На игле чувства

      — Что? — глухой удар по коже висящей боксёрской груши. — Запишешь меня на них, как ребёнка в кружок? Раздаются характерные хлопки: Шелли выполняет ведущий хук, а затем удар сзади. На секунду переводит выжидающий взгляд на Булла. Он далеко не похож на самого счастливого человека в мире.       — Сестрица посоветовала их, — как бы невзначай с некоторым пренебрежением отвечает он, подпирая стену, ограняющую раздевалку от спортзала. — Говорит, вещь полезная.       — Курсы свои пусть себе посоветует, — с едва заметным недовольством хмыкает Шелли. — У меня будто кроме работы дел нет. Шотган выполняет ещё несколько упражнений. Приподнимает руки, полуприседает, мотает головой из стороны в сторону. Отдыхает.       — Разумеется, есть, — рассудительно кивает Булл.       — И поэтому вы с ней мне предлагаете идти на них?       — Да! Ты слишком погружена в работу! — Булл срывается на миг и рычит с такой усталостью, будто поднимается самая ненавистная ему тема, но тут же одёргивает себя. Теперь говорит чуть спокойнее. — Пора бы уже и о себе подумать. Шелли начинает новый раунд. Между комбинациями скользит, будто уклоняется от контратак.       — Хватит, а? Раньше, кажется, ты меньше до меня доёбывался.       — Если «потакал всем твоим прихотям, позволял делать что угодно и, свесив ножки, сидеть на шее» теперь считается за «не доёбывался», то я не знаю куда катится мир.       — За философствованием не ко мне. Шелли выполняет несколько подходов в нейтральном молчании. Проходит пара минут; и она заканчивает раунд и, похоже, тренировку в целом. Она припадает к стене рядом с Буллом, спиной неторопливо скатывается вниз и пригубивает бутылку с водой.       — Не пойду, — заявляет она.       — Пойдёшь, — отрезает он.       — Нет.       — Да, Шелли. — Булл осматривается, убеждаясь, что рядом никого нет, и садится на корточки рядом с Шотган. — Пойдёшь. Это будет полезно.       — И в чём же заключается эта твоя польза? — утомлённо хмурится Шотган и поправляет неудобно торчащую лямку чёрного спортивного топа.       — В общении, Шелли! Наконец поболтаешь с кем-то о чём-то, кроме работы своей.       — А что, мне Фэнга, по-твоему, мало?       — Он пещерник; он не в счёт. Шелли чуть слышно фыркает. Назвать друга её юности пещерником? Очень и очень мило. Она смотрит несколько мгновений вперёд на ринг прежде, чем перевести серьёзный взор на Булла.       — А может, я этого не хочу? — и тут же вскакивает с пола: готовится покинуть спортзал. — Не хочу выходить лишний раз отсюда и курсы твои не хочу. Ничего не хочу.       — Все чего-то хотят, — Булл тоже поднимается на ноги, но в силу возраста не так резво, как Шелли. — Взять хотя бы твои коллекции. Ты же их не против своей воли собираешь? Значит, чего-то да хочешь.       — Ну ты, конечно, нашёл с чем сравнить. Коллекции — это совсем другое.       — Не-е-ет уж, милая, — неторопливо возражает Булл. — Тут вопрос в том, что ты пашешь, как проклятая. Но ведёшь себя, как чёртов подросток.       — «Не-е-ет», вопрос тут в том, чтобы тратить до хрена времени на полную дичь. А тратить его надо, чтобы вылезти из дерьма, в которое мы влипли.       — Мне напомнить, кто вас в него втянул? — с добро-родительской насмешкой спрашивает Булл. Шелли опускает подбородок, как провинившийся щенок, и буравит пол таким взглядом, словно ничего интереснее него на планете не существует. “Да, это был мой косяк”, — признаёт она, сильно хмурясь, но не спешит произносить это вслух.       — Но ты же вас из него и вытянешь, — как если бы читал мысли окружающих, продолжает Булл. Его крупная тёплая ладонь накрывает предплечье Шелли. — Просто нужно чуть больше времени. Шелли не одёргивает его руку. Он часто пытается наставить её на путь истинный, всегда поддерживает её во всём и никогда ни в чём не отказывает. Буквально ни в чём... Шотган с сомнением переводит взор на Булла, и её чёрные глазки впиваются в обеспокоенные серые радужки отчима. Его последняя фраза прозвучала незавершённо; после неё так и хочется выпытать "Но?.."       — Но сейчас ты можешь угробить свою жизнь, — Булл правильно расценивает непонимание в глазах Шелли. — Что это за идиотское самопожертвование? Шелли гортанно мычит, всем своим видом показывая, как ей осточерствели эти слова. В тысячный раз их слышит.       — Блять, да просто дай мне спокой...       — Нет, Шелли, — Булл жёстко перебивает Шотган. — Я принимая это за "рвусь с нетерпением", — он выпускает её предплечье, и ей сразу становится как-то неуютно. — Ты пойдёшь туда. Разговор окончен. Свет из лектория тёплым белым светом выливался сквозь высокие проёмы окон прямиком на покрытую жухлыми осенними листьями дорожку возле университета. По ней всё ещё сновали немногочисленные люди: это были, видимо, самые устремлённые к учёбе запоздалые студенты. Шелли, однако, не была таким же учащимся — всего-то человеком, кто почти по доброй воле выделял по два часа через день на лекции. Шелли сидела, нахмурившись и внимательно слушая профессора Гэйла. Почти по доброй воле... Вообще, именно отчим Шелли, Булл, зарекомендовал ей курсы первой помощи. С самого начала Шотган не видела смысла в них: предлагавшиеся Гэйлом чрезвычайные ситуации были настолько гипотетическими, что порой даже звучали абсурдно. Но поскольку Шелли было до лампочки, где именно заниматься вопросами по работе, она поняла для себя, что занятия не такие уж и бредовые, только через пару недель хождения на них. Они были неплохими и, пожалуй, занимательными. Почти такими же занимательными, как... Как что?.. Шелли так и не смогла подобрать подходящее сравнение. Слишком долго в её жизни не происходило такого разнообразия. День за днём одно и то же; но в принципе, если бы окружающие люди не особо окружали, то такая стабильность была бы почти неплоха. Но нет. В этом дурацком, тупом, отстойном мирке, в этом отстойном городишке с отстойными улочками и отстойными людишками ничего не колебало душу Шелли. Полнейшая апатия абсолютно ко всему — вот лишь что она испытывала. Работа, наверное, была единственной мало-мальски практически полезной и занимающей время активностью. Ум отвлечён, навязчивые мысли в голову не лезут, время идёт, смерть близится... Да, работа занимала время и силы. Это было хорошо. Плохо становилось после работы: когда Шелли оставалась один на один с существованием. Тогда сразу становилось сложно, пусто; и особо остро чувствовалось отсутствие смысла. Какой-то придурок придумал понятие «свободного времени», вот честно... Булл часто говорил, что внерабочий досуг Шелли был скучным. Может, так оно и было. Может, Шелли действительно была с этим утвержением согласна. Если такое понятие – «свободное время» – всё же существует, то окей, ладно. Шелли было слишком плевать на всё вокруг, чтобы менять какие-то устои, особенно когда можно просто следовать им. Да будет свободное время, как говорится; тем более, что у Шелли имелась уникальная возможность часами бить боксёрскую грушу или иногда дополнять свою замечательную коллекцию. А ещё был кот, с которым можно было поболтать. Скучновато, однако... Так что стоило признать: курсы, в сравнение с работой или пустым избиением всяких груш, были очень занимательны. Гэйлу удалось добиться мало-мальской заинтересованности Шелли в преподаваемом им предмете — он, видать, профессионал своего дела. Шотган была готова слушать его со студенческой покорностью часами и прерывалась лишь иногда. Точнее даже, не она прерывалась, а её отвлекали. И этим прерывателем неизменно оказывался только один человек — Кольт Бронсон. Он был как полная противоположность Шелли: она общалась только по работе или вынужденно; он же, вероятно, считал, что его могли бы воспринять неадекватным, если бы он не общался с кем-то. Он вечно с кем-то трепался. И вечно встревал почти в любую словесную драку, какую только ему доводилось лицезреть. А зачастую даже именно он был инициатором этих самых перепалок: не сиделось же ему на месте, обязательно вот нужно было вставить свои пять центов — своё, как он выражался, независимое мнение — туда, где это не особо и требовалось. Но Шелли, если честно, было плевать. Плевать настолько, насколько это вообще может уместиться в таком слове: ну доканывается он до других, ну и хрен с ним. У неё и своих дел много, ей тошно на душе и, кажется, хочется перекинуть петлю через шею. Ну разве его подъёбы можно сравнивать с её проблемами? «Да это так… Да это мелочи». Да и Шотган, в отличие от Кольта, не относила себя к провокаторам, которых хлебом не корми, лишь дай полемику где-то устроить. Шелли было не плевать и она вступала в спор только в двух случаях: либо когда точно знала, что она права, либо когда ей необходимо было отразить нападение на неё саму. Если уж пребывать в апатии, то хоть с комфортом. Поэтому отстаивать границы для Шелли было также нужно, как дышать или спать. Мол, не тронь осу — не будет жалить. Ну а остаивать эти самые границы приходилось. Причём часто. От того же Бронсона, чёрт возьми. Он был придурком. И это был единственный изъян досуга "Курсы", который действительно её бесил. Дурацкая холерическая вспыльчивость Кольта на регулярной основе затрагивала и Шелли. То есть, допустим, сидит она на лекции и наслаждается получением ценнейшей для неё информации от Гэйла, а тут Кольт ни с того и с сего решает докопаться. Просто потому что ему стало скучно или желание повздорить на него резко напало (хотя о взрослом человеке речь шла!). Других причин его такого поведения Шелли не находила. Итак словом, он задалбливал. И это даже бесило. Так и что оставалось делать? Только отвечать. “А потому что какого хрена он доёбывается до Шелли Шотган?” Её вдруг передёрнуло: почему этот заносчивый напыщенный индюк вообще крал у неё время на мысли? Шелли продолжила упорно сверлить взглядом профессора.       — Аорта — как я уже сказал, самая крупная артерия. Аорта очень важна, поскольку должна вмещать выбрасываемую под давлением кровь из сердца и за счёт своей эластичности перемещать её в артерии меньшего, так сказать, калибра, — разносилась по аудитории, внешне напоминавшей библиотечный стадион, заумная речь профессора Гэйла. Он, расхаживая туда-сюда, вёл чёртову лекцию. Кольт, конечно, находил её до невозможности скучной, и поэтому сидел укумаренно. Он, положив руку на ладонь, задумчиво смотрел в окно, где было видно, как небо приобретало тёмные оттенки. Вот бы сейчас в Департамент, в свой кабинет да глянуть на изрешетённый маркером план города... Работа казалась Кольту в сотни раз интереснее курсов.       — Повреждения аорты относят к одному из наиболее тяжелых видов травм. Разрывы аорты возникают при закрытых травмах груди и живота, то бишь автомобильные и авиационные катастрофы, падение с высоты, действие взрывной волны и так далее. Также ранения аорты могут быть вызваны огнестрельным или холодным оружием, поэтому важно знать, как осуществить первую помощь: что делать, если…       — Кольт! — шепнул Брок и дёрнул Бронсона за рукав рубашки. — Вот помнишь, когда у тебя там что-то с плечом было? Ты ещё ходил и долго пиздел про плохую погоду вроде?       — Жаловался на погоду? — Кольт намеренно исправил мат Брока культурным синонимом, но его брови всё равно удивлённо поползли вверх.       — Ну помнишь, ты рассказывал, типа там в тебя пулей попали? Это тебе не в аорту попали?       — Ты дурак? — ухмыльнулся Кольт. — Ты знаешь, где аорта? — на это Брок не знающе пожал плечами: он же тоже не слушал профессора. — Конечно, нет. Когда жалуются на погоду, то бывает из-за атмосферного давления. Но тогда и подстреливают колено.       — А кто жаловался тогда? — растерянно похлопал глазами Брок.       — Как ты можешь это не помнить? Даг это был.       — Диспетчер который?       — Ну да. Ему в колено попали; вот и хромает сейчас.       — А... Казалось, диалог исчерпан. Броку, очевидно, стало не по себе от обсуждавшегося: он всё всегда слишком близко к сердцу воспринимал. В этом они с Кольтом были довольно похожи, только вот у Брока это выражалось гораздо явней.       — Так а что про аорту? — внезапно спросил Брок.       — В аорту мне, слава небесам, не попадали, — ответил Кольт. — Но попадали в плечо. Чуть умер тогда... Пиджак Эскопеты, мать её.       — Чуть не помер? Это когда я опоздал чуть-чуть? — виновато поджал губы Брок.

***

Восемь лет назад, граница Чикаго

11:46 АМ

      — Десять-два. Как слышно меня? — спрашивает голос в наушнике.       — Вас слышу, — шепчет Кольт, делая вид, что ищет что-то в кармане пиджака. — Разрешите начать слежку.       — Отклоняю. Дождитесь напарника. Кольт устало выдыхает и смотрит на вывеску бара через дорогу. Там с минуты на минуту должно начаться крупнейшее преступное событие года — «День Пиджачков» — сходка криминальных авторитетов Иллинойса и Кентукки. Кольт, в идеале, должен задержать или хотя бы собрать данные на лидера группировки «Алый Платок» — очень опасную особу, известную как сеньора Эскопета. Её ещё до Кольта несколько лет не удавалось достать ни полиции, ни наёмникам других незаконных организаций. Это первое подобного рода задание Кольта, но оно обещает стать «дебютным»: в случае успешного выполнения Кольта, практически стажёра, повысят до сержанта. Но раз это задание такое важное, почему Кольта тогда вообще пустили на него?.. Кольт "на разведке" второй час. Второй час он уже ждёт напарника и подкрепление. Этот бар на окраине города, да; но это не значит, что сюда ехать двести лет. Кольт хмурится. Солнце в зените — часы вот-вот натикают двенадцать. На крышах видны снайперы: но не полицейские, а бандитские. Кольт надеется, что не самый подозрительный тут и родимое пятно в виде креста сзади, на шее, не станет для этих снайперов идеальной мишенью. К бару подходит молодая пара. Женщина выглядит роскошно, мужчина же походит на какого-то современного ковбоя. Он придерживает даму за локоть, пока та кокетливо строит глазки своему отражению в окне. Громила-охранник на входе что-то у них спрашивает, проверяет это в своём планшете и пускает бандитов внутрь. Кольт устало закатывает глаза. Как же. Ему. Не терпится!       — Разрешите начать слежку, приём! — утомлённо стонет он, позволяя вырваться из груди нетерпеливому рычанию и глядя на заходящих в бар бандитов.       — Отклоняю. Ждите напарника, — вновь раздаётся в ответ. Диспетчер отключается.       — А не сходить ли вам к чёрту? — шипит Кольт. Хочется сказать это и диспетчеру в лицо, но нет желания лишний раз отчитываться хоть и за довольно грубые, но сказанные по факту слова. Тем более фактически стажёру, чьё рабочее место закрепляется за ним так же непрочно, как и лживое алиби убийцы. Неопытный, Кольт решает: Эскопета не может ждать — пора идти. Стукает несколько раз по камере в кармане пиджака, ещё раз удостоверивается, что бронежилет на месте, и двигается с места. Кольт переходит через пустынную потресканную дорогу и оказывается перед тем вышибалой у входа. Каким же мелким он себя чувствует в сравнение с ним! Амбал прожжённым сигаретами голосом спрашивает:       — Кем будем? Кольт вытаскивает из кармана удостоверение личности. О нём перед заданием позаботились: сделали фальшивые документы в лучших традициях преступного мира.       — Добро пожаловать, мистер Бернардо, — сверив все данные, наконец рычит качок и приоткрывает огромной ладонью дверь. Но тут же настороженно закрывает. — А чего вы возле того столба торчали два часа, а? Кольт нервно сглатывает, но старается не подать виду, что волнуется.       — Подружку ждал.       — А чего не дождались? — не унимается охранник.       — Эм… — глаза Кольта бегают из стороны в сторону в поиске подсказки, пока не останавливаются на красной лужице от разбитой бутылки вина. — Так не доехала. Сбили, видать. Амбал сконфуживается от ответа Кольта и решает прекратить с ним диалог, пуская внутрь. Кольт слегка кивает и перешагиает порог. Дверь за его спиной сразу глухо захлопывается. Отполированная до блеска тёмно-каштановая лестница приводит Кольта вниз, на цокольный этаж; здесь же и зал. Народу оказывается тьма тьмущая. Кольт очень удивляется, что такое с виду небольшое помещение может вместить столько гостей. Все они выглядят, как бывшие заключённые: у кого-то татуировки красуются по всему телу; у кого-то — отличительные знаки организаций, на которых они работают. На ремнях у каждого висит по три ствола минимум. На всяком столике аккуратно расставлены напитки и закуски. За барной стойкой снуёт несколько человек. Главный стол хоть и предназначен для бильярда, но сейчас сооружён как покерный. За ним проходит турнир у, судя по всему, самых высокопоставленных бандитов: вокруг них крутится больше всего качков-телохранителей. Вон грузный мужчина в дорогущей меховой куртке и с кучей бриллиантов на кольцах злобно стискивает зубы, глядя на противницу в партии. Она, беловолосая женщина в красном жакете с золотым моноклем на глазу, зловеще смеётся, задвигая охапку игровых монеток ближе к себе. Рядом с ней пристроилась рыжекудрая девушка в изящном чёрно-золотистом платье: её хитрые глазёнки поблёскивают в полумрачном помещении, таинственно косясь то на полученные карты, то на других посетителей бара. Кольт усаживается у одиноко притаившегося столика и принимается выискивать нужного ему лидера. Если судить по фотороботу, который ему показали накануне, то Кольт ищет довольно высокую мексиканку с повязкой в виде черепа на глазу, с поясом из патронов и с, главным, её «отличительным знаком», тем, в честь чего названа её банда, — кроваво-красным, почти алым платком на шее. Но сколько Кольт не пытается найти хоть кого-то с одеждой красного оттенка, в глаза бросается только Белль Голдхэнд — её давно объявили в международный розыск, и Интерпол передал точное фото этой преступницы. Сколько же тут бандитов, сколько же наград и повышений у Кольта ускользает из-под носа!.. Удивительно, но за это время Кольт ни на секунду не прекращает ощущать не себе чей-то изучающий взгляд. Всё внутри невольно сжимается. Кольт вглядывается в толпу, но не может найти никого смотрящего в его сторону. Это его очень напрягает: он, коп, сидит на пороховой бочке!.. Всё-таки, стоило дождаться этого чёртового Брока, напарника. Внезапно Кольт чувствует, как его дёргают за плечо.       — ¿Habla español? Кольт оборачивается: какая-то девчонка. Под полями бежевой шляпы плохо видно лицо говорящей, но перед глазами почему-то сразу всплывает образ сеньоры Эскопеты из фоторобота. Девчонка хмурится и ещё раз спрашивает:       — ¿Hablas español o no? Кольт ничего не понимает, но всё же неуверенно кивает. Тот факт, что лицо девчонки наполовину закрывает потрёпанный жизнью бордовый платок, не может не радовать. Она продолжает:       — No llegué a verte aquí. ¿А quién conoces? Для Кольта остаётся загадкой, что эта девушка сказала, поэтому он просто, кивая, ляпает:       — Sí.       — Никак не Sí. Сразу ты сказать мог, что не говорил по испанскому, — вдруг усмехается девчонка. — У меня нет опыта видеть тебя раньше. Ты кого знаешь?       — Как понимать «Кого ты знаешь»?       — Кем является тот, на кого ты обычно работаешь? Я имею хорошую способность замечать и запоминать людей. А ты точно новый здесь хотя бы по два причинам.       — На Голдхэнд. Кольт отвечает «на отвали», первым попавшимся в голову словом. Но уже через миг становится видно, как девчонка — предположительно Эскопета — удивлённо распахивает глаз.       — Чтобы Белль? Чтобы завербовать кто-то? — она явно удивлена. — Ты и она — родня? Преступница водит перед носом Кольта двумя указательными пальцами и соединяет их, судя по всему, изображая воссоединение семьи.       — Я-то думала, почему ты и она выглядят похожими, а ты, оказывалось, ещё и в её банду получил опыт устроиться. Не припомнить, чтобы такое случалось в пустоту. У неё явные проблемы с английским: но по ней и видно, что неместная она. Кольт подмечает, что всё время её руки держат какую-то монетку или что-то плоское, круглое и очень похожее на монетку.       — Сколько сейчас часов? — бандитка берёт Кольта за запястье, чтобы взглянуть на его наручные часы. — О, часы от хорошего испанского бренди.       — Бренда, — поправляет её Кольт, за что получает увесистый удар кулаком в плечо. Но Бронсону просто ни до этого её злобного взгляда, ни до опасности, стремительно приближающейся к нему: Кольта переполняет гордость за самого себя. До него ни один полицейский в глаза эту бандитку не видел, и, либо если видел, то сразу отправлялся на «тот свет».       — То есть вы — сеньора Эскопета?       — ¿Ya son las doce? — удивлённо цокает она, не отвечая на вопрос Кольта. — Адьос. Она вскакивает с места и направляется к тому самому грузному мужчине в дорогущей меховой куртке, в носу которого золотое кольцо. Видок у этого мужика крайне угрюмый и, можно даже сказать, угрожающий: идеально выглаженный костюм, идеально ровные белые бакенбарды, идеально работающий пугающе-свирепый взгляд. Кольт понимает: Эскопета просит этого мужика наклониться к ней. Тот повинуется. Она шепчет ему что-то на ухо и недоверчиво косится на Кольта. Его сердце в этот миг готово выскочить из груди. Мужик чуть наклоняется и следует примеру сеньоры Эскопеты: тоже устремляет свои ледяные глаза в сторону Бронсона. Кольт, кажется, ловит второй инфаркт, вздрагивает и тут же отворачивается, пытаясь сделать вид, что не представляет, о чём говорят эти двое. Кажется, мужик щёлкает пальцами. Тут же несколько его телохранителей срываются в направлении Кольта. Надвигаются они на него, словно мрачные тучи, прожигая ненавистными взглядами. У Кольта внутри вновь всё сжимается от предстоящей угрозы, волоски на преплечьях встают дыбом. Кольт резко встаёт и, надеясь затеряться в толпе, шмыгает к барной стойке. Там как раз виднеется одно свободное место.       — Один мартини, пожалуйста, — сипло говорит бармену он. Он все ещё судорожно заглядывает за спину, через плечо, нервно потирая шрам на подбородке и молясь остаться незамеченным. Коп на главном сборище бандитов? От него и мокрого места не останется...       — Ваш напиток, сэр, — пододвигает к Кольту стакан уже выполнивший заказ бармен и немного хмурится. — Могу я увидеть ваш бейджик, сэр?       — Что? — Кольт смотрит на того, как загнанный зверь. — А, да... Конечно... — И трясущимися руками начинает обшаривать внутренний карман своего белого пиджака. Надо было дождаться чёртового напарника!       — Боже! Дай же людям отдохнуть хоть сегодня, — внезапно подаёт голос гостья, сидящая у барной стойки рядом с Кольтом. — Хочешь, поручусь за него?       — Только если вы ручаетесь, мисс?.. — чуткий бармен не договоривает, но девушка уже предъявляет ему свой документ. — Мисс Де Ла Вега. Работник бара отворачивается от Кольта с Де Ла Вегой и идёт дальше выполнять заказы. Бронсон же мысленно тараторит: «Не поворачивайся, не поворачивайся, не поворачивайся!»       — Прив-е-е-ет, — прищуриваясь, поворачивается названная мисс Де Ла Вега. — Как тебя звать? Фамилия, которую Кольт назвал громиле на входе, совершенно вылетает у него из головы. У него всегда было плохо с запоминанием такого... Он вновь выдаёт первое попавшееся в голове имя. Звучит это неубедительно, если судить по тому, как скептически Де Ла Вега изгибает бровь. Кольт нервно усмехается. Она ещё больше хмурится. Кольт устало закрывает глаза. Она кладёт свою руку ему на спину в районе лопаток. Кольт от такой наглости тут же недоумённо открывает глаза и напряжённо скрещивает руки. Будь он опытнее, понял бы, что таким способом иногда цепляют жучки к одежде.       — Что вам нужно?       — Помочь тебе, — завявляет Де Ла Вега. — Я же от бармена тебя отмазала.       — Участник «Дня Пиджаков?» Помочь мне? Не смешите; это тоже самое, что в фей верить.       — Я, между прочим, верю в фей. Только не в обычных, а в огненных. И вообще, как Гераклит, думаю, что всё произошло от огня. Всё возможно, мой друг; возможна и помощь от такого человека.       — Ваша альтруистичность не производит впечатления. Если вы хотите найти неудачника, чтобы ограбить, то, пожалуйста, обратитесь к кому-то другому.       — Ты… — Де Ла Вега хочет сказать что-то ещё, но осекается. Раздаётся выстрел. Безмолвное эхо от него умертвляет всякий шум. Вся жизнь в баре зависает и ошарашено устремляет взоры в сторону, откуда прозвучал выстрел. Там стоит сеньора Эскопета. Её рука направлена вверх и держит дробовик.       — Así que ahora que me han notado, repito, — вдруг раздражённо и властно говорит она. — Francamente, no me importan todos ustedes, cuánto tiempo se quedarán aquí y si están de acuerdo. Todos somos muy conscientes de que nos hemos reunido únicamente con el fin de declarar un acuerdo. Lo firmamos y nos dispersamos como barcos en el mar, y…       — Я не понимаю, что ты несёшь, дура, — начинает возникать какой-то парнишка в костюме шута, чем привлекает всеобщее внимание. — Выучи английский, мексикошка, если собираешь всех в Чикаго! Угнетающая тишина. Кольт с Де Ла Вегой переглядываются. Выстрел. Кольт вздрагивает. Выстрел; такой же резкий, как нож в спину. Как коготь в плоть жертвы. Как вспышка молнии. Только что говоривший шут бледнеет, пошатывается и замертво падает. Под ним медленно расползается мерзкая бордовая жидкость. Пока все присутствующие вновь переводят беспокойные взгляды на Эскопету, Кольт смотрит на убитого. Он ведь был совсем молод. Он ведь всего лишь сказал невпопад. У него наверняка была семья и любящая мать. Кольту сразу вспоминается, как мама, когда он ещё жил с ней, плакала на кухне в дни, когда теряла людей. Она работает в реанимации; она знает, с чем может столкнуться. Но Кольту раньше казалось, к такому легко привыкнуть. Он понимает, насколько неопытен. Горький комок встаёт поперёк горла, глаза щиплет. А ведь Кольт даже не знал убитого. Он работает полицейским; и знает, с чем мог столкнуться. Но знать и понимать — разные вещи. Привыкнуть к смерти — это лишь кажется лёгкой задачей. Пока у тебя на глазах не умирает человек, не верится, что смерть вообще существует. Почти никто не думает o ней, пока она не подойдёт вплотную. Грёбаные «чужие грабли»! Сам ведь не увидишь — не поверишь!       — Кто ещё тут особо непонятливый? — как ни в чём не бывало дьявольски говорит Эскопета. Из-за тени от полей шляпы её глаза кажутся темнее и злее. В них даже нет сочувствия; она вообще понимает, что только что натворила?! Почему все вокруг так спокойно на это реагируют?!       — Раз каждый согласен, главарь каждой организации, подойти сюда. Из всех уголков начинают стекаться к бильярдно-покерному столу все, кто является лидером какой-либо банды или считает себя таковым. Кольт глядит на Эскопету: она, заложив руки за спину, важно стоит рядом с мужчиной с кольцом в носу и окидывает надменным взором всех подходивших к столу и расписывавшихся на какой-то декларации. “Эта и была та сучка, которую я должен задержать?” — кулаки Кольта трясутся от силы, с которой он мысленно сжимает голову теперь ненавистной Эскопеты. Что ж, даже те весьма сомнительные данные, что предоставляются полиции из не менее сомнительных источников — тех же бандитов — на Эскопету оказываются вполне правдивыми: мерзейший характер, угрюмый внешний вид, полуприщуренный унижающий всё и вся взгляд. Теперь Кольту понятно, почему её банду с числом наёмников даже меньше пятнадцати человек так быстро относят к председателям «Главного преступного Контроля». А это уже "хухры-мухры". Этих председателей всего шесть; и эти ребята, подобно главной семье мафии, контролируют все преступные транзакции, мирные соглашения между бандами и прочую нелегальную ерунду. К бессовестной Эскопете подходит какой-то черноволосый парнишка в оранжево-зелёном сомбреро. Он сопровождён выглядевшей, как психичка, бледной белобрысой девчонкой. Она, вцепившись когтями в руку пришедшего с ней юноши, хаотично вертит головой из стороны в сторону, по-сумасшедшему скаля зубы. Засматриваясь на эту ненормальную, Кольт, судя по всему, упускает что-то важное. Он застаёт лишь то, как тот парень в сомбреро даёт хлёсткую пощёчину сеньоре Эскопете. Все вокруг удивлённо охают. Она сначала так и зависает с полуповернутой головой, но стоит ей медленно вернуться в исходное положение, как с её губ срывается самый разъярённый выдох, что Кольт слышал. Стоявшая рядом с парнем в сомбреро беловласка откуда-то вытаскивает пистолет и с криками: «Я видела копа!» выстреливает в Голдхэнд. Промахивается. Та же, вскочив, но не найдя виновника, выпаливает в совершенно противоположную сторону. Бар поднимается на уши: начинаются непрерывная пальба, дикие крики, проклятия во всевозможных вариациях.       — Десять-тридцать три! Приём! Код восемь! — Кольт почти бросается на землю и буквально чувствует, как прямо над ним свистит пуля. — Повторяю, код восемь! Толпа рванула к выходу. Лестница под ней скрипит, тяжело вздыхая, но в итоге не выдерживает: с безумным треском проваливается под навалившейся тяжестью и порождает ещё большую панику. Мужчина с кольцом в носу, видя это, приходит в бешенство. Он схватывает лежащую неподалёку от него двустволку и, освирепевшими глазами окидывая обречённых, принимается беспорядочно стрелять по всем, кого видит. «День Пиджачков» окончательно срывается. Кольт вовеки не забудет тот день, то задание, тот бар — они становятся самыми страшными в его жизни. Обезумевшие люди, гоня друг друга с бешенством, сливаются в огромное багровое месиво, громящее всё на своём пути. Они напоминают чудовищной силы перекати поле, крыс, что сбегают с тонущего судна. Несчастливцы падают, издавая тяжёлые вздохи, хрипя от боли, захлёбываясь кровью. Горы изуродованных свинцом трупов, кажется, могут заполнить бездну. Кольт своими глазами видит, как в ярости рыдает та роскошная женщина и прижимает к себе мёртвого по-ковбойски одетого мужчину. Кольта полностью охватывает паника. Он прижимается к полу, как примагниченный, в ужасе наблюдая всё это. Он мысленно сдаётся. Сумасшедшая одышка, как после силовой тренировки, блокирует любую возможность успокоиться. Он ненавистно смотрит, как Эскопета плечом к плечу идёт с тем мужиком с кольцом в носу, стреляя по всем встречным поперечным, периодически перезаряжая магазин. Перед глазами Кольта тысячи раз проносится, как его голову размазживают эти уроды. Как она разлетается, оставляя после себя лишь кроваво-красную полосу. Как напарник, которого Кольт не дождался, ходит по этому бару уже после этого грёбанного мордобоя, находит тело Кольта, но не может его опознать и записывает как случайную жертву. И вновь раздаётся оглушающий звук выстрела. Он, кажется, был каким-то особенным... Это выводит Кольта из транса. Он даёт себе приказ отставить трусость. Пахнет кровью, грязью, порохом и разлитым алкоголем. Кольт немного трясёт кистями; и самообладание, кажется, начинает возвращаться. Дальше всё как по кадрам в беззвучном кино. Кольт прорывается сквозь толпу. Выскакивает на улицу. Мчится к заброшенной части района. Но… …резко оступается и падает. Пытается встать, но снова рухает на землю. Поднимается невысокий столб коричнево-рыжей пыли; в глазах темнеет, и Кольту плохеет, как если уровень сахара в крови сильно падает. Что-то тёплое щекочет предплечье, и через секунду Кольт чувствует острую боль в области правого плеча. Он направляет свой беспокойный взгляд туда. От увиденного Кольт приходит в ужас: огнестрельное ранение, и из него сейчас медленной, слабо пульсирующей струёй проступает тёмно-красная, почти вишневая кровь, бардовым пятном окрашивая одежду. Холодок страха пробегает по всему телу. Для рук бронежилет не предусмотрен... Очередной приступ паники Кольт пытается прогнать мысленным приказом «Не вздумать ныть!». Запах крови, пороха и неизвестного едкого дыма словно впивается в его носовые рецепторы, и поэтому у него слезятся глаза. Из рации, что висит у Кольта на поясе, порой доносятся пропадающие тихие голоса, которые, наверно, становятся почти самым громким звуком на этой пустой, безлюдной улице. Собравшись с мыслями, силами моральными и физическими, с огромным трудом, превозмогая чудовищную боль, Кольту удаётся оттолкнуться от земли и подняться на ноги. От слабости, неожиданно охватившей всё тело, они чуть не подкосились, но Кольт устоял. Кольт рассуждает: раз на улице тихо, значит, толпа не додумалась ломануться за ним. Взявшись за бок, он делает пару шагов и доходит до ближайшего здания, после чего, не рассчитав силы и потому при этом ударившись, опирается о стену. Переводит дыхание. Неширокая серая улочка, вид на которую открывается с места нахождения Кольта, орошается мелкими, холодными каплями дождя, стремительно быстро падающими на землю с затянутого мрачными облаками неба. Местность напоминает город-призрак: почти все окна здешних зданий выбиты, отделка сыплется, гнилые доски вот-вот отваливаются и почти падают на голову. Виднеется высотка, такая же монотонная и заброшенная, как всё в округе, окружённая под стать раздолбанной дорогой. Неприятно пахнет сыростью, смешанной с пылью и мусором. А при всем при этом вдали, словно на фоне, контрастируют верхушки современных дорогих чикагских небоскрёбов. Кто бы мог подумать, что эти трущобы могут соседствовать с таким раскрученным мегаполисом и находиться всего-то в пятнадцати милях от центра экономической столицы США? Кольт делает глубокий вдох. Холодный, влажный воздух при попадании в организм бодрит и помогает мозгу лучше сосредоточиться на важных вещах. Продолжать находиться здесь — опасно, ведь могут выстрелить повторно. Плюс ещё надо в срочном порядке перевязать не перестающую истекать кровью рану. Кольт двигается в сторону входа в ближайшее заброшенное ресторанное заведение, делая упор на стену. Осколки разбитых зелёных бутылок, смешиваясь с грязными гнилыми кусками деревянных пластов, образуют своеобразную мусорную дорожку под окном, что ведёт к почти выбитой пыльной двери с гравированной надписью «Закрыто». Небольшой разгон. Довольно громкий хруст. Петли срываются, знатный грохот — и проход освобождается. Кольт, на всякий случай положив свободную ладонь на кобуру с пистолетом, осторожно просовывает голову в дверной проём и бегло осматривает помещение, куда вломился. Это оказывается ещё один старый и, возможно, когда-то популярный бар: небольшая сцена настолько заполнена пылью, что на ней можно рисовать; большое количество опрокинутых столов образовывает деревянную вереницу пробитых пулями баррикад; бар и её стойка опустошены, но, пожалуй, сохранены лучше остальных предметов интерьера. Может, и тут когда-то проходили «Дни Пиджачков»? Кольт забирается внутрь; и, буквально через мгновение после этого, снаружи слышатся чьи-то негодующие крики и выстрелы. Бронсон облегчённо выдыхает, вытаскивает рацию и слабым голосом выдавливает:       — Центр, это Кольт. Меня слышно, приём? Ответ с другого конца следует незамедлительно:       — Кольт, это центр. Слышу вас хорошо. Доложите о текущей ситуа…       — Код тридцать! Ранен! — он нервно перебивает диспетчера. — Пулевое ранение в плечо. Очень повезло; не задело артерию. Нужна помощь, срочно. Пришлите медиков! Как поняли, приём? Кольт тараторит, в тот же момент выискивая место, где можно притаиться. Опрокинутые столы и почти оторванная дверца в кухню в этом холодном, тёмном помещении не вызывают у Бронсона доверия. Его взгляд мечется из стороны в сторону, пока не натыкается на рабочее место бармена.       — Десять-четыре, — говорит диспетчер. — Подкрепление и скорая уже в пути. Клинт, э-э… С тобой повисеть, пока они не прибудут?       — Не утруждайся. Мне нужно перевязать рану.       — Ладно. Тогда держись. Приём, — диалог заканчивается. Кольт кое-как доползает до барной стойки, принимает полусидячее положение в проходе между ней и задним баром и вытаскивает бинты из тревожного чемоданчика. Часть маскировочной формы — белого костюма, похожего на образ старомодной рок-звезды — уже окрашена в рубиновый цвет и липнет к телу.       — Чё-ё-ёрт… — с болью шипит Кольт, кое-как перематывая бинт вокруг ранения. Он справляется с этим за несколько минут и вскоре понимает: сон начинает дурманить разум. Провалиться в него Кольт пока не может себе позволить. Да и при желании не получилось бы. Сонливость снимает как рукой, когда проносится звук очередного выстрела, но уже в критической близости к Кольту. Вслед за ним следует ещё несколько и быстрые, можно сказать, бегущие в сторону Бронсона шаги. Кольт закрывает глаза. Возможно, притвориться мёртвым — трусливо, но, в любом случае, он не может сейчас драться. Да и не хочется особо. Через пару секунд слышно, как кто-то вламывается в помещение. Быстро приближается к барной стойке. Забегает за неё, перепрыгивает через Кольта. Не рассчитав скорость для поворота, врезается в стену, но продолжает бежать и скрывается в проходе к коридорчику, ведущему к «чёрному ходу». Затем, через секунд десять, прибегает кто-то ещё, перепрыгивает через барную стойку и в конце того же коридорчика громко раздосадованно выкрикивает:       — Блять, вот же стерва! Чёрт, чёрт! Неизвестный ругает сам себя, ударяет себя по лбу, топает ногой по полу, бьёт кулаком дощатую стену. Следом, будто вырвав с головы с корнями все волосы, более менее успокоенно начинает:       — Что бы я сделал на её месте? — звучит пара нервных постукиваний. — Побежал бы к зданию поближе, чтобы быстрее укрыться? Или к зданию подальше, чтобы преследователь решил, что ты подумал о первом варианте? Слышится щелчок пальцами, а затем восторженный, даже немного игривый, теряющий со временем по мере отдаления от Кольта свою громкость возглас: «Ох, Эскопета, тебе бы проще было в близи со мной подраться! Зачем ж все эти сложности!?» Эскопета? Эта чокнутая убийца? “Неужели она только что пробежала рядом со мной?” — удивляется Кольт, но тут же понимает: шанс поймать её упущен. Она, наверное, скрылась уже. Кольт почти собирается немного расслабиться в ожидании подкрепления и помощи, как ему мешает облегчённый выдох из того коридорчика. “Чёрт, только этого мне не хватало.” Если она не бежит где-то далеко; если сейчас вернётся? Кольта заполняет триумф: а вот и дорогой шанс! За поимку этой бандитки ему не только замнут проваленную сегодня миссию, «осадком» которой у него сейчас плечо в крови, но и премию гораздо больше выплатят! Под столь воодушевляющие мысли Кольт вновь с трудом поднимается на ноги, отходит ко входу барного прилавка, становится в стойку Чепмена — получилось неидеально в силу ранения, — прицеливаясь в сторону, откуда может прийти эта Эскопета, и ожидает. Становится слышно, как сначала она неуверенно ходит по тому коридорчику, будто размышляя над тем, что ей делать, но затем твёрдой, спокойной походкой двигается к барной стойке. Кольт сильнее сосредотачивается и крепче сжимает в своих руках пушку. Ненависть к ней переполняет Кольта, буквально травит, подначивает его спустить курок просто при её появлении. Он проверяет барабан револьвера: пять патронов — этого должно хватить на крайний случай. Когда бандитка появляется в проходе, в её руках — дробовик, опущенный дулом к полу, а взгляд смотрит вниз, словно она уже рассчитывает увидеть что-то на полу. В тот момент нейтральное выражение её лица сменяется слегка удивлённым. Эскопета поднимает подбородок, и при виде целящегося в неё Кольта изумлённо распахивает свой единственный не спрятанный повязкой в форме черепа глаз. Она хочет принять положение, готовное к стрельбе, но Кольт предупреждает:       — Говорит офицер Бронсон. Оружие на пол, руки над головой. Лишнее движение — и я выстреливаю. Этой Эскопете, по идее, ничего не остаётся, кроме как повиноваться; но Кольт чувствует, как уголок её губ высокомерно поднимается: очертания ухмылки виднеются даже под бордовым платком, скрывающим всё, кроме уровня глаз и бровей, лицо. Кольт хмурится.       — Ты знаешь, сколько должно быть шумов, если я сейчас Громобоя брошу на пол? — спрашивает Эскопета. Кольт задумывается, на мгновение отводя от девушки взгляд. И сразу мысленно жалеет об этом: это может быть отвлекающим манёвром, чтобы она тоже выставила ружьё. Но, на удивление Кольта, этого не происходит; и, более того, Эскопета стоит настолько расслабленно и настолько пофигистично на Кольта смотрит, что ему на долю секунды даже кажется, что это не Эскопета, а какая-то случайная прохожая, выглядящая непоколебимой за счёт абсолютной уверенности в своей невиновности в чём-либо.       — Оружие на пол, руки над головой! — чуть повысив тон, повторяет Кольт, не сводя с преступницы прицела.       — Твой выбор, — равнодушно произносит она под очень, очень громкий стук дробовика о старый деревянный пол, что, наверное, слышат и в баре, и в полицейском Департаменте. Кольту даже кажется, что оружие непременно должно пробить дощатую поверхность, однако его предположение не подтверждается. Но не суть. Сейчас внутреннему ликованию Кольта нет предела. Один из опаснейших преступников Нового света стоит с поднятыми руками прямо перед ним. В то время, как перед отправкой на задание «самые умные» сомневались, вернётся ли Кольт с него вообще. Кольт уже начинает представлять, как их сердитые, ненавидящие взгляды прожигают его, а эту мерзкую убийцу сажают на пожизненное, и, м-м-м, как же ему это нравится!..       — Так значит, ты у нас — всё-таки коп, да? — неожиданно говорит эта сеньора Эскопета. — Dios, мы продолжим тут стоять?       — Видите это? — Кольт снимает с пояса наручники. Он тут же шипит, ведь отрывает ладонь от ранения. — Вытяните, пожалуйста, руки перед собой. Да, так. Спасибо. И… Эм… Готово. Она усмехается и косится на ту часть рубашки Кольта, что окрасилась в красный. Даже намека на сожаление не сверкает в её тёмных глазах.       — Вау. Замечательный способ задержани… — Эскопета не договаривает, так как с любопытством смотрит, как Кольт цепляет её повязанные руки к его левой второй парой наручников. — А вот это уже более интересно.       — Итак, Мисс… Сеньора Эскопета, полагаю.       — Сеньора и есть мисс; но ладно, валяй. Кольт берёт рацию в свободную руку и говорит: «Десять-двадцать шесть. Приём?» В ответ раздаётся: «Принято». Кольту приходится вернуться к Эскопете.       — Мы с вами дождёмся приезда моих коллег... — нехотя начинает он. Хочется, не хочется — не положено прибегать к насилию ни в коем случае. Кольт не собирается убивать её. Он обязан объяснить причины задержания, что её ожидает и прочую фигню.       — Ага, — Эскопета перебивает Кольта, будто поддерживая беседу, но отрешённо смотрит в сторону.       — И с ними вы проедете в камеру до выявления и признания судом ваших множественных правонарушений, после чего… Эй, вы меня вообще слушаете? — недовольно бросает Кольт и машет свободной рукой перед её застывшим, будто выжидающим чего-то лицом. Эскопета просто пусто смотрит в пространство, либо анализируя то, что говорит Кольт, либо неизвестно для чего задействуя периферийное зрение. Кольт устало закатывает глаза и хочет продолжить говорить уже просто для вида, как Эскопета вдруг резко тянет Кольта за наручники на себя. Она закрывается Кольтом от чего-то. Кольт не успевает ничего предпринять. Его валит на неё. И в это время он чувствует сильный удар. Кольт оказывается живым щитом для Эскопеты. В глазах темнеет. Ломка окончательно сламывает Кольта. Он вырубается. И врубается неизвестно спустя сколько времени.       — Слышишь меня, Клинт? — внезапно раздаётся знакомый ему мужской голос. Кольт с болью открывает глаза, но веки тут же как будто сами смыкаются. И так несколько раз. Тогда Кольт целенаправленно открывает глаза и сосредотачивается на фокусировке взгляда. Перед ним предстаёт светлая, уютная больничная палата; цветы в уродливой вазе на подоконнике заливает закатное золотистое солнце; и тогда ещё друг-коллега Кольта — Даг — заинтересованно глядит на Бронсона. Заметив, что в нём ведётся борьба сонного и бодрствующего состояний, что обычно происходит со многими при пробуждении, Даг повторяется:       — Слышишь меня? Кольт утвердительно кивает.       — Живой хоть? Как дела?       — Как сам думаешь? Даг усмехается:       — Думаю, всё у тебя нормально. Кольт же после фразы «Живой хоть» вспоминает про того шута… Про то, как он без дыхания падает, без оповещения покидает родных. “А ведь я — полицейский! Я был рядом, я мог помочь ему! Но он упал замертво…” Тот паренёк больше не мог видеть или разговаривать, и в этом есть вина не только Эскопеты, но и, Кольт чувствует, его собственная. Он не смог помешать Эскопете! Кольт его не спас от этой ведьмы, и как же ему паршиво от этого на душе!       — Ладно! Не будем про жертв! — Даг часто машет руками. Кольт не замечает, как в горле снова встаёт ком и глаза стекленеют. Он пристыженно прикрывает ладонью, как козырьком кепки, пол-лица.       — Там, походу, самый настоящий пиздец творился. Кольт невесело хмыкает, соглашаясь.

***

      — Эй-эй-эй, постой, — перебил повествование Кольта Брок, скорчавший непонимающее и недовольное выражение лица. — А персональная камера? С чего вдруг тогда Шеф хотел тебя уволить?       — …Таким образом, ранение, осложненное кровотечением или расслоением аортальной стенки, требует срочного хирургического лечения, — на заднем плане послышался завершающий тон голоса профессора Гэйла.       — Её не нашли, — Кольт сокращённо записал последнюю и единственную за время диалога с Броком услышанную фразу профессора Гэйла.       — Заебись просто. Но почему в итоге не уволили?       — Ты как будто расстроен этому, — хмыкнул Кольт. Он бы напрягся, если бы не услышал смешок Брока.       — Мы же с тобой потом Биби поймали. И Дориана Грея. Шеф сказал, что впечатлился нами.       — Какая же Эскопета всё-таки сука, раз бросила тебя там умирать.       — ...А теперь — список. Абграль и Маркос, Кру и Весперс, Бернадотт и Феристо… — Гэйл стал перечислять попарно фамилии, чем ввёл Кольта в лёгкий ступор.       — Брок, что за список? — уточнил он. В ответ ему лишь последовало такое же непросвещённое махание головой. — Чёрт… Через проход, с краю в другом ряду, сидели Шелли с Джеки, Розой и Беа. Первая с заметным интересом слушала профессора, поэтому Кольт решил у неё спросить:       — Шелли, что за список такой?       — Ты запомнил моё имя?.. — вырвалось у неё шёпотом, так что Кольт ничего не понял. Её словно из колеи на секунду выбило — говнюк ещё тот, а имя-то её помнит! Однако это открытие тут же накрыло прекрасным лозунгом «Похуй». Её разум быстро вновь перехватил управление Шотган, и она равнодушно бросила, не поворачивая голову к потревожившему её человеку:       — Надо было слушать.       — Да ладно, неужели так сложно сказать? — Кольт состроил просящие глазки.       — У Бернадотт потом спросишь. Кольта этот ответ заставил злобно выдохнуть. Пайпер? Ответит на такой вопрос? Пусть не смешит. С такой же сталью в голосе Кольт вопросил:       — И с чего ты взяла, что она ответит?       — Ну вы же там «типа друзья», — ему на миг показалось, или он в действительности услышал нотку ревности? Или не ревности вовсе?..       — Ух ты. Откуда знаешь? Следила за нами? — игриво поднял Кольт бровь. Шелли посмотрела на него, как на идиота.       — Трудно за месяц не заметить, что вы вечно ошиваетесь вместе, знаешь ли.       — Список составлял Гэйл. Он рандомно разделил нас на пары и дал темы для проектов. Дедлайн через три месяца, — встряла в их милую беседу Беа. Ей, похоже, надоело смотреть на их очередные дебаты.       — Три месяца? Каких объёмов должен этот проект быть-то?! — возмутился уже Брок, от удивления даже слегка присвистнув. Он тоже всегда слушал лектора спустя рукава.       — Спасибо, милая, — махнув рукой Беа, обворожительно улыбнулся Кольт. Следом же обратился к Шелли. — А тебе, Шотган, неудачи с напарником.       — Ага... Тебе того же, — вяло ответила она.       — … Кареди и Вертанен, Бронсон и Шотган. На этом всё. Благодарю за внимание, — профессор завершил озвучивать пары. У Кольта от негодования и удивления словно челюсть отвисла. Он в одной команде по проекту с Шелли Шотган?! Чёрт, пожелали на свои головы «неудачи»!