Операция имени меня

      Джеймс медленно возвращается в реальность из тягучего липкого омута сна. Сон его сегодня оказывается на редкость тревожным — на грани кошмара. Джеймсу снится Хикки, протягивающий ему руку с собственным отрезанным языком на ладони. Этот кровавый огрызок вызывает у Джеймса невыносимое отвращение — до тошноты. И ярость — неконтролируемую, животную. Джеймс чувствует во сне, как его глаза наливаются кровью. Он выпрямляется во весь рост — почему-то кажущийся ему огромным — и набрасывается на помощника конопатчика с его мерзким подношением. Последнее, что он помнит в своём диком и странном сне — это осознание, что он здесь — Туунбак. Эта мысль заставляет его вздрогнуть и проснуться в холодном поту.       Джеймс резко распахивает глаза — и тут же зажмуривает их, понимая, что он пробудился не в реальность, а в следующую часть сна. Так сказать, во вторую серию, где он снова в Арктике, но на сей раз ощущает себя самим собой — коммандером Джеймсом Фицджеймсом, отчего-то лежащим на твёрдой, мучительно неровной холодной поверхности. У него болит всё тело, но больше всего — голова и спина. Джеймс прекрасно помнит, что засыпали они с Олей совершено голыми, тесно прижавшись друг к другу под жарким, но очень лёгким синтепоновым одеялом. А сейчас он чувствует на себе кучу тяжёлой, заскорузлой, пропитавшейся потом одежды. А ощущение давно немытого тела просто невыносимо.       Джеймс чувствует, как кто-то легонько похлопывает его по щекам. Мужской голос, звучащий будто издалека, зовёт:       — Коммандер Фицджеймс! Очнитесь…       Странно. Откуда здесь, в их с Олей спальне может взяться мужчина? Да ещё тот, который знает, что он — коммандер Фицджеймс?       Джеймс вновь приоткрывает глаза, отмечая про себя ещё одно несоответствие — свет вокруг кажется слишком ярким, разительно отличающимся от привычного утреннего полумрака Олиной квартиры. Внезапная догадка ощущается им, как сильнейший толчок в груди. Неужели?..       Джеймс полностью открывает глаза и пытается определиться с обстоятельствами места и времени. Он обнаруживает себя лежащим на камнях в ослепительном свете невыносимо яркого арктического солнца. Это значит, что он находится на суше, скорее всего — на острове Кинг-Уильям. В человеке, склонившемся над ним, Джеймс узнаёт доктора Гудсира. Под глазом у него огромный багрово-фиолетовый фингал, чуть ниже на щеке — кровоподтёк, но, несмотря на это, Гудсир слегка улыбается, видя результат своих усилий по приведению коммандера в чувство.       Как только Джеймс пытается приподняться, голову его разрывает сильнейшая боль. Он закусывает губу, стараясь удержать стон. Боль такая сильная, что Джеймс непременно свалился бы обратно на камни, если бы Гудсир не поддержал его и не подставил плечо, фиксируя Джеймса в полусидячем положении.       — Я осмотрел вашу рану, пока вы были без сознания, коммандер, — голос Гудсира продолжает доноситься до Джеймса будто издалека. — Её нужно промыть, обработать и перевязать. Вы сможете с моей помощью подняться и дойти до палатки?       Джеймс осматривается вокруг. Голова у него кружится, и он не совсем чётко воспринимает действительность, но даже в таком состоянии понимает, что лагерь выглядит несколько… разгромленным?       — Гудсир… Что тут произошло? — Спрашивает Джеймс, стараясь, чтобы голос его звучал уверенней, чем у умирающего.       — Вы совсем ничего не помните, господин коммандер? — Сочувственно спрашивает Гудсир.       — Нет, — Джеймс пытается привычно качнуть головой, и от этого лёгкого движения мир вокруг начинает вращаться с удвоенной скоростью, а к горлу подкрадывается тошнота.       Впрочем, у него хватает ума сообразить, что, судя по всему, он получил неслабый удар по голове, и этим можно воспользоваться для оправдания собственной амнезии.       От Гудсира не укрывается состояние Джеймса, и он старается надёжней удержать коммандера от падения на камни.       — Если коротко, — говорит он, — на нас напал Туунбак. Он сожрал Хикки и всех его сторонников, которые поддерживали его людоедские идеи. Остались только те, кто поддержал нас с вами в попытке защитить Гибсона.       Мысленным усилием Джеймс пытается из всего сказанного составить более или менее ясную картину произошедшего, но головная боль и отсутствие полной информации сводят на нет его усилия. Ему понятно одно — он и Гудсир находятся в лагере мятежников. Хикки и наиболее ярые его сторонники убиты Туунбаком. И, кажется, опасности для его жизни и жизни Гудсира в данный момент не существует. Всё это никоим образом не соответствует тому, что он знает о ходе экспедиции. Но, возможно, Алисе и правда удалось кое-что изменить в этой реальности?       Джеймс пытается сесть ровнее, чтобы меньше опираться на плечо добряка Гудсира. Он чувствует, что у него болит не только голова и спина, но и задница — очевидно, от сидения на этих проклятых камнях.       — Помогите мне встать, доктор, — получается то ли просьба, то ли приказ.       Гудсир встаёт на колени, продолжая придерживать коммандера.       — Вставайте, Гудсир, — говорит Джеймс. — Я не упаду.       Доктор поднимается с колен так быстро, как только ему позволяют не слишком здоровые суставы. Встав на ноги, он наклоняется к Джеймсу и подхватывает его подмышками. Джеймс с его помощью тяжело выпрямляется — и едва вновь не падает на землю. Мало того, что мир вокруг опять ускоряет вращение, так ещё и восприятие мозгом роста коммандера заставляет его пошатнуться. Чёрт! Он сильно отвык от такой высоты, пребывая в теле миниатюрной женщины!       Гудсир подныривает под руку Джеймса, подставляя ему плечо. Джеймс тяжело наваливается на него. Тошнота вновь подкатывает к горлу с такой силой, что Джеймс не в состоянии её удержать. Его выворачивает наизнанку, и он едва успевает склониться вперёд, чтобы не обблевать самого себя. Часть рвотных масс всё же попадает ему на полушубок, основное разбрызгивается у их с Гудсиром ног.       — Простите… — хрипит Джеймс, изо всех сил цепляясь за доктора, чтоб не упасть.       — Ничего, — пытается успокоить его Гудсир. — Это, наверное, сотрясение мозга. Вам нужно прилечь.       — Готов сделать это прямо здесь и сейчас, — пытается шутить Джеймс.       Они с доктором медленно бредут к уцелевшей палатке. Как успевает заметить Джеймс, не всем палаткам удалось избежать разгрома. Вокруг валяются ошмётки брезента, сломанные доски, разбитые ящики и бочки… Пара человек, бродящих среди этого хаоса, воспринимаются Джеймсом, как тени.       Боль во всём теле при движении кажется невыносимой. Джеймс слишком отвык от неё там, в благополучном двадцать первом веке. Они с Гудсиром делают очередной шаг и замирают на месте. Их внимание привлекает какое-то движение на горизонте. Гудсир напряжённо всматривается в даль. Джеймс не видит вдалеке ничего, кроме мельтешащих точек — мир продолжает расплываться и колыхаться перед его глазами. Зато Гудсир внезапно вскрикивает:       — Это наши! Это капитан Крозье!       Откуда ни возьмись, словно из воздуха, рядом с ними материализуются несколько человек, среди которых Джеймс узнаёт Ирвинга. Господи! Ирвинг жив! Алисе удалось спасти и его… Какая же она замечательная девчонка!       Внезапно Джеймс чувствует, как колени слабеют, и он начинает медленно оседать на землю. Ирвинг тут же подхватывает его с другой стороны, и они с Гудсиром собираются отвести коммандера в палатку.       — Нет, — на удивление твёрдо произносит Джеймс. — Я хочу быть тут, когда они подойдут.       Так они и стоят, обнявшись, втроём — Джеймс, Гудсир и Ирвинг, в окружении нескольких матросов, ожидая подхода своих товарищей. Люди, запряжённые в сани, медленно приближаются. Ближе. Ещё ближе. Теперь даже Джеймс различает их лица. Невдалеке от лагеря первые сани с установленной на них лодкой останавливаются. Вперёд выходят люди, вооружённые ружьями. Джеймсу кажется, что среди них он различает Френсиса и Эдварда с пистолетами в руках.       — Скажите им, что Хикки мёртв, — голос Джеймса хрипл и тих от слабости. — Скажите, что тут безопасно.       Ирвинг оставляет Джейса на попечение Гудсира и идёт навстречу вооружённому отряду. Его руки подняты вверх. Он машет ими и кричит:       — Опустите ружья! Хикки мёртв! Мы — свои!       Крозье отдаёт команду — и люди послушно опускают ружья. Внезапно лейтенант останавливается, не доходя до первых саней, нагибается, словно рассматривает что-то, лежащее на земле, а после резко выпрямляется и кричит:       — Сюда! Тут раненый!        Несколько человек из отряда Крозье бегут к Ирвингу и окружают кого-то лежащего на земле. Слышны их возгласы. Они взмахивают руками, нагибаются, поднимают тело человека, очевидно, находящегося без сознания и торопливо несут его на руках по направлению к лагерю. Стоящие рядом с Джеймсом матросы спешат им навстречу. Сам Джеймс не делает попытки помчаться вперёд, понимая, чем может закончиться для него подобный рывок.       Оставшиеся у саней люди что-то кричат и машут руками. Из толпы отделяются двое и торопливо направляются к лагерю. Остальные впрягаются в лямки и медленно движутся следом, волоча тяжело гружёные сани. Скрип полозьев по гравию отдаётся в мозгу у Джеймса райской музыкой, несмотря на боль и головокружение. Френсис здесь! Он нашёл их, и теперь они снова вместе. Опасность, исходящая от Хикки, миновала. И даже Туунбак кажется Джеймсу не таким уж жутким чудовищем.       Тем временем люди, несущие пострадавшего, приближаются настолько, что Джеймс может узнать их всех. В том числе того, кого они тащат на руках. Это сержант Тозер — без сознания, весь в крови и с откушенной по локоть правой рукой. Гудсир со словами: «Держитесь, господин коммандер», оставляет Джеймса на попечение ближайшего матроса и бросается к палатке, открыв полог и придерживая его, пока Тозера заносят внутрь. Стэнли и Макдональд уже спешат на помощь Гудсиру. Где-то далеко позади за ними ковыляет доктор Педди, не способный передвигаться столь же быстро.       Джеймс переводит глаза с Тозера и врачей на приближающийся отряд. Чуть впереди и сбоку от первых саней вышагивает Френсис. Походка у него усталая, но твёрдая. Рядом с ним топает Ирвинг. Литтл уже отошёл к задним саням. В первой упряжке Джеймс замечает Блэнки. Это что же получается? Чудовище не откусило ему ногу? Чёрт возьми, реальность выглядит вовсе не так мрачно, как в просмотренном им не единожды сериале про их злосчастную экспедицию.       Сани останавливаются недалеко от места, где находилась крайняя палатка, полностью разорванная Туунбаком в момент его нападения. Люди с облегчением избавляются от чёртовых лямок. Джеймс уже давно заметил, что Френсис, не отрываясь, смотрит на него. И сам он напряжённо-радостно всматривается в лицо Френсиса. Джеймсу трудно разглядеть подробности — мир вокруг него по-прежнему неустойчив. Но что-то, как магнитом, притягивает его к Френсису. И Джеймс делает шаг ему навстречу.       Матрос, плечи которого служат Джеймсу опорой, не уловив движения коммандера, остаётся на месте. Джеймс пошатывается, оступается на камне и теряет равновесие. Но крепкие руки Френсиса не дают ему упасть. Впрочем, одному Френсису вряд ли удалось бы удержать его — Джеймс не настолько исхудал, чтобы считаться лёгкой ношей. Но матрос подхватывает его сзади, и они вместе с капитаном не дают Джеймсу позорно рухнуть на камни лицом вниз. Тот буквально повисает на Френсисе, который удерживает его в своих крепких объятиях.       — Натерпелся? — Шепчет Френсис ему на ухо, и Джеймса поражает звучащая в голосе капитана неприкрытая нежность. — Держись. Теперь всё будет хорошо.       Рука Френсиса поглаживает его по спине — и в этом поглаживании Джеймс чувствует нечто гораздо большее, чем дружеское участие. Значит ли это?..       Из палатки выбирается доктор Гудсир в окровавленном фартуке. Вид у него такой, будто он только что разделал беднягу Гибсона. Джеймсу на мгновение кажется, что всё, случившееся до этого — плод его воспалённого воображения. И что на самом деле никто не пришёл к ним на помощь. Вот сейчас из-за палатки появится Хикки…       — Капитан, — слышит Джеймс голос Гудсира. — Коммандеру срочно нужно прилечь. Помогите мне отвести его в палатку.       Джеймс чувствует, как его ведут эти двое. Он безоговорочно подчиняется им. Его укладывают на что-то жёсткое. Джеймс закрывает глаза. Но и в таком положении его голова продолжает кружиться. Состояние, которое Оля называла «вертолётами». При воспоминании об Оле Джеймс чувствует острый укол в сердце. Он больше никогда не увидит её. Ни-ко-гда… Джеймс стискивает зубы и пытается усилием воли побороть головокружение и эту нежданную душевную боль.       Джеймс не знает, сколько времени проходит до того момента, когда он вновь открывает глаза. Какая-то часть его сознания втайне ещё надеется, что он снова проснётся в уютной Олиной спальне. Тем более, что освещение вокруг вполне соответствует серому утреннему свету в её комнате. Но это лишь поначалу. Все прочие ощущения говорят об обратном. Джеймс понимает, что он лежит на полу палатки, судя по всему, закутанный в одеяла с почти невыносимым ощущением нечистоты собственного тела, от которого он успел отвыкнуть за долгие месяцы. Зато голова его, кажется, пока не болит и значительно меньше кружится. Хотя тошнота подкатывает к горлу, но, возможно, это — от запаха. В палатке отвратительно пахнет лекарствами и ещё чем-то, очевидно, гниющей человеческой плотью.       Джеймс осторожно поворачивает голову, памятуя о тяжёлых последствиях резких движений. По другую сторону от входа в неверном рассеянном полусвете он видит человека, находящегося без сознания. Джеймс без труда узнаёт в нём Соломона Тозера и вспоминает, что вчера (или когда там это было?) его принесли сюда, истекающего кровью и без правой руки, очевидно, откушенной Туунбаком. Непонятно, почему зверь удовольствовался только рукой сержанта. Скорее всего, запах гниющей плоти, смешанной с запахом лекарств, исходит как раз от него. Тозер громко и тяжело дышит. Его рот открыт, а голова запрокинута.       Джеймс пытается осторожно сесть. Сделать это ему удаётся, только повернувшись сначала на бок. Его попытки не остаются без внимания — откуда-то сзади перед ним возникает фигура Гудсира. Даже в полутьме заметно, как он устал. А, может, именно благодаря полутьме, подчеркнувшей тёмные круги под глазами доктора, впалые щёки и резко обозначившиеся морщины. Хотя синяк под глазом придаёт облику доктора некую боевую удаль.       — Как вы себя чувствуете, коммандер Фицджеймс? — Тихо спрашивает Гудсир.       — По сравнению со вчерашним — довольно неплохо.       Можно было бы ограничиться одним последним словом, но Джеймсу будто нужны доказательства собственного существования в этой реальности. И доказательством для него служит возможность произносить слова и наблюдать реакцию собеседника. Он здесь — не привидение, его видят, слышат, понимают и не подозревают о тайно произошедшей подмене. К тому же, он вновь получил роль лидера, ведущего, а не ведомого по неизвестной ему реальности, и его многословие как бы подтверждает статус — могу говорить столько, сколько считаю нужным. И говорить уверенно, не боясь выдать своё невольное самозванство.       — Капитан Крозье приказал доложить ему, как только вы проснётесь, — говорит Гудсир, делая шаг в сторону выхода.       — Постойте, — останавливает его Джеймс. — Который сейчас час?       — Не могу сказать точно, — Гудсир пожимает плечами. — Но где-то около четырёх утра.       — Не будите капитана. Пусть он отдохнёт. И сами ложитесь, поспите, пока есть время.       — Но… — Пытается воспротивиться Гудсир.       — Я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы самому навестить капитана, — говорит Джеймс. — Считайте, что я взял на себя эту миссию и выполнил за вас данный вам приказ.       По губам Гудсира пробегает лёгкая улыбка. Почему Джеймс раньше не замечал, какая она у него застенчиво-добрая? Как не замечал и огромной силы духа, таящейся в этом, с виду мягком, человеке. Как хорошо, что он жив и не достался на съедение Хикки и его банде. И что Френсису не пришлось узнать вкус его пяток.       При мысли о Френсисе сердце у Джеймса сжимается сладко и тревожно. Джеймс вспоминает нежность в словах капитана, обращённых лично к нему. Нежность такую удивительную, совершенно Френсису не свойственную и абсолютно не знакомую Джеймсу. Ему почему-то очень не хочется, чтобы она исчезла, как только Френсис узнает правду.       Джеймс пытается самостоятельно встать на ноги — и это ему удаётся, хоть Гудсир и продолжает стоять совсем близко, готовый в любой момент подхватить коммандера. Но Джеймс чувствует себя значительно уверенней, чем вчера. Он трёт ладонями лицо, прогоняя остатки сна и головокружения. И явственно ощущает колкую щетину на щеках. Вот чёрт! Теперь снова придётся ежедневно бриться, чтобы быть для всех примером того, как следить за собой и не опускаться при любых обстоятельствах. Джеймс прочитал книгу Симмонса — и он не хочет хоть чем-то походить на то аристократическое, вечно депрессивное чмо (Олино словечко!), каким выставил его в романе этот писака. А уж за то, что этот негодяй сотворил с Френсисом, его бы стоило повесить!       Впрочем, Джеймс уверен, что ежедневное бритьё — вполне терпимое неудобство по сравнению с ежемесячной менструальной пыткой, когда тело словно разбухает, болит, а после истекает кровью в течение нескольких дней, при этом настроение скачет, как необъезженная лошадь и буквально всё бесит и раздражает.       Джеймс невольно содрогается, вспомнив «свои» первые месячные, наступившие через две недели после их возвращения из Турции, когда Оля уже вышла на работу.       Он тогда проснулся в их общей постели со странным тянущим чувством внизу живота, вызвавшим у него некоторую тревогу. Нечто подобное он испытывал при расстройстве желудка из-за некачественной, несвежей пищи. С той лишь разницей, что тогда дискомфорт внизу живота вызывал желание опорожниться. Сейчас такого желания не было, зато Джеймс чувствовал, что его тело словно разбухает и покрывается липким потом. Ещё и соски как-то странно побаливают. Джеймс решил принять душ — эта процедура всегда помогала ему улучшить самочувствие. Но, встав с постели, он, к своему ужасу, обнаружил на простыни кровавые пятна, а, осмотрев себя, понял, что источником крови является он сам, его тело, точнее, не его, а… То есть, с телом женщины, в котором он находится, происходило нечто ужасное. Джеймс торопливо схватил телефон и набрал Олю.       — Приезжай, — без предисловия выдохнул он в трубку испуганным голосом. — Я не знаю, что со мной, но я весь в крови.       В телефоне повисла пауза — видимо, Оля переваривала услышанное, после чего её осенила внезапная догадка.       — У тебя кровь на трусах и на постели?       — Ну, да…       Было слышно, что Оля куда-то идёт, видимо, подальше от коллег, которые могут услышать их разговор.       — Джеймс, милый, неужели ты не знаешь, что у женщин бывают месячные?       — Нет… — Растерянно произнёс Джеймс, продолжая стоять у кровати и чувствуя, как кровь потихоньку расползается по внутренней стороне бёдер.       Его злило, что Оля задаёт какие-то дурацкие вопросы, вместо того, чтобы бежать ему на помощь. Он ведь здесь не знает ни одного врача, к которому можно обратиться.       — Так, Джеймс. Без паники, — услышал он в трубке твёрдый Олин голос. — Сейчас — без подробностей. Потом объясню. У женщин каждый месяц бывают такие кровотечения. Они длятся несколько дней. Насколько я помню, у Альки — пять. Сейчас ты идёшь в ванную, находишь на полке упаковку с прокладками… Видишь, где? На второй полке справа…       Джеймс тогда проделал под руководством Оли все необходимые манипуляции. А к её возвращению уже прочитал в интернете всё, что смог найти о месячных, почерпнув, попутно, много интереснейших сведений об устройстве и функционировании женского организма. Сведений, о которых никогда бы в жизни не узнал, оставаясь человеком своей эпохи.       Вечером Оля сказала:       — Прости, что я не предупредила тебя. Но мне и в голову не могло прийти, что взрослый мужчина, имеющий сексуальный опыт общения с женщинами, не знает, что такое месячные.       — Да откуда же я мог это знать? — Удивился Джеймс. — Я ведь не женат. Да и будучи женатым, я бы этого не узнал, потому что неприлично вести разговоры на подобные темы.       — Даже супругам? — Приподняла бровь Оля.       — Даже супругам.       — Тьфу, ханжество какое! — Рассердилась Оля. И Джеймс с ней тогда полностью согласился.       Джеймс мысленно усмехается, вспоминая пережитый тогда страх. Нет уж, лучше каждый день соскабливать со щёк отросшую щетину, чем так… А ведь они ещё и рожают! Кстати, с этим процессом Джеймс познакомился тогда же, в интернете. С тех пор испытывает горячую благодарность к Господу, за то, что создал его мужчиной. Хотя… Были в его женском положении многие очень приятные вещи.       Впрочем, он отвлёкся. Итак, с бритьём Джеймс разберётся позже, когда весь лагерь проснётся. А сейчас его со страшной силой тянет в капитанскую палатку — туда, где ему, собственно, и положено находиться.       — Спасибо, доктор, — Джеймс отстраняет Гудсира и, бросив взгляд на Тозера, спрашивает: — Как он? Выживет?       — Надеюсь, что да, — отвечает Гудсир. — Коммандер Фицджеймс… Вы не заметили некую… странность?       — Какую именно?       — Туунбак убил только тех, кто поддерживал Хикки и не тронул остальных. Сержант Тозер явно колебался и не знал, чью сторону принять. Мне кажется, именно поэтому зверь не убил его, а только откусил руку. Чтобы сержант больше не мог держать ружьё…       — Всё это действительно очень странно, — соглашается Джеймс. — Но, возможно, это лишь совпадение?       — Не думаю, — Гудсир легонько качает головой, а у Джеймса сжимается сердце при воспоминании об одном из любимых Олиных выражений: «Совпадение? Не думаю».       — Надеюсь, доктор, вы не станете делиться своими догадками с экипажем?       — Разумеется, нет. Но, мне бы хотелось, чтобы вы поделились ими с капитаном Крозье.       — Я непременно сделаю это, — отвечает Джеймс.       Он выходит из палатки и застывает на месте, как вкопанный. Перед входом лежат две довольно крупные тюленьи туши. И по всему заметно — животные убиты совсем недавно.       — Гудсир, — тихонько зовёт Джеймс.       Доктор выглядывает из палатки и тоже застывает столбом.       — Как после карнавала, — задумчиво произносит он. — Вот вам и ответ. Никакое это не совпадение. Так что у экипажа непременно появятся собственные догадки на сей счёт.       — Пускай думают, что это — подарок от леди Безмолвной, которая призвала Туунбака, чтобы избавить нас от Хикки, — говорит Джеймс. — Ну, теперь точно придётся будить капитана. Надо допросить часовых — может быть, они что-то видели или слышали.       Хотя и Джеймс, и Гудсир понимают, что ни один часовой не внесёт ясности в по этому вопросу — никто ничего не видел и не слышал. Джеймс вздыхает. Разговор с Френсисом откладывается на неопределённое время. И, кстати, нужно ещё отыскать капитанскую палатку среди прочих.       Бредя по лагерю, Джеймс обдумывает услышанную от Гудсира фразу: «Как после карнавала». Значит, карнавал у них всё-таки, был. И организовала его, конечно, Алиса. Причём, сделала его максимально безопасным для команды, учтя всё, что знала об этом мероприятии. Судя по количеству живых членов экспедиции, обошлось без пожара. Но об этом он ещё расспросит Френсиса. И после карнавала люди нашли убитых тюленей. Но почему? Кто их подбросил? Джеймс чувствует, что голова его пухнет от догадок. А ведь она ещё не совсем здорова. Место удара болит… Видно, здесь произошло много событий, не совпадающих с событиями сериала. А это значит — у них есть реальный шанс изменить фатальную концовку экспедиции. И всё это — благодаря Алисе, которую Джеймс воспринимает, как родную. Словно сестру-близнеца.       Узнав у часового, в какой из палаток находится капитан, Джеймс входит внутрь. Убранство капитанской палатки более, чем скромное. Джеймс видит только ящик, очевидно, выполняющий роль стола и сундук с вещами Френсиса, который, скорее всего, используют в качестве стула или скамьи, где может расположиться от силы трое. У дальней стенки палатки Джеймс замечает свой собственный сундук — и у него теплеет на душе. Френсис позаботился о том, чтоб его вещи были принесены в палатку в ожидании, когда их владелец вернётся из лазарета. Между этими предметами мебели на полу имеется свободное пространство, служащее спальным местом капитану Крозье. Здесь расстелен спальный мешок. Разумеется, не из оленьего или медвежьего меха — Френсис выбрал для себя спальник похолоднее, сшитый из шерстяных одеял. Зато в рассеянном утреннем свете Джеймс видит, что Френсис спит в этом спальнике не один — он делит его с верным Джопсоном. У Джеймса отлегает от сердца. Его душа, как и душа Алисы, рвалась на части, когда он читал о чёртовом одноместном спальнике, в котором невозможно согреться. Судя по всему, пока Алиса не оказалась в лапах Хикки, Френсис делил спальник с ней. Отчего-то эта мысль заливает тело Джеймса непонятной горячей волной, а его щёки — румянцем. «Интересно, Джопсон уже лейтенант?» — Думает он, как будто это имеет хоть какое-то значение.       Словно услышав мысли Джеймса о себе, Джопсон начинает беспокойно ворочаться и открывает глаза. Увидев Джеймса, присевшего на сундук и внимательно разглядывающего их с капитаном, Джопсон торопливо выпутывается из мешка и вскакивает на ноги.       — Спокойно, Джопсон, не так резко, — произносит Джеймс шёпотом, не желая раньше времени будить капитана.       Но сон Френсиса чуток. Он открывает глаза и пару секунд хлопает светлыми ресницами, выныривая из сна на поверхность реальности. Вот он замечает Джеймса и улыбается ему. Джеймс не помнит, чтобы Френсис при нём так улыбался. Его щербинка между передними зубами такая милая…       — Джеймс… Ты уже здесь, — констатирует Френсис. — Как ты себя чувствуешь?       — Довольно сносно для того, чтобы больше не валяться в лазарете, — отвечает Джеймс.       — Что ж, я рад.       — Доброе утро, капитан. Доброе утро, коммандер Фицджеймс, — Джопсон уже успел наскоро привести себя в порядок и готов к поручениям.       — Доброе утро, Томас, — отвечает Крозье.       — Доброе утро, — кивает Джеймс.       — Я сейчас распоряжусь нагреть воду для бритья, — говорит Джопсон.       Так. Значит, он ещё не лейтенант. И этот момент тоже нужно будет обсудить с Френсисом.       — Одну минуту, Джопсон, — говорит Джеймс. — Сперва нам с капитаном нужно кое-в-чём разобраться. Френсис, — он поворачивается к Крозье. — Там, у больничной палатки, лежат две свежие тюленьи туши. Ты никого не посылал на охоту, пока я отлёживался в лазарете?       — Хм-м… — Френсис торопливо накидывает полушубок, натягивает уэлльский парик и выходит из палатки. Фицджеймс и Джопсон следуют за ним.       Разумеется, опрос часовых не проливает ни капли света на происхождение этого внезапного подарка. Крозье приказывает будить матросов, разделывать туши, а коку и его помощникам готовить мясо и бульон. Часть мяса будет засолена и заморожена. Поэтому капитан отдаёт приказ задержаться в этом лагере на время, необходимое для обработки мяса, запасы которого, несомненно, повышают шансы экспедиции на выживание.       Отдав все необходимые распоряжения, Френсис и Джеймс возвращаются к себе в палатку. Джопсон мчится греть воду для утреннего туалета руководства.       — Туунбак снова оставил тебе презент? — То ли спрашивает, то ли констатирует Френсис.       — Снова? — Переспрашивает Джеймс.       — Как после карнавала. Ты ведь говорил мне, что вы с ним общались на уровне мыслей.       — Я? — Джеймс несколько теряется.       Такого поворота событий он не ожидал. Неужели Алиса умела даже это?       Френсис подходит к нему близко-близко, протягивает руку и легонько касается щеки. Джеймс зажмуривается и замирает. Внутри у него всё дрожит и переливается, как весенний ручей на солнце. Господи, как же ему хочется, чтобы это продолжалось вечно! Но он не должен пользоваться незнанием Френсиса. Поэтому Джеймс сейчас сам разрушит эту сказочную идиллию. Он поднимает веки, внимательно, очень внимательно смотрит в серо-голубые глаза капитана и твёрдо произносит:       — Френсис. Я — не она. Я — Джеймс.       Френсис замирает и испытующе вглядывается в лицо Джеймса. На долю секунды Джеймс замечает промелькнувшую в его глазах боль. Ещё секунда — и будет поздно. Джеймс торопливо поднимает руку и прижимает ладонь Френсиса к щеке. В его взгляде — колоссальное напряжение и скрытая мольба. Кажется, Френсис понимает его. Он всматривается в лицо Джеймса, словно пытается понять, не разыгрывает ли тот его. И, кажется, убеждается в правдивости его слов. Но не пытается отнять руку от щеки Джеймса. Тяжело сглотнув, Френсис наконец произносит:       — Я рад, что ты вернулся, Джеймс.       — Я тоже рад, — едва слышно отвечает он.       — Разрешите? — Слышится за палаткой бодрый голос Джопсона, и Френсис торопливо опускает руку. Джеймс так же торопливо отворачивается к своему сундуку, чтобы Джопсон не заметил странного выражения его лица.       Пока Джлпсон ставит на стол миску с быстро остывающей водой, Джеймс открывает сундук и проводит рукой по аккуратно сложенным вещам. Он успел забыть их, успел отвыкнуть. Теперь придётся привыкать ко всему вновь. И постепенно забывать ту чудесную сказку, участником которой он невольно оказался. В груди у Джеймся поднимается лёгкий фонтанчик сожаления. И всё же… Всё же он чувствует, что вернулся домой. Несмотря на то, что пока от настоящего дома его отделяют тысячи миль и вообще неизвестно, доберётся ли он туда живым. Но здесь, в своём времени, он на своём месте, в отличие от его пребывания в далёком двадцать первом веке. И за спиной у него — Френсис, присутствие которого Джеймс ощущает каждой клеточкой своего (своего!) тела. Френсис, который не отнял ладонь от его лица, узнав, что он — не Алиса.       Когда Джопсон покидает палатку, Джеймс оборачивается к Френсису, держа в руках найденное в недрах сундука полотенце — его! собственное! привычное! полотенце. И привычный, практически, родной несессер, лежавший на самом верху под крышкой.       — Спасибо, что позаботился о моих вещах. Френсис.       — Их собирала она, — отвечает Френсис.       — Но ты ведь распорядился поставить мой сундук в этой палатке.       — Потому что это — и твоя палатка тоже. И этот спальник… — Френсис кивает на спальный мешок, аккуратно сложенный Джопсоном и оставленный на ящике.       — Мы будем делить его на двоих? — С замирающим сердцем спрашивает Джеймс, стараясь, чтоб его голос звучал, как можно безразличнее.       — Разумеется, — хмыкает Френсис. — Я не собираюсь замерзать в нём в одиночку. Ну, а кто, согласно субординации, имеет право находиться в столь непосредственной близости от капитана? Разумеется, его заместитель.       Во время этого монолога Джеймс не сводит глаз с Френсиса, слегка покусывая нижнюю губу. Под конец он невольно расплывается в улыбке, уже не скрывая от Френсиса облегчения. Его воображение несётся вскачь, не сдерживаемое никакими преградами. Чтобы как-то утихомирить его, Джеймс задаёт первый пришедший ему в голову вопрос:       — Ты не собираешься произвести Джопсона в лейтенанты?       — Собираюсь. Думаю, сейчас самое время.       — А почему раньше не произвёл?       — Алиса просила. Чтоб он своей мягкостью не наделал беды. Но сейчас, когда мятеж подавлен, причём, как я понимаю, исключительно усилиями Алисы и, возможно, леди Безмолвной, самое время пополнить лейтенантский состав экспедиции.       — Кстати, о Силне. Она здесь? — Интересуется Джеймс, соскабливая перед зеркалом непослушную жёсткую щетину. Кажется, он совершенно отвык от этого занятия. Ему теперь привычнее брить подмышки и зону бикини…       — Здесь, — отвечает Френсис. — Мне кажется, она будет топать с нами до ближайшего инуитского поселения. Кстати, она мысленно передала мне сообщение о том, что с вами случилось. И что эту идею о передаче сообщения подал ей ты.       — Тогда это был не я, а Алиса, — говорит Джеймс, промокая лицо полотенцем и жалея об отсутствии смягчающего крема, снимающего раздражение.       — Да, — соглашается Френсис. — У неё получалось разговаривать мысленно и с немой инуиткой, и с самим Туунбаком.       — С Туунбаком? — Брови Джеймса удивлённо взлетают вверх.       — Она сама мне об этом говорила. И у меня нет основания не верить ей. Ты и сам видишь, насколько осмысленными оказались действия зверя. Причём, совершались они явно не под руководством нашей безмолвной леди.       — Чёрт… — Джеймс задумывается. — Неужели всё это… Весь этот обмен… Был нужен для того, чтобы вытащить нас из ловушки смерти?       — Погоди, — уголок рта Френсиса ползёт вверх. — Мы ещё не выбрались из ловушки. Мы ещё не спаслись.       — Но почему-то у меня есть уверенность, что мы обязательно сделаем это, — улыбается Джеймс.       Во рту у него не хватает зуба, суставы довольно сильно болят — но это не ощущение битого стекла. Они просто устали и слишком натружены. И он точно знает — у него нет дыры в левом боку от китайской пули размером с вишнёвую косточку.       Весь день Джеймс чувствует себя, словно сомнамбула. До него с трудом доходят окружающие события. Впрочем, каких-то особых событий как раз и не происходит. Лагерь живёт обычной жизнью, не требующей от Джеймса напряжённых умственных или физических усилий. Поэтому его мысли постоянно уносятся далеко. Проще говоря, Джеймс ждёт вечера. Ждёт, сгорая от нетерпения. Ему кажется, что стрелки часов остановились, а пространство вокруг сгустилось до такой степени, что самое короткое движение в нём растянуто на долгие часы. Джеймс отдаёт себе отчёт, насколько сильно он ждёт и в то же время насколько боится наступления вечера. Он пытается занять себя разными делами, но не может думать ни о чём, кроме той минуты, когда они с Френсисом окажутся вдвоём. Только вдвоём, без посторонних. Что они скажут друг другу? Как поведут себя?       К вечеру Джеймса трясёт от тревоги и возбуждения. Френсис, который весь день приглядывался к нему, приходит в палатку после вечернего обхода лагеря, в то время, как Джеймс пытается сделать запись в судовом журнале в неверном свете стоящего на ящике фонаря.       — Завтра ещё один день на отдых и нормальное питание — и выбираемся отсюда, — говорит Френсис, расстёгивая полушубок. — Нужно ещё написать приказ о назначении Джопсона…       — Пиши, — Джеймс подымается со своего места и протягивает Френсису перо. — Я уже закончил с журналом.       Френсис садится и быстро пишет приказ на листе бумаги. Джеймс молча наблюдает за ним, отмечая изменения в облике капитана, произошедшие с того момента, как он вынужденно покинул экспедицию. Вид у него, конечно, усталый, да и волнения последних дней явно отразились на лице Френсиса. Но он не выглядит измученным. И, как успел убедиться Джеймс, бессонницей не страдает. Джеймс косится на сложенный спальник, по-прежнему лежащий на сундуке, и ощущает нечто, похожее на страх. Но не тот, который накрывает в минуты опасности. Нет, этот страх щекотный, сладкий и какой-то… приятный? Как перед погружением в морские глубины или перед полётом на парашюте.       Френсис заканчивает писать и кладёт приказ между страницами судового журнала. Он встаёт, потягивается, разминая затёкшие конечности и берёт в руки спальный мешок, собираясь, очевидно, расстелить его на полу палатки. Но почему-то не делает этого. В движениях, во всём его облике сквозит нерешительность.       — Ну, что, будем спать? — Спрашивает Френсис нарочито бодрым голосом.       — Будем, — Джеймс искоса смотрит на него, покусывая губу.       Видя это, Френсис торопливо отворачивается и расстилает спальник. Несколько секунд он стоит спиной к Джеймсу, а после резко оборачивается и твёрдо произносит:       — Джеймс. Я должен извиниться перед тобой. В твоё отсутствие мы с Алисой использовали твоё тело несколько… фривольно и неприлично. Я понимаю, что не должен был этого допускать. И я уж точно не позволю себе ничего подобного сейчас. Поэтому ты можешь не опасаться делить со мной спальник.       Френсис не прячет взгляд. Джеймс неотрывно смотрит в его усталые глаза и тихо, но отчётливо произносит:       — А если… Если я хочу, чтобы ты и дальше использовал это тело… фривольно и неприлично? Это будет слишком большой наглостью с моей стороны?       Он старается не выдать дикого напряжения, владеющего им в этот момент. Вот сейчас… сейчас всё решится. Внезапно взгляд Френсиса теплеет, словно его отпускает, и Джеймс понимает, что Френсис испытывал не меньшее напряжение, чем он сам.       — Ты… действительно этого хочешь? — Френсис словно проверяет его, даёт возможность отступить, если слова вырвались у Джеймса спонтанно и решение не обдумано.       — Да, — одними губами произносит Джеймс, растворяясь в глядящих прямо ему в душу сего-голубых глазах.       — Но… почему?       — Потому что я люблю тебя, — просто и как-то совсем уж буднично отвечает Джеймс. — Я понял это там, в разлуке с тобой. Ведь на самом деле мы — одно целое. И вряд ли сможем существовать друг без друга. Во всяком случае, я себе жизни без тебя не представляю. Либо вместе, либо никак.       Глаза, в колкой мутной голубизне которых тонул Джеймс, внезапно приближаются и Джеймс чувствует прикосновение сухих жёстких губ к своим губам. Дрожь волной прокатывается по всему телу, и Джеймс впивается в эти губы, приникает к ним, прижимается к Френсису всем телом так крепко, что, кажется, нет силы, способной разорвать их объятия.       Когда они, наконец, отстраняются, тяжело дыша и продолжая касаться друг друга руками, Джеймс улыбается озорно и одновременно застенчиво и произносит       — Наконец-то я дома, Фрэнк.       — Твой дом здесь, — твёрдо говорит Френсис, вновь крепко прижимая его к себе. — Ты — моя единственная семья, мой сын, брат, возлюбленный… И другой семьи у меня не будет. Да и не надо.       Они неторопливо залезают в спальник — сперва Френсис, а за ним Джеймс — и крепко прижимаются друг к другу. Джеймс постепенно чувствует тепло, разливающееся по телу — тепло, которого не мог ощутить даже в Олиных объятиях в жаркой Турции. Ему слишком хорошо и уютно сейчас, но он должен, просто обязан спросить…       — Фрэнк, скажи… Ты сейчас видишь в этом теле меня или её?       — Скажу тебе по секрету… Только не говори никому, -- хмыкает он, пытаясь шуткой уменьшить важность своих слов, сделать их проще и будничнее. -- Я всегда видел в этом теле часть тебя. То, что в нём находилась женщина, помогло мне преодолеть запрет на однополую любовь. Она была женщиной и одновременно — тобой. Не знаю, понятно ли я объяснил. Но по-другому не умею.       Тем временем руки Френсиса привычно скользят по спине Джеймса, по ягодицам и бёдрам. Джеймс понимает, что Френсис чувствует себя совершенно раскованно, поскольку делал всё это уже не раз. Странно, но он не испытывает ревности — только благодарность к Алисе, стараниями которой осуществились самые дерзкие — даже не мечты, а смутные, неоформившиеся желания, которым Джеймс не позволял обрести чёткость под влиянием общественных предрассудков. Его собственные руки тоже не остаются без дела, новизна и необычность которого будоражат Джеймса и распаляют его воображение.       Какое-то время из спальника доносится пыхтение, тяжёлые вздохи, больше похожие на с трудом сдерживаемые стоны, беспокойная возня. Затем всё замирает, словно действо внутри достигает пика, а после скатывается вниз посредством конвульсий и содроганий, сотрясающих этот повидавший виды спальный мешок. Самое трудное для Джеймса — не кричать в голос, во всю силу лёгких, когда рука Френсиса доводит его до экстаза, даря облегчение, которое воспринимается, как огромное неправдоподобное счастье. Счастье, за которое Джеймсу хочется отблагодарить Френсиса тою же монетой, доставив ему не меньшее удовольствие. И, кажется, это ему удаётся. Джеймс чувствует, как сотрясается тело Френсиса — и от этого его собственное наслаждение становится ещё острее и ярче.       Внезапное обретение органа, без которого Джеймсу пришлось обходиться в течение долгого времени, воспринимается им, как бесценный подарок судьбы. С ним у Джеймса гораздо больше возможностей доставлять удовольствие. И хоть сейчас орган сей послужил ему как раз для получения этого самого удовольствия, Джеймс всё же чувствует себя с ним гораздо уверенней и спокойней.       Позже, когда руки (и не только) вытерты о полотенце, предусмотрительно оставленное Френсисом рядом со спальником, они вновь лежат в обнимку, прижимаясь друг к другу.       — Фрэнк, — полусонно шепчет Джеймс. — Можно задать тебе нескромный вопрос?       — Попробуй, — усмехается он.       — Я прочитал там книгу о нашей экспедиции…       — Научную? Или роман?       — Всякие. Но сейчас я имею в виду роман.       Даже не глядя на Френсиса, Джеймс чувствует, как тот напрягся.       — Там есть одна сцена, касаемая тебя и… и мисс Крэкрофт.       — Утконосовый пруд? — Френсис не скрывает иронии.       — Да.       — Дался же вам этот чёртов пруд! — Френсис поворачивается на спину и Джеймс, чувствует себя словно осиротевшим без руки, обнимающей его.       — Прости, — виновато шепчет он, приподымаясь на локте и заглядывая Френсису в лицо. — Она тебя тоже об этом спрашивала?       — Угу. Убил бы этого писаку. Выставить меня таким идиотом!       — Значит, ничего такого не было? — В голосе Джеймса слышится явное облегчение, которое ещё больше бесит Френсиса.       — Конечно, нет. Джеймс, ну, ты-то куда? Я понимаю, у них там совсем иные понятия о морали. Но ты? Ты ведь человек нашего времени! Ты действительно считаешь возможным, чтобы незамужняя молодая леди вела себя подобным образом?       — Вообще-то нет, — отвечает Джеймс. — Но кто их, ледей, знает?       Фраза звучит абсолютно по-русски, хотя произносится на английском. Удивительно, но Френсис точно улавливает её смысл.       — Это был многолюдный пикник, на котором я признался мисс Крэкрофт в любви. Но и только, — произносит он с усмешкой.       — Ты её любишь? — Осторожно интересуется Джеймс.       — Нет. Уже нет.       Его голос звучит твёрдо, отчего Джеймс окончательно успокаивается и вновь ложится рядом, обнимая Френсиса.       — Странно, что вас с Алисой интересует один и тот же вопрос, — произносит Френсис чуть погодя.       — Ну-у… Наверное, мы хотели бы знать, на какое место в твоём сердце можем претендовать.       — Теперь ты знаешь, — отвечает он.       — Да, — Джеймс касается губами его щеки и замирает от счастья, когда рука Френсиса вновь тяжело ложиться на его торс.       — Я тоже хочу спросить тебя кое о чём, — говорит Френсис, теснее прижимая к себе Джеймса.       — Спрашивай, — сонливость давно уже слетела с Джеймса. Видимо, в лазарете он выспался на несколько ночей вперёд. Конечно, Френсису нужно отдохнуть, но Джеймс слишком соскучился по его обществу, чтобы предложить ему это сейчас.       — Когда мы с Алисой писали записку со сведениями о нашей экспедиции и клали её в гурий, она сказала, что ты в тот момент должен был сказать мне что-то о себе. Она не стала ничего рассказывать — считала себя не вправе. Если ты не хочешь поделиться со мной — я не буду настаивать. Это твоё право. Но, если тебе есть что сказать — я готов выслушать.       Перед глазами Джеймса тут же встают кадры из сериала — те, где он признаётся Френсису в своём тщеславии. А заодно - и в происхождении. Даже когда он просто смотрел на это со стороны, у него что-то дрожало и болело в груди… Наверное, душа? Он никогда и никому не делал подобных признаний. Те, кто обязан был знать — знали. Всех прочих можно было послать к чёрту, а в графе о своём происхождении поставить прочерк. Но Френсис, человек, ставший ему самым близким, ближе собственного брата Уильяма, обязан знать о нём всё. Не оттолкнёт же он его из-за этого проклятого происхождения? А если оттолкнёт?       У Джеймса холодеет в груди. Но он не привык отступать.       — Я должен был сказать тебе, что я — мошенник, Фрэнк. Знаешь, как я получил назначение в эту экспедицию?       — Нет.       Теперь очередь Френсиса привстать на локте, чтобы лучше видеть в полумраке лицо лежащего на спине Джеймса.       — Я спас от скандала сэра Джона Барроу. Случайно, в Сингапуре. Я заплатил, чтобы замять одно дело, которое очернило бы имя Барроу, а с ним и всё Адмиралтейство. По возвращении в Лондон меня тут же назначили коммандером. И когда встал вопрос об экспедиции в поисках прохода, мне достаточно было сказать одно лишь слово, — Джеймс смотрит в пространство прямо перед собой.       — Это говорит лишь о твоей смелости, — Френсис осторожно касается его волос, убирает со лба непослушную прядку.       — Френсис. Человек вроде меня готов на многое, чтобы его заметили. Мой отец… Мой отец был нелепейшим человеком. Погрязшим в долгах. Он был генеральным консулом в Бразилии и… Они с женой вращались в кругу богатых португальцев, находящихся там в изгнании. Моя мать… возможно, как раз была из такой семьи. Подробностей мне не рассказывали. Я — внебрачный сын. Кузены отца искали людей для моего воспитания. Моё имя… Даже моё имя выдумали для крещения. Джеймс Фицджеймс… Неудачная игра слов. Я англичанин лишь наполовину. Я никогда никому не говорил об этом…       — Но мне ты сказал, — голос Френсиса звучит хрипло.       — Да. Потому что я не могу врать тебе. Ты… Ты должен знать.       — Спасибо, — Френсис наклоняется и целует Джеймса в губы.       Тот словно оживает. Его взгляд, устремлённый в пространство, становится подвижным. Теперь Джеймс смотрит в глаза Френсису и продолжает:       — Мне всегда казалось, что я заслуживаю большего. В двенадцать лет я ушёл в море и начал строить новую славную показную жизнь, которой мог бы не стыдиться. Да и сама эта жизнь могла бы так и не состояться, не обмани я Адмиралтейство и не добавь себе морского стажа для получения звания мичмана. Так что все мои «доблестные поступки» я совершил из тщеславия. А теперь тщеславию пришёл конец.       Джеймс замолкает. Френсис молча гладит его по волосам, по щекам, по шее…       — Как видишь, вся моя жизнь — сплошной обман. Создание видимости… — Горько усмехается Джеймс.       — Но ведь все твои поступки — не обман. Твоё геройство, всё, что ты успел сделать в жизни. Какая разница, что лежало в основе? Важен результат.       — Думаешь? — С сомнением переспрашивает Джеймс.       — Уверен.       — И согласен терпеть рядом с собой такого обманщика? — Джеймс слегка улыбается, машинально покусывая губу.       — Мне будет невыносимо трудно это делать, — произносит Френсис на полном серьёзе. — Но, полагаю, без такого обманщика рядом мне будет значительно тяжелее.       Губы Френсиса расплываются в улыбке, и Джеймс видит щербинку между его передними зубами. Он испытывает облегчение, которое трудно перенести спокойно — и утыкается лицом в грудь Френсиса, чувствуя, как тот продолжает поглаживать его волосы и касается губами макушки.       — Спасибо, — шепчет Джеймс куда-то в плечо Френсиса, а тот прижимает его к себе крепко-крепко, словно боится, что кто-то невидимый отнимет у него это вновь обретённое «сокровище».       — Я всегда считал тебя чёртовым везунчиком и баловнем судьбы, которому всё давалось слишком легко, играючи. Аристократом, перед которым безоговорочно открываются все двери. А тебе, как и мне, приходилось прошибать их головой. Только у тебя это получалось значительно лучше. Артистичней. Виртуозней. Потому что ты действительно достойный человек. Достойный всего того, что получил от жизни. И достойный самой жизни.       — Как и ты.       — Не знаю, достоин ли я. Но теперь у меня появилась не только цель выжить, но и личный интерес, — улыбается Френсис.       — И у меня. Эта девочка… Она отлично постаралась, чтобы моё тело оказалось пригодным к жизни.       — А ты как? Бережно относился к её телу?       — Я старался. И обязательно расскажу тебе обо всём, что со мной было. Но, боюсь, ты не поверишь многому из того, что я расскажу. Я рискую снова стать в твоих глазах отчаянным вруном, — Джеймс подымает голову и с улыбкой передразнивает Френсиса: — «Почему бы вам не поведать нам об острове птичьего дерьма?»       Френсис улыбается ещё шире.       — Клянусь, что поверю любой небылице о том времени, в котором ты побывал. Только не пользуйся этим и не слишком завирайся. А то я могу и передумать.       — Я постараюсь, — Джеймс тянется к Френсису и целует его в губы.       — Давай спать, — говорит Френсис, когда их поцелуй прерывается. — Поздно уже.       Джеймс охотно следует этому предложению. Он теснее прижимается к Френсису и, проваливаясь в сон, думает о том, что ещё никогда в жизни ему не было теплее, чем сейчас.