Снег в июле

      Экзамены сданы, у кого как, но, главное, сданы. Будущие выпускники, которые буквально через пару недель официально отправятся в свободное плавание, теперь могут отдохнуть от мыслей о экзамене и расслабиться. Середина июня радует ярким тёплым солнцем, немного прохладным ветром и зеленью, которая теперь распространилась повсюду, и даже кажется, что мир после долгой спячки в несколько месяцев наконец-то начал дышать полной грудью.       Эрик свободно проходит по баллам в город, в который и хотел. Да ещё и с его аттестатом вариантов проиграть в битве абитуриентов в выбранный вуз просто нет. С Серёжей все сложнее. Решить так легко покинуть родной район и город оказалось почти что невозможно, Валов даже не хочет думать о том, что здесь может начать происходить, если он уедет. Это и породило споры и почти что ежедневные конфликты между парой. Причём не всегда они заканчивались гладко, иногда Серёже приходилось бежать за своим мальчишкой по ступенькам, чтобы в убивающем молчании проводить его до дома, а потом, на обратном пути, корить себя за ебучую нерешительность. Кажется, что выбор очевиден, ведь так легко выбирать между любимым человеком и каким-то там родным городом. Но этот район сделал Серёжу, причём в прямом смысле. Если бы не все, что здесь произошло, то и вовсе неизвестно, что было бы с ним сейчас и каким бы он стал.       — Малой, я даже в ебаные колледжи прохожу с натяжкой.       Эрик вздыхает, но продолжает листать в телефоне список учебных заведений, в одно из которых уж точно примут его оболтуса.       — Да прекрати! — Валов ловко перехватывает смартфон из чужих рук и прячет его за спину. — Нахуя ты продолжаешь это делать?!       — А мне просто уехать и оставить тебя здесь?! — повышает тон измотанный брюнет. Они могли бы сейчас лежать в обнимку и смотреть фильм, но этим поздним вечером он вновь завёл такой важный для него диалог. Можно ли допускать мысли, что он самостоятельно испортил ещё один день обоим? — Давай ещё четыре года я буду учиться, потом уеду ещё дальше и мы будем всю жизнь на телефоне! А ты до смерти будешь на своем районе!       — А как мне их кинуть?! Чтобы мразота Карп здесь свои порядки наводил?!       — Это не твой ребёнок, Серёж! Это просто район!       Коэн поддаётся вперёд, чтобы отобрать свою вещь, но Серёжа мастерски уклоняется назад, пряча чужой телефон чуть ли не за резинкой спортивных штанов.       — Отдай телефон, — серьёзно произносит юноша и пытается хоть как-то обогнуть парня, но выходит это плохо. — Да это как будто только меня волнует! Мне есть вообще смысл стараться, если тебе фиолетово?       — Мне не фиолетово, — ещё одна попытка Эрика занырнуть за спину собеседнику оказывается провальной. Старый матрас скрипит и опасно прогибается, не в силах терпеть такое напряжение. А может, даже бездушной вещице надоело выслушивать вечные крики. Очкарик заваливается вперёд и в последний момент выставляет вперёд руку, упираясь ладонью в крепкую грудь и оказываясь нос к носу с блондином. — Мне не фиолетово, — утвердительно повторяет Снег, метаясь взглядом с пухлых губ на тёмные глаза и обратно. — Я придумаю что-то, но пока я разрываюсь между тобой и тем, что меня спасало все эти года. С детства. Я не могу от этого так легко отказаться, пойми.       — А от меня можешь, — Эрик вымученно, нахмурив брови, смотрит в серые глаза напротив. Нервно кусает губы, на которые сейчас обращён взгляд его любимого.       — И от тебя не могу, — Валов выдыхает, и отличник чувствует приторный запах сигарет. Серёжа курит как паровоз уже месяц, и количество пачек с названиями разных болезней в импровизированной коллекции на столе каждый день пополняется. — Но я не хочу слепо идти за тобой, только потому что люблю. Я ж кроме этого города ничего не знал, тут моя Россия заканчивалась.       И парень шумно вздыхает, прикрывая глаза. Он не знает, как выйти из этой ситуации. Общаться на расстоянии? Когда привыкли быть рядом двадцать четыре часа в сутки? Это кажется бредом. Да и не погаснет ли интерес к друг другу за долгие четыре года после такого общения? Но и расставаться Эрик упрямо не хочет. Должен же быть какой-то выход. И он есть. И, к сожалению, он кажется единственным.       — Я люблю тебя, — голос внезапно стал тихим, будто бы в этой полупустой квартире они могли кого-то потревожить. — Дай мне время, я все устрою. Просто доверься.       — Знаешь сколько ты это уже говоришь? — устало ухмыляется Эрик.       — Знаю, — кивок в подтверждение слов вырывается сам собой. — И мне стыдно за это. Но я правда думаю.       Телефон хулигана, лежащий на полу возле Кота, который мирно спит, начинает вибрировать, оповещая о входящем звонке. Животное ведёт ушками, но продолжает лежать с закрытыми глазами, а перепалка между двумя парнями на время останавливается, и оба смотрят прямо на яркий экран.       «Отец»       — Возьми трубку, — Коэн пытается отползти назад, но чужие руки заключают его в объятия. — Серёж! Вдруг важное что-то.       — На меня сейчас может обидеться мой мальчик, — за фирменную ухмылочку Валова Эрик готов и душу продать, и убить парня прямо на месте без свидетелей, чтобы больше не светил ровными зубами. — Что может быть важнее?       — Ты дурак? — и Серёжа действительно смотрит в ответ как дурак. Полнейший влюблённый придурок. — Ты дурак.       — А ты меня любишь, тоже не лучше.       — Возьми трубку!       Снег тяжело вздыхает, но все же, недовольно и специально резко чмокнув парнишку напротив в губы, наклоняется, поддевая длинными пальцами смартфон. Благо кровать совсем невысокая.       — Да? — Блондин прикладывает телефон к уху и смотрит на свои колени. — Скажи спасибо, что вообще ответил. — Слова абонента слышно плохо, Эрик не может разобрать ничего из еле слышимого бормотания. — И че ты хотел? — Взгляд перетек на чужую футболку, на которой была фраза из какой-то английской песни. — Свободен, и? — Коэн прекрасно видит, как его парень вмиг меняется в лице. Брови приподнимаются вверх, глаза округляются и теперь смотрят прямо на Эрика, а губы начинают подрагивать. — Ладно, приеду, — Серёжа не говорит. Он лепечет на автомате, а затем быстро отключается и смотрит в тёмный экран не моргая.       — Что-то случилось…? — совсем недавний спор отходит на второй план и Эрик несмело тянется к чужой руке.       Глаза — омут. Валов будет бы не здесь. Был и исчез, будто бы прямо перед брюнетом в данный момент чёртов фантом без чувств и эмоций. Серёжа медленно переводит свои океаны на глаза напротив и, почти задыхаясь, приносит одними губами.       — Мать отпустили. Завтра утром поезд прибывает сюда.

***

      Вокзал пахнет жирной едой, уставшим людьми и увлекательными приключениями. Здесь эмоции, жажда отпуска или чего-то нового, и летом здесь почти не протолкнуться, потому что люди продолжают прибывать новыми волнами с желанием отправиться подальше от центра России куда-то на юга. Серёжа еле протиснулся через толпу, нашёл нужную платформу и теперь просто смотрел вдаль, не вслушиваясь в громкий голос какой-то компьютерной леди, которая объявляла о прибытии того или иного поезда. Какая она? Изменилась ли за шесть лет? Почему сама не позвонила и как она вообще добралась из Томска, в который её отправил отец в сговоре с правоохранительными органами? Валов и сам не уверен, что родная мать сможет узнать его среди толпы, ведь в последнюю встречу Серёжа был намного ниже, с тёмными волосами и беззаботной улыбкой. Сейчас же он тень, на лице неживая темнота, которая впервые проявилась после смерти брата. Страшно, что не получится узнать настолько родного человека, что не получится уловить кровное даже сердцем. Страшно, что она разочаруется, увидев перед собой белобрысого хулигана с наколками и сигаретой между зажатыми пальцами. Эрик рвался поехать с партнёром, чтобы тот меньше переживал и чтобы оказать хоть какую-то поддержку, даже если она будет заключаться только в сплетеных пальцах. Но Серёжа сразу обрубил такой вариант событий, обещая не натворить глупостей, не сказать лишнего и быть на телефоне в случае чего.       Валов видит на горизонте приближающийся состав и сердце пропускает несколько сильных ударов, которые отзываются в висках. Все ещё страшно, хочется убежать и подобно маленькому ребёнку спрятаться, лишь бы не видеть зелёных глаз, которые даже под алкоголем, даже после ссор смотрели так нежно, что хотелось прижаться к женскому телу и не отпускать. Да, она была не лучшей матерью. Да, Серёжа долго обижался, когда из тюрьмы перестали приходить письма. И да, Серёжа слишком сильно соскучился и, хоть он и боится, но он ведь так хотел поскорее увидеть родительницу. Ведь, возможно, она вторая и единственная после Коэна, кому он может быть не безразличен. И он искренне надеется, что это действительно так.       Парень наблюдает, как поезд, сбавляя обороты, подъезжает все ближе и ближе, как люди рядом с ним суетятся и пытаются понять, где именно остановится нужный вагон, как какая-то незнакомая женщина подгоняет свою маленькую дочку со словами «ну сейчас папу увидим, смотри, видишь он едет?». Вагон матери один из последних, поэтому он стоит на месте, не спешит метаться по перону вместе с остальными. Цифры сменяются у него на глазах: четвёртый, пятый, вагон-ресторан, десятый, тринадцатый. Поезд окончательно останавливается, рельсы под ним скрипят и железный монстр будто бы вздыхает. Серёжа продолжает наблюдать как дамы-проводницы опускают лестницы и спускаются вниз, как из вагонов начинают вываливаться люди. Шум усиливается, кто-то плачет, кто-то кричит от радости и бросается в объятия, а Валов, как чужой, стоит позади них, вглядываясь в лица всех выходящих.       «Зелёные глаза… Зелёные глаза… Чёрные волосы…»       Серёжа как зачарованный прокручивает образ той мамы, которую он запомнил. Он ведь должен её узнать! Даже спустя шесть лет, даже когда почти забыл родные черты! Кажется, что вышел уже весь состав, но нужного лица он так и не нашёл, когда одной из последних в вагоне он видит хмурую женщину, аккуратно спускающуюся по железным ступенькам. Её волосы седые, завязаны в хвост на затылке, глаза уставшие, она худая и в голубых джинсах и серой футболке смотрится чересчур миниатюрной. В руках спортивная чёрная сумка, которую она держит так, будто бы в ней кирпичи и только. Серёжа смутно узнает профиль и ноги сами идут вперёд, обходя других пассажиров. Это не та женщина из его памяти, они совсем не похожи, но, чёрт, шесть лет и из него сделали не славного темноволосого мальчугана, так что допускать можно все что угодно. Женщина, спустившись, оглядывается, скользит взглядом по блондину и отворачивается, не признавая в нем своего сына. А вот Валов признал. Яркие зелёные глаза служили маяком, они же недоверчиво уставились на него, когда парень предстал перед женщиной, не решаясь сказать хоть что-то.       Маргинал представлял себе эту встречу как взрыв эмоций. Как наконец-то два дорогих друг другу человека воссоединяться, оставшись одними, без главной опоры в виде брата и старшего сына. Серёжа представлял слезы, улыбки и неловкий смех, но этого не происходит. Женщина смотрит на него как на чужого, неприветливо оглядывая с ног до головы. И задерживая взгляд на двух серых безднах. Они оба стоят как вкопанные, смотрят друг другу в глаза посреди гула и не уверены, что теперь нужно делать. Жить счастливо, как когда-то много лет назад, когда в их семье было четыре улыбки и квартира не знала громких ссор? Кажется, не получится.       — Серёжка…? — с сомнением произносит женщина, а когда видит, что парень нервно сглатывает ком в горле и кивает, сразу же меняется в лице, прикрывая тонкие губы ладонью. — Серёжка…       Сумка оказывается на пыльном асфальте, а мать утыкается родному сыну в грудь, крепко обнимая. Валов чувствует, как сильно она сжимает пальцами тёмную футболку.       — Вырос как… ты посмотри… взрослый совсем…! — она говорит с перерывами на всхлипы. Ощущая на своих плечах чужие сильные руки, плач только усиливается. — А глаза-то Мишкины! Светлые! Ну какой красавец вымахал!       И меньшее, что сейчас хочет слышать Серёжа, это имя своего отца. Но он все равно слушает, потому что если оторвется от объятий прямо сейчас, то женщина заметит влагу на его ресницах.

***

      Дорога за разговором, совместный перекур и наставления от родительницы о том, что курение надо бросать, причём сразу обоим. Встретив в квартире белую ходячую тень, которая с интересом разглядывала нового для себя человека, Людмила с восторгом заявила, что ещё много лет назад хотела завести кошечку, но бывший муж запрещал. А теперь некому запрещать.       — Ничего не изменилось… — заключила женщина, падая на диван, который Серёжа с таким трепетом хранил за закрытой дверью.       — Чему тут меняться, если я здесь один, — находиться наедине все ещё неловко и поэтому парень не садится рядом с матерью на диван, а опускается на пол перед ней, скрещивая ноги.       — А Марик переехал? — сердце пропускает болезненный удар. — Ну, конечно, взрослый же уже. Девчонка-то у него есть?       Серёжа смотрит недоверчиво, не верит. Не может такого быть, чтобы матери не доложили о смерти сына, это же просто… как минимум абсолютно не по человечески.       — А он далеко отсюда живёт? Знает, что я приехала?       Вопросы душат. И вряд ли мама нарочно делает больнее, оставляя надрез за надрезом на ровной коже. Валов смотрит в светящиеся глаза и понимает: она действительно ничего не знает.       — Мам…       Говорить это так непривычно. Ещё непривычнее слушать от неё новые всхлипы, переходящие в рыдания, которые теперь вызваны совсем не счастьем. Теперь он не один в этой боли, теперь их двое.

***

      Хулиган не любит это царство мёртвых, оно для него какая-то глубокая яма. Отсюда вроде хочется убежать, но когда оказываешься перед фотографией когда-то дорогого человека, то ты не можешь уйти. Ведь все эти соседи-могилы — не компания, не друзья. Они родному человеку никто, и мысли о том, как наверняка Марк радуется, когда брат навещает его, сводят с ума и призывают лечь бревном рядом, погружаясь в вечный сон. Впервые Серёжа приезжает сюда не один и от этого идти по узкой тропке жутко неудобно. Ещё неудобнее, что он не знает как успокоить мать, ведь этим всегда занимался именно старший брат. Серёжа же только и может, что держать её за руку, с непривычки сжимая чужую ладонь, может, слишком сильно. Женщина всхлипывает и, опустив голову вниз, не перестает стирать с лица слезы.       — Эти суки должны были тебе написать… Отец сказал, что напишет… — у Валова от злости сводит челюсть, и мысли путаются в тугой комок. — Он же сказал, что написал…       А Людмила только слабо пожимает плечами, потому что она и не знает, что именно можно сказать. Наверное, сейчас им двоим было бы лучше помолчать. Вечереет, солнце готовится опускаться и дарить жителям города красивейший персиковый закат. Серёжа думает о том, что мог бы понаблюдать за уходом солнца вместе с Коэном, если бы не эти чёртовы обстоятельства. Думает, что в последнее время им хватает криков и оба нуждаются в таком простом молчании рядом друг с другом. Чтобы просто сесть на траву, обняться и наблюдать, как ночь сменяет вечер. Слушать щебетание птиц и трель сверчков. Но сейчас хулиган слышит лишь тишину, которая прерывается звуком входящего звонка. Вспомнишь солнце, как говорится.       — Да? — Серёжа быстро отвечает, потому что во всей этой суматохе и слезах хочется заглушиться тёплым голосом любимого. — Часа через два, — Эрик говорит о том, что может прийти увидеться, если, конечно, Серёжа не против. Просто посидеть во дворе. — Давай я к тебе? Не ходи никуда.       Кинув в ответ парочку привычных фраз, а затем попрощавшись, Валов убирает смартфон обратно в карман штанов и громко выдыхает. Как минимум окончание дня будет спокойное, это уже не может не радовать.       — Твоя девушка? — со слабой улыбкой спрашивает мать. Слезы из её глаз не перестают течь, но она действительно искренне хочет знать, что хотя бы у одного ее сына все в порядке.       — Любимый человек, да, — кивает парень.       — Красивая? — блондин еле сдерживает улыбку. Красивый. Умный и почти что идеальный, по крайней мере так кажется Серёже. Будто бы лучше найти уже не получится. Он — Эрик — последний подходящий пазл в незаконченной картине. — Сколько лет?       — Восемнадцать будет.       — Далеко живёт?       — Не-а, на районе.       — А зовут как?       — Эрик, — поджав губы, Серёжа смотрит прямо в материнские красные и усталые глаза, в которых искрится непонимание. — Эрик, — повторяет парень уже медленнее.       — Эрика? Необычное имя.       — Нет, ма, — отрицательно мотает головой белобрысый и слабо улыбается. Будет смешно, если их отношения с матерью закончатся и оборвутся так быстро. — Эрик. Хочешь познакомлю тебя с ним завтра?       Людмила молчит, кусает и без того истерзанные губы и только один Бог знает, что у неё сейчас в голове. Но она кивает и продолжает идти по тропинке, будто бы знает дорогу к нужной оградке.       — Он возмужал… — тихо говорит дама, оглядывая цветную фотографию с чёрной ленточкой в уголке.       — Он умер через два года после твоего… отъезда, — жмёт плечами младший сын. И теперь единственный. — Я за те два года сильнее изменился.       — Передоз, значит… — кивает сама себе Людмила. — Зачем ты так, сынок?       Деревянный крест не может ей ответить, фотография тоже, и даже искусственные цветы в земле не скажут и слова. Теперь на вопросы никто не ответит. Серёжа стоит позади матери с сигаретой, потому что на совсем трезвую голову слишком тяжело здесь находиться. Он видит, как женские плечи подрагивают, затем слышит сдавленные всхлипы, а потом спокойно опускает взгляд ниже, когда мать заваливается на землю, царапая её короткими ноготками.       — Ну ты же сильный у меня! Ну как ты так…! Ну у тебя же брат…! — самый младший из Валовых молчит, в очередной раз затягиваясь. — Не уберегла… Вот мать-кукушка у тебя, Марик…       — Мам…       — И сказала ведь отцу следить за вами! Нет, не смог! Не смог… — женщина задыхается в слезах, будто бы до этого она держала в себе эту боль и не проронила ни слезы. — Прости, сыночек… Не смогли… Прости меня, драгоценный мой…!       Серёжа абсолютно не умеет успокаивать людей. Доводить до слез — пожалуйста, но вот с обратным процессом все плохо. В словах он не мастер, но кажется, будто ещё немного и у женщины начнётся истерический приступ, после которого она легко может оказаться рядышком со старшим сыном. И ведь хулиган знает это состояние, он сам когда-то был на грани.       Парень отбрасывает окурок себе под ноги и делает всего лишь три шага, чтобы встать рядом с родительницей. Марк смотрит на него с фотографии, улыбается и заранее одобряет все его действия.       — Ты не виновата, — юноша присаживается на корточки, приобнимает мать, стараясь делать свои движения аккуратным. — Никто не виноват, просто так получилось. Ты не плохая мать, и он тебя плохой не считал.       — Да я же…!       — Ты оказалась заложником ситуации, как и мы, — перебивает блондин. — Как будто мы могли что-то сделать против него… — тяжёлый вздох вырывается из груди сам собой, и Серёжа чувствует, что за такое долгое время его снова начало тянуть на чувства. Сегодня, кажется, день слез. — Я уверен, что он не винит тебя. Не думаю, что он хотел умереть… просто… сбежать от реальности? Мы же почти выживали после того, как остались вдвоём.       — Но…       — Отец нам не помогал, Марк гнал его из квартиры каждый раз, когда он хотел прийти, — Серёжа грустно ухмыляется, вспоминая, как брат материл отца на весь подъезд. — Даже подрался с ним один раз… — воспоминания о бойком, немного эгоистичном и верном своим идеалам парне подталкивают ком к горлу, а жалостливый взгляд женщины рядом мешает словам протолкнуться наружу. — Я тоже по нему скучаю, мне тоже его не хватает, но вряд ли он хочет, чтобы мы винили себя в том, в чем нашей вины нет.       Улыбка наконец-то пробивается через материнские слезы, морщинки в уголках глаз выделяются слишком ярко. Она изучающе смотрит на сына, будто бы видит его первых раз в жизни.       — И когда успел так вырасти… — тихо говорит она одними губами.       Серёжа пожимает плечами и чувствует, как стекающая одинокая слеза щекочет кожу. Он не успевает спрятать её, женские пальцы аккуратно мажут по чужой щеке.       А ведь Марк говорил, что никому кроме него нельзя показывать слабость, а теперь Валов, подобно маленькому ребёнку, зарывается носом в тёплый материнский кардиган и пытается заглушить крик, который наконец-то вырвался. И ведь он не ослушался, плачет перед родной могилой, только вот решил доверить свою слабость ещё одному человеку.