Снег в июле

      — Бабушка приедет в четверг, — парень достал из холодильника бутылочку пива, сразу же откручивая металлическую крышечку и откидывая её на стол.       — Зачем? — Серёжа осматривает себя в небольшом зеркальце, поправляя волосы. Они слишком сильно отросли, было просто не до них. — Она же была у нас два месяца назад.       Судебный процесс закончился пару дней назад, дело затянулось чуть ли не на год. Людмиле Валовой дали восемь лет тюремного заключения, сняв год за чистосердечное признание. Конечно, она никого не убивала, была слишком слабой и трусливой для такого поступка, это совершил её как бы неофициально бывший муж, решив аккуратно разобраться с одним из конкурентов. Вину свалил на женщину, которая для него пала ниже плинтуса, самый старший Валов подкупил всех, кого только можно. А затем улетел на Кубу со своей новой пассией, загорать на пляже и пить вкусные коктейли. Так как у несовершеннолетнего мальчишки все ещё оставался отец, то и в опеку его передавать не стали, Михаил так упорно убеждал, что переедет к сыновьям и будет жить с ними, что у правоохранительных органов не осталось сомнений.       — Проверить, как мы тут, не сдохли ли ещё, — ухмыляется брат. — Ты совсем оброс, надо чё-то с этим делать.       Валов младший смотрит на старшего вопросительно, якобы, ну стриги, что ж ещё поделать. В голове уже давненько зависает одна мысль, которая на даёт Серёжке покоя — его идеальное внешнее сходство с отцом, ненависть к которому с каждым днём крепла и росла. Хотя, казалось бы, куда ещё больше. Те же серые глаза, те же тёмные волосы, да и если их уложить, то получится прямо мини версия Михаила, от чего мальчишке было вовсе отвратительно.       — Ма-а-арк? — зеркальце укладывается на тёмный стол, а Серёжа попадает под пристальный взгляд зелёных глаз. — У нас есть деньги на краску?       — Чё? — закашливается юноша, отставляя бутылку на кухонную тумбу. — Какая, блять, краска?       — Хочу волосы покрасить. И чтоб они короткие были, прямо очень.       Пареньку почти тринадцать и он знает, что брат где-то работает, откуда-то приносит деньги, хотя отец и присылает им сумму на оплату жилья и еды. Но этого оказывается мало, у них никогда нет денег на излишки. Возможно, Михаил предпочёл бы забыть о существовании отпрысков, которые и без него прекрасно справляются, но пообещал жене, что будет их материально поддерживать, не оставит одних. Если бы Людмила не любила его так сильно, действительно чистой любовью, может, и послала бы далеко и надолго. Но от заключения ей все равно было бы не убежать, а дорогие сердцу мальчишки должны были как-то выживать.       — И в какой? В розовый? — Марк открыто смеётся, зачесывая свои собственные тёмные пряди назад. — Ну ты конкретный петух будешь, малой!       — Белый… Чё розовый-то сразу…       — Белый? — задумчивый взгляд брата помогает подтвердить мысли, которые уже успели посетить собственную головушку. — Мы как из твоего болота сделаем белый?       — Да блять! — обиженно бурчит мальчишка и кидает крышку от недавно открытой бутылки в старшего брата. — У тебя самого такой же цвет! Сам с болотом ходишь!       — Я тебе…! — Марк грозится кулаком, а затем простодушно смеётся. Его братец растёт слишком быстро, а казалось бы, совсем недавно ещё не мог уснуть без маминой колыбельной и поцелуя на ночь. — Рот намылю за такие слова! Перед пацанами выёживаться будешь!       — Ну Ма-а-арк…       Серёжа запрокидывает голову назад, ударяясь затылком о стену. Они с братом и так были близки, после того, как родители подсели на вещества, но вот теперь, когда маму забрали, они действительно были одни у самих себя. И это только укрепило отношения сложного подростка и уже взрослого парня. Серёжка действительно восхищается своим старшим братом, он для него герой и единственный хороший человек на этой планете, даже лучше товарищей со двора. Где-то на подкорке сознания что-то очень беспокойно шептало, что Марк уже взрослый, ему бы семью завести и жить стабильной, спокойной жизнью. Что он бросит младшего брата так же легко, как и отец, что просто в один день уйдёт и больше не вернётся в родную квартиру. Но Серёжа не хочет верить этому шёпоту. Брат — главная опора, стимул стремиться выше и стать точной его копией. Он не исчезнет, будет рядом всегда. Останется самой главной поддержкой.       — Так можно покраситься…? — с надеждой в голосе спрашивает подросток, утыкаясь взглядом в белый потолок.       Марк молчит, раздумывает. Делает глоток холодного хмельного напитка, а затем улыбается, наблюдая за уже взрослым малым.       — Позвоню подруге, она в салоне работает. Намутим тебе белый, а сегодня волосы сбреем. Договор?       Крепкая мужская рука протягивается навстречу парню, который, не веря в свое счастье, даже приоткрыл рот. Мальчишка жмёт ладонь и верит, что их искренняя братская любовь никогда не закончится.

***

      Парень видит обувь брата на входе и радуется, потому что можно будет похвастаться первой татуировкой и Марк будет первым, кто о ней узнает. Серёжа включает свет в коридоре, жмуря глаза, заглядывает в гостиную, где Марк спал с того момента, как они остались одни в этой квартире. Но брата там нет.       — Марк!       Понадобилось время, чтобы Серёжа скинул обувь и снял тёмную куртку, которую пришлось купить совсем недавно. Благодаря хорошим генам он за год прилично вытянулся в росте, плечи расправились, словно крылья, и в старую одежду он влезть уже не мог.       Четырнадцать лет — плохой возраст, он ассоциируется у Серёжи только с тёмным периодом в жизни, потому что когда-то именно в этом возрасте его любимый, самый близкий родственник буквально поломался, словно какая-то жалкая кукла. И ведь это воля судьбы, всего лишь обстоятельства, он не выбирал себе такую жизни, такую юность.       — Ма-а-арк! — протягивает парень привычным мотивом. — На улице пиздец, ты видел эту кашу?       Весна две тысячи пятнадцатого с самого начала была переменчивой в плане погоды. Днём ярко светило ослепляющее солнце, а вечером и всю ночь шёл снег, причём неплохой такой, большими хлопьями. Выглядело это все, конечно, жутко красиво, особенно пушистые снежинки в свете фонарей, но вот то, что творилось днём… Это ад на земле.       Тишина бьёт по ушам слишком сильно. Серёжа проходит к двери собственной комнаты, аккуратно заглядывает в неё, но и там никого.       — Марк? — не мог же он уйти куда-то без кроссовок. — Марк! Я сделал кое-чё, иди покажу!       Куртка брата тоже висит на привычном месте, все свидетельствует о его нахождении в квартире. Не мог ведь он подобно призраку просто испариться? Или сидит на кухне без света? Зачем сидеть без света…? Серёжа трясёт головой, отгоняя тревожные мысли и, подобрав с пола рюкзак, идёт прямиком на кухню. Никого.       — Ты в прятки поиграть захотел? Марк?       Первой татуировкой Серёжа хотел сделать что-то символичное, чтобы не просто от балды было, чтобы напоминало о дорогом. А самым дорогим была развалившаяся по чужой вине семья, поэтому прямо с тыльной стороны шеи расположились три ножа. Он, брат, мать. Один из ножей закрашен чёрным цветов, потому что мамы с ними, по сути, уже нет. Её жизнь уже никогда не будет прежней, она сидит по тяжёлой статье, а если выйдет и продолжит свой сомнительный образ жизни, то буквально будет ходить по лезвию того самого закрашенного ножа. И когда-нибудь сорвётся. Потому что мало кто соскакивал с лезвия и оказывался в порядке, каждый больно ранится. Подпись чуть ниже ножей «the end», которую Серёжа изначально хотел сделать вопросительной, говорит о том, что для всех них давно наступил конец, два года назад. Событие оставило глубокий шрам, который не зальешь пивом и не закуришь сигарами. Он навсегда, прямо на семье. Почти что на сердце.       — Да Марк, ебаный в рот! Вообще не смешно! — в нервной суете Валов не заметил слабой линии света под дверью ванной. Но звука воды не слышно. Вообще ничего не слышно. — Марк…? — парень аккуратно стучит сбитыми костяшками по светлой двери, затем дёргает её за ручку, но та упрямо не поддаётся. Закрыто. Изнутри закрыто. — Ма-а-арк? Все нормально?       Тишина. Оглушающая и убивающая. Серёжа дёргает дверь не один раз, прежде чем нервный клубок заполняется полностью и эмоции тонкими струйками стекают по золоту в неизвестность. Парень измывается над бедным деревом как только может, чтобы раскачать петлю по ту сторону и победный щелчок все же происходит. Блондин почти отлетает вместе с дверью, но засчёт крепкой хватки за ручку удерживается на ногах. Медлит совсем немного, чувствуя как внутри что-то предвещающе шепчет не заглядывать внутрь, уйти из квартиры и больше в неё не возвращаться. Забыть все, что было. Но Серёжа уже давно не слушает шёпот, он постоянно его обманывает. Поэтому и заглядывает, мгновенно отшатываясь назад.       Закатанные рукава тёмной толстовки, сине-фиолетовые локтевые сгибы, шприцы, маленькие пакетики, ложка, зажигалка, пена у рта брата, стремящаяся вниз и успевшая засохнуть.       Второй чёрный нож порезал жизнь Серёжи Валова, разделил на «до» и «после».

***

      О недавней потасовке напоминают сбитые в кровь руки, мелкий неаккуратный ожог на щеке под глазом и боль по всему телу. Олимпийка порезана ножом, футболка тоже, на теле теперь останется кривой шрам, а может повезёт, и Серёжа отделается только царапиной, по крайней мере он успел среагировать и не дал пырнуть себя. А ещё не дал выжечь такие ненавистные серые глаза какой-то жалкой зажигалкой, как иначе будет любоваться своим мальчиком? Карпов так и остался лежать на месте, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Очевидная победа добавила сил, авторитет не разорван на кусочки и можно спокойно выдохнуть. Если Лев думал, что единственное больное место оппонента — мертвый брат, то он сильно ошибался.       — Всё, малой, я закончил.       Тот, ради кого хочется жить.       — Да, всё в норме, ты поужинал?       Тот, кто толкает вперёд через «не хочу».       — Молодчина. Я? Домой иду.       Тот, кто стал важнее всех за какие-то полгода.       — Зачем к тебе? Я устал, малой, давай завтра?       Тот, ради которого хочется стараться и быть лучше.       — Соскучился…? — Серёжа шумно выдыхает прямо в динамик, улыбаясь словам парнишки по другую сторону телефонной линии. — Я тоже, Коэн.       Эрик давно стал ебаным ядом, который с каждым днём отравляет все больше. Он проникает в вены, искусно изучает слабый организм и всегда бьёт по нужным точкам. Эрик Коэн — главная слабость хулигана, перед которой он не в силах устоять.       — Лады, подойду. Родители скоро приедут? — парень, явно в хорошем настроении, оповещает, что родители сразу после представления поехали к друзьям и вернутся ближе к ночи. — Заебись… Ну жди.       Серёжа отключается от звонка и убирает телефон в карман куртки, заранее получая мысленный подзатыльник. Нельзя в таком виде заявляться к очкарику, он закопает его прямо на месте. Но и отказывать ему Серёжа совершено не может, потому ворошит светлый ёжик и продолжает путь. Идти не так уж и далеко, да и друзья, которые могли бы тормозить разговорами, разошлись по домам, решая отпраздновать победу завтра вечером и надеясь, что кровь Карпа будет все ещё явно видна на грязном снегу.       Серёжу в тёмных и тихих дворах тормозит только слабый писк откуда-то из коробок возле мусорного бака. Бок болезненно саднит, напоминая о ране. Хочется прийти домой и залечь спать, просто забыв этот день, но перед этим, конечно, вдоволь наобниматься с любимым и получить выговор за очередную драку. Мозг приказывает двигаться дальше и не обращать внимания на жалобный, будто бы просьбу о помощи, писк, а вот что-то глубже и теплее просит подойти к коробкам, убедиться, что все в порядке и это какая-то неисправная игрушка, которая теперь отказывается выключаться.       Серёжа в последнее время повинуется теплоте, поэтому, недовольно цокнув, все же сворачивает к незнакомому подъезду, прямо к мусорному баку.

***

      — Валов…       Эрик замер на пороге, открыв входную дверь и уже готовясь прыгать в объятия. Но вид парня, стоящего напротив, медленно отключает конечности, возможность говорить и дышать. Серёжа, весь грязный, с почти что пылающей от боли щекой, стоит и смотрит на своего ненаглядного как провинившийся пёс на хозяина, который украл со стола кусочек колбасы. Он крепко обнял себя руками, укутавшись в куртку и не говорит ни слова, ожидая, пока его впустят в тёплую квартиру.       — Какого… Что у тебя за дела такие были?! — Эрик делает шаг назад, а наглая ухмылка на чужом лице спускает рычаг. — Ты же говорил, что не будешь драться! Ну Серёжа! Ты же обещал! Ну вот зачем? Сильно болит? Это ожог?! Валов, мать твою, что произошло?!       — Помой ублюдыша, он замёрз.       Распахивая куртку, Серёжа открывает вид на грязного белого котёнка, который с лёгкостью помещается в ладонях хулигана. При виде света животинка жалобно пищит и слабо перебирает лапками.       — Ты за него дрался…?       Котёнок передаётся из рук в руки, и тёплая домашняя футболка Эрика нравится ему намного больше мокрой и холодной олимпийки Валова. Малыш прижимается к мальчишеской груди, продолжая пищать, и впивается крохотными коготками в ткань футболки.       — Я еблан за комок шерсти пиздиться? — блондин нагибается, болезненно шипя от резкой боли, волной расходящейся по всему телу будто мелкими раскатами грома. — Я все расскажу, но давай сначала этого спасём.       — Я тебя убью, Валов… — одними губами произносит Эрик, которому страшно представить, как он сейчас будет вновь обрабатывать раны драчуна, и спешит в ванную.       — Это я тебя убью, — хрипло смеётся хулиган, сбрасывая куртку прямо на пол. — У тебя молоко есть? — добавляет он уже громче, пытаясь перекричать шум воды.       — Ляг! Ляг и лежи! — почти что истерично кричит в ответ Коэн.       Серёжа, тихо посмеиваясь, проходит в уже знакомую до боли комнату и заваливается на кровать. Грязный, замерзший и с кровавыми отметками, он думает, как же смешно получается.       В начале учебного года именно Эрик дал ему желание жить дальше, хотя бы попытаться превратиться в нормального и устроить будущее. Он, можно сказать, спас его от, казалось бы, бесконечного одиночества. А сегодня именно он, Серёжа, спас белый комок, обеспечивая ему какое-никакое, но будущее. Получается, все это херня, которую Валов слышал в какой-то передачи по телевизору, про «помоги одному, а он поможет ещё двум» или что-то типа того, реально работает? Кому ещё он должен помочь, чтобы круг замкнулся?