мы были слишком слабыми? Может, наших сил не хватило, чтобы выдержать энергию друг друга. Были ли мы вообще готовы к этому? Мы никогда не ругались. Как будто мы были не в силах кричать и выяснять отношения. Мы просто молчали, и, наверное, это было ещё хуже. Он громко вздыхал и просто уходил к своему рабочему столу. А я... Я всё понимал. Понимал и не смел его трогать. Я всегда знал, что в такие моменты ему лучше быть одному. По крайней мере, мне так казалось — и, возможно, это было моей ошибкой. Возможно, нам стоило вместо молчания хорошенько выпустить пар и покричать друг на друга, разбивая посуду и бросаясь острыми фразами. Стреляя оскорблениями кричать ему, как ненавижу, пуская свою больную любовь ему под рёбра, будто сотни острых ножей. Но... Мы не делали это. В моменты, когда молчание давило на голову так сильно, что становилось дурно, я уходил. Скорее всего, это было неправильно. Оставлять его одного наедине с собственными мыслями, и, возможно, именно тогда, когда я был нужен ему больше всего. Когда и он был нужен мне. Я просто не мог сидеть спокойно, когда не способен был найти в себе сил, чтобы просто подойти к тебе и обнять. Да и сейчас не знаю, найду ли я на это хоть немного сил. Но так этого хочу. Я не знаю, правда, что он чувствует. Почему он ещё держится за меня, ведь я... Почему я? Я часто говорил ему, что я слишком часто тревожусь по пустякам, но на это он смешно отмахивался, пытаясь дать мне понять, что я сильно накручиваю себя. — Но ведь я очень тревожный... — Творожный. Угомонись, — и взмах рукой. Такси поворачивает в сторону нашего района. В окно рассматриваю знакомый круглосуточный гипермаркет, у дверей которого снуют подозрительного вида люди, закрытые двери спящих магазинов и кофеен, где он любил покупать этот дурацкий сладкий кофе, аромат которого всегда напоминал мне какие-то странные приторные леденцы. Смотрю на наш дом, виднеющийся вдалеке, и глупо улыбаюсь, вспоминая следом другие моменты из нашей жизни. Наши общие. В которых мы были такими живыми, влюблёнными, с толикой наивности. Как сейчас помню: как-то нам не спалось, и он, видимо задолбавшись ворочаться, резко встал с постели и стал одеваться. — Одевайся, поехали, — кинул на одеяло мои джинсы и футболку. Я, ничего не ответив, молча встал и оделся. Уверенным шагом он вышел из дома и направился к своей машине, оглядываясь, чтобы я не задерживался. Через сорок минут мы сидели на пирсе на берегу Балтийского залива и смотрели на чёрную водную гладь. Алекси снял ботинки, я следом тоже, и голыми ступнями мы играли с волнами, то еле-еле доставая до них кончиками пальцев, то попадая в воду по щиколотки. В конце концов я лёг ему на бёдра и смотрел на его лицо снизу. Он внимательно и задумчиво вглядывался в темноту, словно и правда видит каждую деталь. А на еле видном горизонте, где ночь смешивалась с чернотой залива, мелькали многочисленные огни уходящих вдаль кораблей. Если бы я только знал, что и наш корабль пойдёт ко дну. Вместе с нами. Возвращаюсь мысленно обратно: мы встали на светофоре. Опускаю взгляд на свою руку — на запястье чёрный браслет. Тот, что он подарил. И никогда не забуду его улыбку, когда я спросил, в честь чего вдруг такие подарки. — Сегодня какой-то праздник? — улыбаясь, верчу в руках тёмно-серую коробку. — С днём, когда ты осозна́ешь, что для подарков не нужны поводы, — уверенно целуешь меня в щёку. А потом... Не знаю, всё так резко изменилось. Выгорели ли мы друг к другу или что-то изменилось в ком-то из нас. Мы просто остыли, или, может, чувства стали другими? Притёрлись друг к другу или устали? Я не знаю в какой момент эта жизнь стала даже не обыденностью, а отсутствием. Отсутствием нас друг у друга. Мы могли сидеть рядом, но по ощущениям, между нами были чёртовы километры. Я никогда не ощущал тебя так далеко как сейчас. Я чувствовал, что выгораю сам. Я не мог писать тексты. Порой я приходил домой, шёл на балкон и с ужасом представлял, что моя муза больше никогда мне не напишет рифму. Ни строчки. Ни слова. Сколько бы я ни просил, сколько бы ни выпил алкоголя — а его и не сосчитать, — сколько бы ни пытался элементарно выспаться. Сколько бы ни жалел самого себя и нас... Машина останавливается, и, протягивая оплату водителю, выхожу из машины. Поднимаю глаза к нашим окнам и вижу его силуэт, подсвеченный тёплым слабым светом старого торшера, что стоит у кресла. Окно раскрыто на распашку, он сидит на подоконнике и я вижу, как у его лица, точно светлячок, маячит тлеющий огонёк сигареты. Я даже не помню, в какой момент ты стал курить. Возможно, в этом виноват я. Мне кажется даже здесь, когда между нами несколько десятков метров, я чувствую его тоску. Тоску, которую я разделяю. Чувствую его усталый взгляд на себе, хоть не так хорошо вижу его. Но знаю, что сейчас он докурит до фильтра, пока ветер будет уносить в небо его пепел, сливая его с серыми тучами, потушит сигарету и закроет окно. Пока я буду подниматься, он пойдёт и помоет руки — ведь ему так не нравится запах сигарет. Преодолеваю ступени до нужного этажа и замедляюсь. Понимаю, что сейчас нужно всё решить. Дать ему свободу, которой, мне кажется, ему так не хватает. В голове крутится множество слов, которые я, по-видимому, должен сказать. Не люби меня, я этого не заслуживаю. Не прощай меня и не ищи, отпусти меня. Дороги унесут меня, заплетая ноги тяжёлым грузом и опрокидывая меня в тёмные и злые реки моего отчаяния и печального существования. Я пропаду, и свищи меня... Но главное — не люби. Прошу, не люби меня. Кажется, я не умею с этим справляться. Или мне только кажется... Открываю дверь, снимаю обувь и вновь останавливаюсь. Прокручиваю в голове всё, о чём думал, о том, что было последнее время. И правда ли я готов на это? Потерять, оставить в одиночестве того, кто всё ещё заставляет меня держаться всеми силами за этот мир? Того, кто позвонил мне, а я, отвлёкшись на алкоголь, не успел ответить. Ведь если позвонил... Значит, хотел услышать? Иду в комнату. Алекси сидит на полу, согнув ноги в коленях и опустив голову. На нём любимая серая майка и светлые джинсы, в которых он был ещё тогда, когда я уходил. Услышав мои шаги, он поднимает голову. Сажусь рядом, смотрю внимательно в его глаза. Бездонные, я так любил их разглядывать, рассматривать каждое пятнышко и запоминать их, когда они улыбаются. Он тяжело вздыхает, от чего моё сердце начинает колотиться сильнее. Я не оставлю тебя. Однажды я это тебе пообещал. И, пока моё сердце бьётся, прости, но я никуда не денусь, пока ты сам меня не оттолкнёшь. — Ты позвонил, — так глупо звучит мой голос. Так жалко. Он долго и внимательно смотрит на меня и я вижу в его взгляде тревогу. Сжимаю руки в кулаки, понимая, что так сильно хочется его сейчас обнять. Прямо сейчас. — Ты нужен мне. Прости. — За что простить? — Мы всё потеряли. Не сберегли элементарного. Неужели мы такие слабые? Понимаю, что ты прав, но отмечаю, что не до конца. — Нет. Пока что не всё, — глупо усмехаюсь, но сразу же прячу смех в дальние уголки. — Мне жаль, что тебе пришлось разгребать всё это из-за меня. — Не жалей меня наспех. Мы оба натворили много дел. Мне не стоило уходить и оставлять тебя. — Тебе не стоило оставлять меня, — на выдохе вторишь моим словам. И я понимаю, что даже сквозь это отсутствие, это пережитое отчаяние, этот ворох отвратительных ошибок, что мы совершили... Я всё равно чувствую. Чувствую, тянусь, люблю. Люблю так же, как и раньше. Видимо, страх потерять для того и существует, чтобы напомнить о ценности того, к чему люди привыкают. И до этого момента я не осознавал, что нахожусь в полушаге от того, чтобы вырвать из себя кусок души, — а мне бы пришлось, если бы я осмелился потерять его. Я бы не осмелился. Встаю с пола и подхожу к окну, смотря на то, как небо начинает медленно, но верно светлеть — как быстро пролетело время в эту ночь. Рассвет освещает тяжёлое смурное серое небо, пробуждая сонные улицы нашего города. Слышу шорох — он встаёт и подходит ко мне. Становится рядом и я слышу его размеренное спокойное дыхание. — В моменты отчаяния мне нужен был не алкоголь. Мне нужен был ты, — он понимает, о чём я. — Я рядом. Последнее, чего бы я хотел, так это уйти. Поворачиваешься ко мне, заглядывая в глаза. Смотрю в ответ и вижу в них недогоревшую искру. И я точно знаю, этой искры хватит, чтобы вновь зажечь нас. Чтобы вновь мы горели ярким огнём, сверкая ярким пожаром и освещая друг другу путь. И если это огонь сожжёт нас, убьёт, уничтожит, то пусть так и будет. Приближаюсь и осторожно целую. Пробую на вкус, точно в первый раз, поглаживая пальцами его щеку. Он отвечает сначала робко, но в миг более уверенно. И если бы я мог выбросить из своей жизни все неопределённости, все проблемы и оставить лишь только это — я бы точно так поступил. Я буду любить тебя, пока ещё способен на это. Я буду рядом так долго, как только смогу. А ты целуй меня. Вот так, чтобы моё сердце останавливалось. Не жалей меня наспех, целуй меня насмерть