Операция имени меня

      Пока посыльные отправляются на «Эребус» и возвращаются обратно, я, как привязанная, повсюду следую за Крозье. Я становлюсь его собачкой, тенью, манией преследования, сопровождая его повсюду и впитывая всё, что он считает нужным сообщить мне о корабле и команде. Я внимательно слежу за его повадками и действиями, параллельно пытаясь запоминать названия частей корабля, помещений и различного судового оборудования. Конечно, «Террор» не столь прекрасен, как в начале этого рокового плавания и как его изобразили в сериале. Корабль трещит, стонет и постепенно разрушается в неравной схватке со льдом, который душит его в своих смертельных объятиях. Тем сильнее моё сердце проникается состраданием к нему — точно к живому существу. Олька знает мою слабость — жалеть больных, несчастных, покалеченных животных и птиц. Где бы я ни была, я найду особенно несчастного кота или пса, отыщу в стае голубей особь с больными лапами, на худой конец — с выдранным хвостом. Найду — и стану усиленно подкармливать. Если наши встречи продолжаются долго, я привязываюсь к существу, начинаю о нём беспокоиться и чувствовать ответственность. Если оно внезапно куда-то исчезает — переживаю и извожусь на… ну, на это самое. Если же оно погибает — реву по нескольку дней и месяцами «отхожу» от этой потери. Приказываю себе больше ни к кому не привязываться, но снова встречаю несчастную животинку — и наступаю на те же грабли. Если бы могла — взяла бы к себе всех этих больных бездомных бедолаг. Но жизнь в съёмной квартире не позволяет заниматься такой благотворительностью. А у родителей и так по моей милости уже есть кошка.       Ещё одна моя особенность, мешающая жить — я отношусь к неодушевлённым предметам, как к живым существам, наделяя их способностью переживать, чувствовать и страдать. Для себя я называю этот бзик «синдромом Андерсена», который, как известно, мог одушевить любой предмет и написать о нём сказку. И этот синдром очень сильно портит мне жизнь, поскольку заставляет испытывать жалость ко всему подряд — от забытой в шкафу одёжки, которая «скучает» без меня, до старой треснутой чашки, которой «больно и страшно». Особую категорию таких объектов составляют выброшенные на помойку игрушки. Мне кажется, что они дико страдают, преданные и брошенные теми, кого они так любили. Страдают и продолжают улыбаться тем, кто равнодушно проходит мимо их беды. Мне невыносимо видеть игрушки на помойке. Я всегда реву, глядя на их забавные улыбающиеся рожицы, выглядывающие из мусорных баков.       А тут целый корабль, поистине, живое существо, часть души капитана Крозье, а теперь, признаться, и моей тоже. Моя любовь и сострадание к этому кораблю безграничны, тем паче, что я знаю о предстоящей ему участи — быть брошенным здесь и в одиночестве уйти на дно в этих холодных мрачных водах в царстве вечных льдов. Я стараюсь не думать об этом, но всё живёт во мне не в виде мыслей, а в виде невысказанных эмоций — и на душе становится тяжело. Я не знаю, страдает ли коммандер Фицджеймс депрессией. Если верить Симмонсу, он только этим и занимается, из-за чего непрестанно худеет. Но я пока не обнаружила признаков истощения на его теле, а значит — к чёрту Симмонса с его предположениями, а главное — с его отношением к коммандеру. Мне просто интересно, чья депрессия начинает терзать меня — моя личная или всё же принадлежащая Джеймсу? Как будто есть разница, от какой из них страдать.       Стараясь побороть подкатившее к горлу настроение, я переключаю мысли на Френсиса. Я внимательно слежу за тем, как он двигается, как говорит, за его мимикой, интонациями, пытаясь разглядеть и поймать неуловимое. Вскоре процесс захватывает меня с головой, и чем дольше я наблюдаю, тем большей теплотой проникаюсь к капитану Крозье. Кажется, вектор моего сочувствия и сострадания изменился и теперь полностью направлен на этого человека. И… не влюбляюсь ли я? Тем более, что благодатная почва для этого в моей душе заложена уже давно.       Френсис, будто чувствуя мои переживания, время от времени бросает на меня быстрые взгляды, словно пытается незаметно «прощупать» мой мозг. Вслух ничего не говорит, но я понимаю, что он чувствует себя в моём присутствии не совсем обычно. Я одёргиваю себя и стараюсь переключить внимание на дела корабельные. Но через какое-то время вновь сползаю на мысли о Френсисе.       Если бы не эти мои наблюдения и не возбуждённое состояние моего мозга, время тянулось бы невыносимо медленно. Как они все здесь не сошли с ума, в этой ловушке из льда и мрака? Видимо, только выполнение привычных обязанностей уберегло их от безумия. Но, насколько я знаю, не всех — депрессия наверняка скрутила многих, только одни борются с нею в одиночку, в то время как другие уже не справляются и идут сдаваться медикам. А что те могут противопоставить этому недугу? Вот именно. Вспомнив про медиков, я отправляюсь в лазарет, попутно отметив про себя, что уже довольно неплохо ориентируюсь на судне, поскольку могу это сделать самостоятельно. Справляюсь у доктора Педди о состоянии Хорнби. Врач заверяет меня, что с ним всё в порядке. Ну, что же… Посмотрим, переживёт ли Фредерик Хорнби этот день. И, если да, то можно говорить о возможности менять события прошлого в нужную мне сторону.       День на «Терроре» катится своим чередом. Хотя, днём это можно назвать, лишь опираясь на показания хронометра. Полярная ночь — она и есть полярная ночь. Темно, дико холодно и неуютно. В положенное время мы с Крозье и свободными от вахты офицерами обедаем в кают-компании. Я набираюсь наглости и разглагольствую об эффективности ракет Конгрива при бомбардировке Кантона (я же умненькая, я читала об этом, а мне сейчас надо поддерживать имидж разговорчивого и немного хвастливого коммандера), предлагая использовать это оружие против угрожающего нам существа. Крозье слушает снисходительно, иногда посматривает на меня с интересом и хмыкает в ответ на какие-то свои мысли.       — Давненько мы не слышали ваших китайских баек, Джеймс, — произносит он иронично. — Признаться, без них было скучновато. Благодарю, что развлекли нас здесь и сейчас.       Я обиженно замолкаю. И это всё, что он может сказать в ответ на моё предложение? Интересно, он ответил бы так же настоящему Фицджеймсу? Или его реакция обусловлена тем, что он действительно начинает видеть во мне лишь женщину в теле коммандера? Женщину, которую не стоит воспринимать всерьёз? Тьфу, чёрт! Надо будет по крайней мере узнать, где лежат эти чёртовы ракеты. Хоть я вряд ли смогу воспользоваться ими. Но, может быть, если рядом окажется Данди… Господи, сколько же всего мне нужно не забыть! Надо завести себе органайзер и записывать туда все насущные дела.       Когда, наконец, посыльные с «Эребуса» возвращаются, оказывается, что на обратном пути от остановки сердца умер матрос Чарльз Джонсон. Итак, что мы имеем? Если убрать с места события человека, которого собираемся спасти, событие всё равно случается, но с другим. Что это нам даёт? Можно спасти одного, заменив его другим. Но само событие всё равно случится. Конечно, по одному случаю судить не стоит, нужно будет ещё проверить мою теорию. Но, главное — вероятность того, что во время задуманного карнавала удастся избежать пожара и массовой гибели людей, ничтожно мала. А что, если изменить обстоятельства, предшествующие событию? А само его обставить так, чтобы оно ничем не походило на то, что происходило в сериале? Надо пробовать, экспериментировать. Времени на это у меня не так уж много. И от правильности моих решений зависит судьба не только окружающих меня людей, но и моя собственная. По ходу этих мыслей я иронично хмыкаю над их пафосом, говорю себе: «А ты не охренела ли, девочка, от своей значимости?» и сама себе отвечаю: «Ничуть. Может, завернула высокопарно, но всё по делу. Так что операция «Алиса» продолжается». Ловлю себя на мысли, что уже превратила своё пребывание здесь в «операцию имени меня» и топаю вместе с Френсисом в кают-компанию, где состоится разговор с доставленной инуиткой. Я знаю, что он ни к чему не приведёт, но, тем не менее, он должен состояться. Сама я надеюсь за время беседы понаблюдать за девчонкой и попытаться составить о ней собственное мнение.       При взгляде на инуитку я отмечаю, что выглядит она немного не так, как в фильме. По виду ей действительно меньше лет, чем Нив Нильсен — она не похожа на взрослую сорокалетнюю тётку, хотя внешнее сходство остаётся, возможно, потому, что все эскимосы для меня на одно лицо. Значит, ей, как в книге, шестнадцать? Куда приведёт нас это отклонение от сериала? Её характер и цели окажутся не киношными, а книжными? Это усложнит мне задачу. Но пока, по крайней мере, она с языком и ещё может разговаривать. Будь внимательна, Алиса Селезнёва!       Помнится, в сериале Джеймс появляется в кают-компании «Террора» лишь к концу беседы. Я же нахожусь здесь самого начала. Выводы, сделанные мною для себя: девчонка действительно боится зверя и пока не управляет им. Но уже внутренне готова к этому — неприязнь к белым людям, убившим её отца, чувствуется. Как чувствуется и наметившаяся симпатия к Гарри Гудсиру. Это надо как-то использовать, чтобы не настроить девчонку против нас всех.       Тем временем Френсис успевает разозлиться на то, что девчонка не хочет сказать, как уничтожить Туунбака, напротив — говорит капитану обидные для него слова. Вот, чёрт! Нам нельзя её злить, иначе это может плохо кончиться. Крозье приказывает отказать ей в убежище и выдворить за пределы корабля. Ну, вот на это я уже никак «пойтить не могу».       — Френсис! — Я встаю между ним и Силной. — Она никуда не уйдёт с корабля. Она останется здесь, по крайней мере до тех пор, пока здесь нахожусь я. Как только смогу, заберу её обратно на «Эребус». Но сейчас вы её не выгоните. Иначе это обернётся бедой.       — Здесь я капитан, — рычит Крозье. — И мои распоряжения будут выполняться!       — Френсис, — мой голос звучит умиротворяюще, но, похоже, это на него никак не действует. — Френсис, мы ведь договорились. Нам нужно спасать экспедицию. Если мы выгоним девчонку сейчас — всем будет плохо.       — Не смейте называть меня Френсисом! — Рявкает Крозье. — Обращайтесь ко мне, как положено! Я не нуждаюсь в советах сумасшедшего мальчишки, воображающего себя невесть кем, — добавляет он уже значительно тише, не обращая внимания на Литтла, Блэнки и Гудсира, чутко улавливающих каждое слово из нашего разговора.       — Капитан Крозье. Сейчас на вас лежит огромная ответственность за судьбу всех этих людей, — говорю я, как можно спокойнее и твёрже. — Вы — лидер. У вас здесь неограниченная власть. Так, чёрт вас возьми, будьте же достойны этой власти. Вам нужно уважение? Так не ведите себя, как…       Во время моего короткого монолога Крозье вскакивает со стула и останавливается прямо передо мной. Его глаза наливаются кровью, он в бешенстве. Не знаю, с кем бы я сравнила его, если бы он дал мне возможность закончить фразу. Но он бьёт меня по лицу внезапно, без замаха. Странно. Я помню этот ярчайший эпизод, когда Фицджеймс получает по морде от капитана, помню, в какой момент он происходит — но совершенно не думаю о том, что это произойдёт именно сейчас и именно со мной. В последний момент мне удаётся всё-таки отклониться в сторону — эффект неожиданности не срабатывает — и кулак Крозье лишь слегка задевает мою скулу. Но это всё равно неприятно.       Мужчины, находящиеся в кают-компании, оперативно оттаскивают от меня капитана и усаживают на стул. Я слышу голос Блэнки:       — Френсис! Сядьте! Будьте осторожны, или с вами произойдёт то же, что произошло с Джоном Россом!       — Пошли все вон! — Хрипит Крозье со своего места.       — Френсис, — Блэнки пытается вразумить капитана.       — Выкурите трубку, Томас. А лучше идите таращиться на лёд. Я жду от вас рапорта через час. Это приказ.       — Капитан, — Блэнки кивает и направляется к выходу.       Я загораживаю ему проход. Я знаю, что должно вот-вот произойти. Моя задача — любой ценой не выпустить Блэнки на палубу.       — Капитан Крозье, — мой голос на удивление твёрд. — Прошу вас. Вспомните о нашем разговоре. Мистеру Блэнки не стоит выходить на палубу.       Крозье приоткрывает рот, готовый произнести очередную гневную тираду. Но натыкается на мой жёсткий взгляд (один Бог ведает, чего мне стоит не отвести его в сторону по привычке!), переводит глаза на Блэнки и, внезапно обмякнув всем телом, устало произносит:       — Томас. Приказ отменяется. Не смейте выходить на палубу, по крайней мере в ближайшие двое суток. А там посмотрим.       Блэнки бросает на меня удивлённый взгляд, поворачивается к Крозье и молча смотрит на него.       — И не надо таращиться на меня, Томас, — Крозье снова готов взорваться, а это не в моих интересах. — Я — не лёд. Так что… отправляйтесь к себе и не появляйтесь снаружи ни при каких обстоятельствах. Запомните — это приказ. Который никто и ничто не может отменить.       Блэнки недоумённо пожимает плечами, но покидает кают-компанию, проходя мимо меня и вопросительно глядя мне в лицо. Я слегка киваю головой, словно соглашаюсь дать ему объяснение происходящего, но чуть позже. За Блэнки следуют Силна и доктор.       — Я провожу вас, — говорю я Гудсиру. — Хочу посмотреть, как устроилась здесь эта леди.       И с удивлением ловлю на себе взгляд инуитки, красноречиво свидетельствующий о том, что она меня понимает. Вот и отлично. Значит, я смогу с ней поговорить без языковых проблем. Достаточно будет и других трудностей.       Литтл выходит последним. Я отхожу с ним подальше от кают-компании и тихим голосом приказываю выделить матросов для охраны леди Безмолвной. В наших интересах, чтобы девчонка не сбежала и не решила взять руководство зверюшкой в свои руки. Я приказываю ему также лично проследить, чтобы в случае тревоги Блэнки ни в коем случае не вырвался на палубу. Литтл странно смотрит, но кивает:       — Да, сэр.       — За Блэнки отвечаете вы лично, — говорю я. — как и за то, чтобы девчонка не сбежала с корабля.       — Да, сэр, — повторяет Литтл.       Только бы не стряслось чего-то такого, что помешает ему выполнить приказ! Только бы не стряслось. Только бы не…       Я прикидываю по времени. Скоро должно состояться нападение Туунбака. Поговорить с девчонкой я не успею. Зато я успеваю пройти за ней и Гудсиром, осмотреть её жилое место, убедиться, что Литтл выполнил мой приказ и установил охрану и попросить Гудсира не оставлять без внимания «нашу леди». Так. Теперь главное — Блэнки. Внезапно у меня появляется мысль. А что, если?..       Я нахожу Литтла.       — Эдвард, мистер Хикки сейчас на палубе? — Интересуюсь я.       — Не знаю, сэр, — кажется, Литтл быстро привыкает к моим странным приказам и вопросам. — Но могу узнать.       — Узнайте. И, если нет, придумайте, как отправить его туда прямо сейчас.       — Хорошо, сэр.       Умница Литтл, не задаёт лишних вопросов. Что он при этом думает о состоянии моих мозгов — это его личное дело. Моё сердце замирает в безумной надежде — вдруг вместо Блэнки удастся подсунуть Туунбаку Хикки? И тем самым решить множество проблем. Зверюга нападёт совсем скоро. Ну, Туня, не подведи!       Справившись со всеми этими делами, я занимаю пост поближе к выходу на палубу. Моё сердце бешено колотится. Вот сейчас… сейчас должно начаться… Тем не менее, несмотря на то, что я всем своим естеством ожидаю нападения Туунбака, событие это всё равно становится для меня неожиданностью. Я слышу стрельбу на палубе и приглушённые голоса. Может, мне стоит выскочить туда и проверить свою теорию насчёт того, тронет ли он меня — человека из другого мира? Но по здравому размышлению, я решаю оставаться внизу. А вдруг у зверюшки нет ничего святого, и она меня сожрёт — не побрезгует? Не хотелось бы мне сейчас оказаться на месте Блэнки. Кстати, вот и он — лёгок на помине. Кое-как оделся на скорую руку и мчится к выходу. Я преграждаю ему путь.       — Мистер Блэнки.       Томас тормозит и недоумённо смотрит на меня.       — Мистер Блэнки, вы забыли приказ, который отдал лично вам капитан Крозье? — Ледяным тоном интересуюсь я.       — Но там же… — Блэнки машет рукой в сторону люка, ведущего на палубу.       — Но у вас же есть приказ, — непоколебимо отвечаю я. — Извольте его выполнять.       Блэнки недовольно хмыкает, но возвращается к себе. Так, с этим вроде разобрались. Интересно, не улизнёт ли под шумок девчонка? Надёжно ли её охраняют? Впрочем, она не знает других выходов с корабля, кроме этого. А тут стою я и намереваюсь пробыть здесь до тех пор, пока тварь снаружи не уберётся восвояси. Там есть кому её поджарить. Вон, сколько народу промчалось мимо меня на палубу. Включая капитана Крозье. А мне не время проявлять геройство. Да и не хочется, если честно. Я лично завернул Гудсира, который рванул наверх воевать с чудовищем и приказал следить за девчонкой. Пускай думают, что коммандер Фицджеймс струсил. Плевать. Мне сейчас главное — спасти Блэнки и удержать на корабле Силну.       Наконец стрельба и крики наверху стихают. Раздаётся топот ног. По трапу в люк спускают чьё-то тело. Потом ещё одно. И ещё. Я ухожу со своего поста лишь тогда, когда убеждаюсь, что новая смена приняла вахту на палубе.       — Кто? — Интересуюсь я, зайдя в лазарет, где у стола с лежащим на нём телом толпятся Педди, МакДоналд, Гудсир, сам капитан Кррозье, Литтл и матросы, ассистирующие медикам.       — Хорнби, — отвечает Крозье, пристально глядя мне в глаза.       Я понимаю, о чём он думает. Сегодня мы отняли Фредерика Хорнби у смерти, заменив его другим человеком, но сам он занял место Блэнки, которого мы не выпустили на встречу с Туунбаком. И ещё не известно, выживет ли Хорнби.       Я смотрю на стол. Всё так — нога, с висящими кусками мяса, содранными с кости. Я знаю, что будет дальше. Меня никогда не мутило от вида крови, но это зрелище заставляет меня содрогнуться.       — Я дам ему коки, — слышу я голос доктора МакДоналда, — но выпивка ему тоже не помешает.       Смутно, очень смутно я вижу, как Френсис устремляется к выходу со словами: «Я принесу». Как же я обожаю его за этот момент! Тогда он тащил последнюю бутылку виски для давнего друга — для Томаса Блэнки. Но и для Хорнби он не пожалел того, что составляло очень важную часть его жизни. Он знал, через что придётся пройти ему самому без этого пойла. Знал — и не стал оттягивать момент.       Он возвращается с бутылкой виски. Хорнби не желает выпить со всеми за его «обручение» со зверем, как сделал бы Блэнки, но Френсис сам предлагает это присутствующим, потому что операция нам всем предстоит жуткая. Хорнби зажимает в зубах деревяшку. Мы все держим его, стараясь полностью обездвижить. Тихий звук пилы по кости взрывает мне мозг. Он кажется более резким и невыносимым, чем стоны самого Хорнби. Экзекуция тянется бесконечно, но и она всё же заканчивается. Я молюсь, чтобы во время неё у Хорнби не остановилось сердце — и Бог, кажется, слышит мои молитвы. Во всяком случае, Хорнби не умирает, ни во время операции, ни потом. И это наводит меня на мысль, что кое-что в рамках настоящей истории всё же изменить можно. И вселяет надежду.       Я покидаю лазарет, ловя на себе странный взгляд капитана Крозье. Не могу в точности сказать, что он означает, но мне кажется, капитан начинает осознавать, что я не совсем Фицджеймс. Или совсем не Фицджеймс, что точнее, но во что ему по-прежнему трудно поверить. На выходе я сталкиваюсь с Блэнки. Он останавливается напротив, так, что мы не можем разминуться в узком коридоре, и пристально смотрит мне в глаза.       — Вы знали, коммандер Фицджеймс, — то ли спрашивает, то ли утверждает он.       Я молча хмыкаю, неопределённо пожимаю плечами. Думаю, этого жеста почти не видно под слоями напяленной на меня одежды.       — Но… откуда? — Его взгляд становится почти умоляющим.       — Не знаю, о чём вы, мистер Блэнки, — говорю я, отодвигая его плечом.       Я иду по полутёмному коридору, спиной ощущая цепкий испытующий взгляд Блэнки и думаю о том, к чему приведут нас его догадки и подозрения. Я собираюсь подумать об этом позже. А сейчас меня интересует Силна. Судя по тому, что Гудсир не явился с виноватым заявлением о её побеге, она продолжает оставаться на корабле. И сейчас эта проблема становится самой актуальной.       Далеко ходить не пришлось — я нахожу её в маленьком закутке между ящиками и бочками в загромождённой носовой части жилой палубы, прямо перед лазаретом. Девчонка сохраняет невозмутимое спокойствие — во всяком случае, так кажется по её внешнему виду. Что на самом деле происходит в её душе, мне неизвестно. Я не умею читать по инуитским лицам, тем более, что это пока единственное инуитское лицо, которое я вижу вживую. Итак, попробуем.       Я усаживаюсь на ящик, тем самым перекрыв своими длинными ногами (!) весь узкий проход, а, значит, и возможность бегства для неё. Господи, мне бы такие длинные стройные ноги в ТОЙ жизни! Девчонка внимательно смотрит на меня.       — Привет, — говорю я, надеясь, что получается непринуждённо. — Ты меня понимаешь?       — Да, — спокойно отвечает она.       — Тебя это не удивляет?       Она прикрывает глаза, как будто пытается обдумать ответ на мой вопрос, потом снова открывает их и смотрит прямо на меня.       — Ты не отсюда. Не один из этих людей. Наверное, ты великий шаман, поэтому все понимают твой язык.       Мысленно я хмыкаю, стараясь, чтобы лицо при этом оставалось неподвижным. «Великий шаман». Очень смешно. Но, кажется, мне на руку, что она так думает про меня. Может, благодаря этому заблуждению я смогу как-то повлиять на неё?       — Ты боишься меня? — Спрашиваю я.       — Нет, — просто отвечает девушка.       — Почему?       — Потому что и шаманы могут оказаться в беде. Когда их духи отказываются им помочь.       Во как. А девчонка-то не так проста, как я думала.       — А ты? Ты тоже оказалась в беде?       Она задумывается.       — Да. Но я — не шаманка.       — Но собираешься стать ею? Ты ведь думаешь над этим, правда, Силна?       Она вздрагивает, услышав своё имя и пристально смотрит мне в глаза.       — Ты много знаешь про меня.       — Да. Я много знаю и не только про тебя. Но я мало умею. Мне нужна твоя помощь, Силна. Согласишься ли ты мне помочь?       — Какая помощь нужна тебе, белый шаман?       — Эти люди, — я неопределённо машу рукой в сторону выхода из её закутка — мои братья. Я хочу помочь им выбраться отсюда и вернуться домой. Помоги мне спасти их.       Лицо девушки каменеет. Она молчит, сидя на полу с непроницаемым выражением.       — Ты хочешь их смерти? — Спрашиваю я. — Ты не можешь простить им гибели твоего отца?       Она молчит.       — Но ведь они не хотели его убивать. Это произошло случайно. Кстати, виноват в этом Туунбак — они целились в него, а не в твоего отца.       — Откуда тебе знать? Тебя там не было, — отвечает она.       — Ты забыла? Я шаман и многое знаю, — произношу я как можно увереннее.       — Чего ты хочешь? Какой помощи ждёшь от меня?       — Ты ведь собираешься стать шаманкой Туунбака? — Спрашиваю я. Она вздрагивает и поднимает на меня глаза, словно собирается что-то спросить. Но потом передумывает — видимо, принимает, как данность, мою осведомлённость в её делах.       — Тебе не хочется этого, но ты всегда знала, что тебе придётся занять место твоего отца. Просто ты надеялась, что у тебя ещё есть время, и это произойдёт не так скоро.       Она молчит, но я понимаю, что попала в точку.       — Так вот. Когда ты станешь его шаманкой… Ты сможешь остановить его, чтобы он не нападал на наших людей?       — Я не знаю, сумею ли удержать его, — медленно произносит Силна. — Но, главное, я не знаю, нужно ли это делать. Вы — чужаки, которые пришли в наш мир. Возможно, чтобы разрушить его. Если я помогу вам, не придётся ли потом мне и моему народу горько пожалеть об этом?       — От этих людей, — я вновь взмахиваю рукой в сторону жилой части корабля — никто из твоих собратьев не пострадает. Все они, кроме одного человека, не принесут вам вреда. Если мы объединим наши усилия, мы сможем обезвредить того, кто несёт смерть нескольким инуитам. Я помогу спасти твоих братьев, ты поможешь спасти моих. Как тебе такая сделка?       — Я должна подумать, — отвечает девушка.       — Хорошо. Кстати, если твой Туунбак сожрёт этого негодяя, всем станет легче.       — Я знаю, о ком ты говоришь, — произносит Силна.       — Тем лучше, — я пожимаю плечами. — И ещё. Нашим людям нужно свежее мясо. Ты научишь нас добывать тюленей?       Девчонка презрительно кривит губы.       — Этому искусству у нас обучаются с детства. Чтобы освоить его, нужно несколько лет. А ты хочешь, чтобы я научила вас за несколько дней?       — А сама ты умеешь добывать тюленей?       — Да.       — Тогда можешь просто поймать их для нас? Я дам тебе в помощь матросов, сколько нужно. Только помоги нашим людям добыть свежее мясо.       Силна какое-то время молчит, словно прислушивается к чему-то внутри себя. А после изрекает:       — Кто-то говорит мне, что я должна помочь тебе, белый шаман. Но что-то мешает мне согласиться на это. Дай мне время подумать.       — Сколько времени тебе нужно? — Я стараюсь оставаться спокойной и скрыть нетерпеливое раздражение. Кажется, мне это не слишком хорошо удаётся — девчонка снисходительно кривит губы и говорит:       — Приходи сюда завтра в это же время.       — Договорились, — я встаю с ящика и топчусь на месте, разминая затёкшие ноги. — До встречи, Силна. Если тебе будет что-то нужно — скажи Гудсиру, он передаст мне.       Услыхав имя Гудсира, Силна улыбается. Она точно знает, что наш добряк, кажется, по уши влюблён в неё, и ей это нравится. Интересно, сама она испытывает к нему хоть какие-то чувства, кроме удовлетворённого самолюбия?       Я иду в кают-компанию. Мне бы сейчас отправиться к себе в каюту, чтобы обдумать всё и подвести итоги сегодняшнего дня. Но я знаю, что впереди у меня ещё встреча с Френсисом. Виски у него заканчивается. А, значит, на ближайшие две недели мне предстоит встать во главе всего этого предприятия, к чему я совершенно не готова. Боже, храни эту несчастную экспедицию, возглавляемую алкоголиком с предстоящей ему ломкой и девицей из двадцать первого века, ничего не смыслящей в морском деле и в тонкостях полярных путешествий.