Конфетка

Вечер понедельника сказывается очередной усталостью, несмотря на то что Антон почти весь день провел у Эда в тату-салоне, наблюдая как он работает сначала на нем, а потом на других клиентах. Они много разговаривают: и с клиентами, и между собой, смеются и в целом неплохо проводят день, но Шаста клонит в сон так, что он был готов уснуть еще на забиве, несмотря на адскую боль. Возможно это просто сказывается весь недосып за последнюю неделю — он не понимает причину, но во всяком случае старается не задумываться. Тату под пленкой гадко просит почесаться, поэтому он еще усерднее увлекается в диалог Эда с приятной на вид девушкой, которой он забивает что-то на бедре. По большей степени говорит сама девушка, жалуясь на трудности в жизни, а Выграновский только понимающе кивает, вставляя периодически какие-то согласные фразы и умные изречения — слушатель из него действительно хороший. — И вот я и говорю: не привязывайся к незнакомцам, ты же не знаешь, какие там подводные камни, а она все равно бьется рогами в закрытые ворота, — жалуется на подругу, как оказалось, Ира, качая головой. — Не понимаю таких людей, честно. Здорово пообщаться, там, прежде, разузнать друг друга получше, а потом уже привязываться и начинать доверять. Так нет же, она все лезет и лезет к этим стремным типам, сил моих уже нет. — Так в этом и весь азарт, — вклинивается в разговор Антон. — Можно и привязаться, и узнавать друг друга получше. Так намного интересней, чем идти на каждую встречу с сомнениями и ждать подвоха. Ира поворачивается на Антона с поднятой ярко накрашенной бровью. — Ну а вот ты привяжешься к человеку, а он окажется условным говном по жизни. И что ты будешь делать? Думать «да ладно, может все не так плохо?». Это полный отстой, явно ни к чему хорошему не приведет. Сомнения это норма, не обязательно же прямо подозревать человека в чем-то нехорошем, — отвечает она. — Инстинкт самосохранения это круто, конечно, но ты ведь всегда чувствуешь, что человек тебе не доверяет. Вот это и есть полный отстой. Думать о каждом плохом качестве нового знакомого приведет к тому, что рано или поздно с тобой просто перестанут пытаться общаться, — говорит Антон, посасывая Эдову ашку. — Вот прикинь, ты знакомишься с человеком, а он полностью уверен, что ты маньяк и педофил — ну разве у тебя будет желание разговаривать дальше и пытаться переубедить? Я думаю нет. И сухие диалоги это хуйня. — Я и не говорю о полной уверенности в реально дерьмовых фактах чужой жизни, — раскрасневшееся бедро Иры болит так, что она кусает губы и хмурит брови. Эд слегка прижимает рукой больные места, но это очевидно не помогает. — Просто не стоит доверяться кому попало с первой встречи. Стоит подождать. Самые хреновые качества характера обычно всплывают намного позже. Ты ведь всегда сначала пытаешься показать себя с лучшей стороны, и только когда вы узнаете друг друга немного лучше, уже начинаешь раскрываться. А это ящик пандоры. — Не мой случай, красотуля. Я всегда показываю себя таким, какой я есть, без прикрас. Как раз-таки из-за того, что не хочу, чтобы потом во мне разочаровывались, — Антон пожимает плечами: так и есть, он не из скромных и своих возможных отталкивающих качеств не стесняется. Лучше сразу показать себя настоящего. — Это чудесно. Но это ты, а таких как ты в мире очень мало. Все хотят казаться идеальными, а потом — сюрприз. — Все мы не без грехов. Хотя я согласен, возможно, что не нужно прямо раскрывать все карты перед незнакомыми людьми — это должно быть как-то дозировано по мере общения. Я же не говорю едва узнавшему меня человеку, что я, ну не знаю, люблю коллекционировать обертки от ЛавИсок и у меня дома четыре альбома с ними или, что у меня нет волос на груди. Я скажу это на вторую встречу. Ну или позже. Ира смеется, явно мешая Эду работать, потому что он отводит машинку от ее ноги и бесшумно вздыхает. — Ты сказал это едва узнавшему тебя человеку, — улыбается она. — Но это цветочки и мелочи, такое можно сказать. Хотя я поняла, о чем ты. Но мы говорим о конкретной привязанности, когда ты жаждешь новой встречи или сообщения от незнакомца и готов раскрыть ему всю свою жизнь, разложив по полочкам в четкой хронологии. — Бля, — Антон откидывается на спинку дивана и уводит взгляд в потолок — на нем какие-то граффити и даже мозолящее глаза «BOOM» из тиктока. — Ладно, согласен с тобой в какой-то мере. Может это я слишком открытый и доверчивый. Или может это все индивидуальная херня. Или я сказал два предложения с одинаковым смыслом. Ну, короче, все от предпочтения зависит. Но ты все равно предостереги подругу, пусть как-нибудь постепенно что ли свою жизнь выкладывает. Не знаю, какие у вас там отношения, может она реально к стремным типам лезет. Антон закидывает ногу на ногу и ищет поддержки в глазах присутствующих, но Эд слишком погружен в работу, а Ира просто зажмурилась, потому что на третий час болит явно не только бедро, а в целом вся нога и тело — она лежит в позе буквы «зю», а Эд над ней склонился, как упавшая Пизанская башня. Но это и в сравнении не идет с тем, как они забивали Антону ребро пару месяцев назад. Мало того, что в тату-салоне тогда сломался единственный принтер, так и все четыре часа пришлось сидеть на хлипком стуле, который грозил рассыпаться от одного лишь движения. А еще Антон орал как сука, и Эд после этого два дня ходил с заложенным правым ухом — но это мелочи. — Знаешь, мне кажется, что и от незнакомца тоже многое зависит. Если человек приятный, общительный и рад разговору, то я ему о коллекции и волосах готов сразу рассказать. Если нет — то расскажу потом, опять же, — говорит Антон, вытягивая руку по спинке дивана. Он случайно вспоминает об Арсении. Тот вроде даже и не был настроен на разговор, ушел от него в баре, а Шаст уже готов по тарелочкам разложить перед ним всю жизнь и сказать «на, дегустируй», хотя на вкус его жизнь — перемолотая бурда, в которой смешали острое со сладким, кислое с соленым и харкнули вдобавок. Может это влияние той самой открытости Антона, а может просто сам Арсений, слушающий и не перебивающий его бред на остановке так располагал, а может и вовсе влияние скуки по простым разговорам за день, не касающихся работы, а может и пиво, в конце-то концов. Факторов так много, что в итоге он сходится на том, что доверять или не доверять незнакомцу, привязываться или думать «ну его к черту» — все-таки частный случай. Но, стоит признаться, к Антону чаще всего подходит первое. Он любит социум. — Я недавно познакомился, — зачем-то начинает он, прокашливаясь, — с парнем, ну который вообще со мной не разговаривал на равных. Мы с ним на работе пересеклись, если кратко. А потом я случайно встретил его после стендапа в баре, и за пару минут общения успел подумать, что могу рассказать ему если не все, то очень многое о себе, — рассказывает Антон, думая, как бы не проебаться. Он-то не только хотел рассказать о себе, он честно хотел поделиться с ним всей своей жизнью, посвятить и вклинить в каждый эпизод, а еще позвал его на свидание. Правда, о том, что у них завтра свидание знает только Антон, а Арсений просто думает, что у них два билета в первый ряд и они идут на комика, чтобы похихикать. А они-то, по факту, незнакомцы! — Ты об Арсении чоли? — наконец встревает Эд, поправляя маску на лице. Его щеки блестят от испарины, а сам он красный, как сигнал светофора. — Это с ним ты вчера в бар пошел? — Он там работает, — отвечает Антон. — Предложил ему со мной за столиком посидеть после его смены, а он ушел. Но я его все равно встретил, случайно чисто. — Ну даешь, братуха. Я думал, ты из прикола про него спрашивал, ты обычно за клиентов не цепляешься. А тут вот чо, — Эд снова тычет иглой в женское бедро, и Ира неразборчиво ругается в локти. — Это не Попов, случайно? — вдруг спустя несколько секунд поднимает голову она. — Такой высокий, темноволосый, смазливенький немного? Он как раз в баре официантом работает. Антон сам поднимает бровь, как это делает Ира, и чувствует где-то подвох. Вот и всплывают нюансы общения с незнакомцами — но у них особый случай. — Я думаю в Москве таких пруд пруди, — отмахивается Антон, капитулируя. Но увиливание от вопроса Иру не успокаивает, и она окончательно приподнимается на локтях, вновь включаясь в разговор. — Да он мой подчиненный! Это же мой бар, там для начинающих комиков сцена. В центре который, да? Мне от отца достался, но там раньше только мужики пиво пили под футбол и спроса особого не было. Пришлось пошаманить, рабочий состав сменить, перестроить… Ну не зря, видимо, раз тебя туда занесло, — как веселую шутку рассказывает. — Ну он действительно располагает, хотя о себе вообще не рассказывет. Хороший человек, работает много, вчера первый свой отгул за два года взял. Обычно у нас официанты постоянно отпрашиваются. Дарина, мой администратор, говорит, что он с каким-то прибабахом. Не знаю, о чем она именно, но в тихом омуте черти водятся, как говорится. Теперь-то понятно, почему у Иры такое недоверие к незнакомым людям. В бизнесе только так и крутятся. Антон старается не показывать свою заинтересованность, но, видимо, было достаточно и перемены позы с расслабленной, чтобы Ира начала улыбаться уголком накрашенных губ. За это он и не любит молодых и успешных (судя по количеству гостей в тот день в баре) предпринимателей. Они слишком хорошо читают эмоции, а у Антона тем более всегда все на лбу написано. — Не смотри так, это все, что я знаю. Если б я там чаще появлялась, может сказала бы больше, но, — она поджимает губы. — А ты как, пообщаться с ним хочешь? Антон делает жест руками, мол, наверное. — Наши официантки сколько не пытались — ответ нулевой. Он сначала «да-да», а потом сливается. Пишет что-то в оправдание и говорит, что не сможет. И с корпоративов тоже раньше всех убегает. Короче, скрытный человек, общества боится что ли. Но он не женат, это я точно знаю, — Ира закрывает глаза и вновь ложится на локти, оставляя интригу. — Это ты к чему? — тупо интересуется Антон, поглядывая на нее. — Да просто, — с улыбкой отвечает Ира. — Тоже что ли его склеить пыталась? — переводит стрелки Антон и в последний момент понимает, какое он сейчас уебище и как это по-идиотски звучит. На момент, он ощущает себя восьмиклассницей, влюбившейся в краша всей школы, которая отрицает свои чувства — ее одноклассницы толкают на переменах в сторону этого мальчика, а она делает «фу», будто ей это неинтересно. Но Иру слова нисколько не смущают, судя по тому, что она начинает тихо посмеиваться, как эти самые одноклассницы, знающие всю правду. — Я не мучу с подчиненными, красотулька, — тоже решив поиграть, отвечает она. — Все что могу сказать — удачи. Удача у Антона есть. Арсений ведь не отказался идти на стендап, несмотря на то, как он ему приелся во время работы. Но кто знает, может завтра он напишет, что не сможет? — Она мне не понадобится, — он смотрит на даже наполовину не доделанную тату. — А тебе, мне кажется, очень. — Понадобится, но вряд ли поможет, — Ира улыбается сонно и вымученно. Шастун искренне надеется, что она попросит доделать тату на втором сеансе, потому что зрелище выглядит жалко, да и Эд выглядит так, будто сейчас откинется. — Оставишь мне свой номерок? Антон не удивляется и долго не думает, только слегка приподнимает брови и вытаскивает телефон из бездонного кармана — знакомства это всегда круто, и дело даже не в общественном положении Иры. Вообще-то она прикольная, если судить по подслушанным разговорам (монологам), поэтому он диктует свой номер и сам записывает ее как «Ира Тату Красотулька Бар» — не лучше, чем переводы тех вьетнамско-китайских рун с упаковок, зато все четко и понятно. Она вновь шипит от очередного укола в ногу и просит перерыв. Явно заебавшийся Эд просто молча откладывает свою шайтан-машинку, снимает перчатки, и она окончательно растекается по креслу лужей, отключаясь от разговора. На часах девять двадцать, а это значит, что автобусы уже перестали ходить: Антон надеется, что Эд подвезет его на байке, потому что тратиться на такси вообще не хочется. Он и без того вбухал немало денег в два билета на первый ряд, благо в группе «Ищу тебя Москва» какая-то пара их перепродавала — и все равно за пиздецки невероятную цену. Арсению он, конечно, сказал, что получил их халявно по знакомству. Негоже тревожить человека. К великому счастью, Ира все-таки договаривается на второй сеанс послезавтра и уходит, бросая воздушный поцелуйчик им обоим, а Эд благополучно (или не очень, с учетом того, что они неслись до того быстро, что ветер забивался даже в ноздри) довозит его до подъезда. Ночной город выглядит красиво, но в пути не разглядишь ничего, кроме размазанных фонарей и дорожных знаков, к тому же Антон всю дорогу жался к чужой спине, чтобы между ними не гулял ветер. Снимая шлем, он вздыхает с таким облегчением, будто победил Кракена одной палкой (собой, то есть), при этом не умея плавать. Свежий, не бьющий по телу воздух, кажется самым прекрасным, что вообще может существовать на земле. — А меня на концерт поскупился позвать, значит, — вдруг выдает Эд, но его слышно глухо, потому что он все еще в шлеме и сидит почти в двух метрах на мотоцикле, рычащем на весь двор — скоро в окна будут выглядывать соседи и возмущаться на гул, словно они никогда не шумят по ночам. — Эдюнь, на свидания не ходят втроем, а если ходят, то только в полиаморных отношениях, — отвечает Антон, ставя руки в боки. Кожаная рубашка задралась о футболку, но он не спешит ее поправить, пускай ветер и задувает прямо под живот. — Именно это я и хотел услышать. Все-таки свидание, да? — в голосе сквозит хитрющая улыбка. Эд тоже ведет себя, как та самая одноклассница, причем она вдобавок еще и лучшая подружка влюбившейся девочки. — Я надеюсь, что да! — надежды в нем больше, чем в любой Надежде. Хотя его бывшая Надя еще могла с ним посоревноваться, она девушка бойкая. — Но я не говорил ему, что у нас свидание. — Гений, бля, — цокая, отвечает Эд. — У тебя свиданий после пары минут знакомства в жизни по пальцам пересчитать, а отношений — и десяти полно будет. Пиздец удивляюсь тебе, ебанько. Антон смачно усмехается, но получается какой-то кривой хрюк. — Это все харизма и внутреннее обоняние, — гордо отвечает он. Эд ржет. — Обаяние, то есть. Зато все эти отношения короткие, как жизнь бабочки, даже удивляться нечему. «Зато» это сложно назвать, это скорее «к сожалению». Антон нихуя не рад, что все его отношения заканчивались спустя пару месяцев: его рекорд шесть. Он легко заводит знакомства, старается быть комфортным партнером, а все каждый раз идет по пизде, как по заезженному сюжету — вот Антон, он хороший, только флиртует много и открыто, но его кидают из-за этой самой хорошести. В двадцать девять лет как-то хреново жить без второй половинки и пользоваться случайным сексом, хотя Антон каждый раз отмахивается, что это навязанные обществом стереотипы — и тем не менее, в компании Оксаны с двойней в двадцать четыре и женатого Бебура, он чувствует себя самозванцем, нарушающим традиции. Однажды его наверняка разоблачат. — Очень верю, что твои внутренности крайне обаятельны, — Эду вообще ворчать не о чем: он со своей дамой мутит уже года два, и в ус не дует. Антон, когда смотрит на них, думает, что у них никогда не бывает ни ссор, ни мелких разногласий, несмотря на вспыльчивость Эда. Они идеальней семьи из рекламы натурального сока и выглядят как мистер и миссис Смит с наколками в разгар своей молодости. — Ну мож измениться чо, хули морду кислую строишь. Жизнь не кончается, кончаются бабки на бензин, когда тебя подвозишь, — мудро изрекает он. Они действительно живут в совершенно разных концах города, и Антон каждый раз поражается щедрости Эда на время и тот же самый бензин. Пускай он потом и ворчит на него и его хату, находящуюся в какой-то жопе, Антон все равно диву дается, но честно благодарен. — Ну ты же хороший человек, обязательно все простишь, мы ж друзьяшки-навсегдашки! — весело отвечает он, маша рукой. — Все, гуд бай, чика, меня ждут важные дела. — Да что ты говоришь, — видно как через стекло шлема Выграновский закатывает глаза, а потом заводит мотоцикл, и его рев отдается эхом где-то у крыш многоэтажек. — Жду твои тревожные смски со свидания. — Да не дождешься, — усмехается Антон.

***

На следующее утро Арсений все-таки сливается. Стоит Антону только вылезти из-под одеяла и отключить будильник, как в глаза бросается висящее на панели уведомлений непрочитанное: «Прости, не смогу сегодня :(». Сначала он не выкупает, куда это Арсений не сможет, а потом в сонную голову доходит — свидание отменяется. Это не неприятно и даже не злит, однако как-то… обидно. Дело даже не в потраченных деньгах и не совсем в отказе, а в том, что Арсений приписал его к тем же девушкам-официанткам, с которыми он ровно также соглашался куда-то идти, а в последний момент отказывался — ситуация один в один. Разумеется, Антон не главный герой книги и он не особенный ни в чьей жизни, кроме своей (да и в своей не очень), чтобы у него все шло как по маслу. И все равно отказ больно колет под грудью, и это даже не влияние зудящей тату. Мысли и предвкушения встречи разбиваются о реальность, где не все так просто, увы. Собравшись с мыслями и быстро придя в трезвый рассудок, Антон думает, что написать в ответ. Написать что-то определенно надо, прежде чем начать строить догадки о причине и загоняться еще больше — пускай первым делом он подумал, что Арсений его считает странным, а согласился из приличия , но потом пожалел. Возможно, у него правда какая-то курьезная ситуация, и он не может по причине, никак не касающейся Антона, кто знает. «Доброе утро, конфетка. Что-то случилось? Почему?» — печатает он минут пять и все равно отправляет с опечаткой. Доброе утро превращается в бобровое, но он быстро редактирует сообщение. «Меня попросили подменить в баре. Ужас, я так не хотел, извини еще раз» — Арсений отвечает буквально через секунд тридцать. — «Еду сейчас на работу». «Пиздец. Сочувствую». Антон откладывает телефон и поднимается с постели, нашаривая под кроватью домашние тапочки. Он даже не успел встать, чтобы винить «не ту» ногу в негативном начале дня. Может, он открыл не тот глаз, и виноват он? Шастун не уверен, существует ли такая поговорка. Он искренне старается не отчаиваться — Арсения ведь можно позвать куда-то еще или, в конце концов, снова с ноги залететь в бар и украсть его оттуда самолично (он искренне верит, что Ира за такое его простит), как невесту с кавказской свадьбы. На худой конец у них есть контакты друг друга и он в любой момент может ему написать. Что он, собственно, и делает, не размышляя, чтобы не передумать. «Го может после работы тогда встретимся?» — пишет он с отчаянием брошенной собаки, верящей, что хозяева еще вернутся в ту глушь, где ее оставили. Арсений читает сообщение сразу же, но в этот раз не начинает моментально печатать ответ. «Прочитано» висит с минуту, прежде чем в ответ приходит новое уведомление. «Давай. Я могу подойти к тебе. Во сколько ты заканчиваешь?» «У меня дневная смена, так что рано, давай я сам подойду к тебе, ок?» «Окей. Я освобожусь в то же время, что и в прошлый раз». Возможно, утро и не такое хреновое, каким могло бы быть.

***

— И расставь товары из той коробки на третьем стеллаже, — Бебур показывает пальцем на заклеенную скотчем коробку за кассой, параллельно надевая на себя пальто. — Только не в цветах радуги, я на твои выкидоны с намеком на пидорство уже насмотрелся. Хотя это даже не намек был. Не видел мои ключи? — Почему это «на твои»? Радуга — это, в первую очередь, символ радости и удачи. Лежат не складе, — отмахивается Антон, искренне не понимая, что такого гейского может быть в дилдо, расставленных на полках по цветам радуги. Похабно — может быть, это ведь буквально члены, сделанные из резины. Но не по-пидорски, точно нет. — Тогда ты символ радости и удачи, Антон, — фыркает Андрей, удаляется на склад и через пару секунд, звеня ключами, возвращается обратно. — Не неси чепуху. — Это было всего раз, заебал, — Антон категорично скрещивает руки на груди. — Расстановка по цветам радуги привлекает людей, это типа маркетинговый ход, смекаешь? Яркие цвета приносят людям радость, а резиновые члены удовольствие, я полагаю. И никакого подтекста. И перестань меня осуждать. — Я не осуждаю, а предупреждаю. Перестань лизаться с мужиками в сортирах, это негигиенично, во-первых, а во-вторых, шлюховато. Я сменю тебя в пять, — Андрей запахивает пальто и, удаляется из помещения, а Антону остается только наблюдать в окно, как он садится в такси и его машина удаляется из вида. Бебур хороший человек. Местами, возможно, слишком серьезный и душный, но в остальном он прекрасный — не опаздывает, помогает, знает, какие лекарства когда пить и все такое. Но при этом он страдает синдром мамки, и чем дольше Антон его знает, тем чаще становится его жертвой. Вот недавно (четыре месяца назад, но Бебур слишком часто напоминает), к примеру, он попал в тот же клуб, где обычно тусит Антон — он вообще не фанат подобных мест, но иногда прямо тянет. Он не очень помнит (ужрался как свинота), но почему-то уверен, что Бебур за ним следил и далеко не случайно застал его сосущимся с каким-то симпатичным парнем в туалете. Но Антон тогда был слишком пьяным, чтобы понять, что он делает, так что почему Андрей так упорно отказывается войти в его положение и перестать возмущаться, он не понимает. Шастун устало вздыхает, смотрит сначала на коробку с товаром, который нужно разобрать обязательно в хаотичном порядке, чтобы не напоминало радугу, а затем на часы и с ужасом понимает, что с начала его смены прошло чуть меньше часа. О своей работе Антон почти что не жалеет: платят хорошо, делать, благодаря Андрею, нужно мало. Но, как и любого, его, конечно, тревожит, что он так и не нашел себе «достойную» работу. Точнее, Антону-то все равно, где работать в целом, но странные взгляды и вопросы «че, реально в сексшопе работаешь?» иногда заставляют чувствовать себя откровенным долбоебом среди нормальных, утроившихся в общепитах людей. К тому же, мать продолжает верить в то, что ее сын — консультант магазина техники. Ему не нравится обманывать ее, но пока он еще глубоко сомневается в ее реакции. Когда Антон в десятом классе подрабатывал промоутером и ходил в костюме пушистой рыжей лисы, который был ему маловат, она трижды сказала, что костюм стоячей змеи подошел бы ему больше. Именно стоячей — как воткнутая в землю палка. С тех пор он перестал обсуждать с ней свою работу так часто и открыто. Так что следующий час Антон активно бездельничает, успевает вздремнуть на складе и сбегать в кофейню напротив за стаканчиком карамельного рафа. Трижды проходит мимо коробки с поставкой новеньких вибраторов и на четвертый все же подхватывает ее в руки и расставляет по полкам, сверяя ценники и записи. К четырем часам вечера Антон уже ощущает себя старой половой тряпкой, которую использовали так часто, что она покрылась катышками и дырами и стала похожа на пережеванный ластик, раскатанный скалкой по столу. За день он обслужил человек пятнадцать от силы, и все равно устал так, что в какой-то момент перестал даже оставлять свой номер на чеках — он пока не понимает, насколько корректно будет продолжать распространение своего номера, учитывая, что после работы его ждет встреча с Арсением. Шастун широко зевает, не поддаваясь мыслям, а в магазине тем временем дребезжит дверной звонок, и в помещение заглядывает девушка в летнем платье и косухе поверх. Контрастно, но со вкусом. — Добрый день… О, Антон! Антон высовывает голову из-за кассы и видит в проходе Иру. Сначала он ее не узнает — без яркого макияжа и с небрежным (не Брежневым) пучком на голове она превращается в совершенно другого человека, не имеющего ничего схожего с девушкой, набивающей вчера ночью ножи на бедре. Становится немного стыдно за собственный тупизм, но Антон винит во всем минус ноль пять на левом глазу и ноль пять светлого вчера после работы. — Ебать. Ой, — Шаст хлопает по губам рукой, вспоминая, что материться в стенах магазина нельзя. При посторонних, по крайней мере. — Приветули. Не признал сначала. Ты чего тут? — Привет, дорогуша, — Ира закрывает за собой стеклянную дверь, и двигается к кассе, за которой на кресле развалился Антон. — Я к тебе, как к консультанту, если что. — поясняет она. — А, — только и выдает он, с кряхтением выпрямляясь на кресле. Кресло протяжно скрипит синхронно ему. — Я не понял сначала, если честно. Подумал, может что-то важное. Ира криво улыбается. — Только без вопросов, окей? Мне срочно. Существует ли съедобная смазка? — спрашивает она, опираясь ладонями на кассу. Вопрос не из редких — такое часто спрашивают, а когда узнают — удивляются, и Антон их понимает. Он сам удивлялся, когда только устроился сюда. Но услышать такое от знакомого человека все равно забавно. — Ну конечно! — отвечает он. — Тогда она мне очень-очень нужна. Антон жмет плечами и без вопросов выползает (после шести часов работы иначе не получается) из-за кассы. Хочется, конечно, поддразнить в шутку насчет покупки, но его же попросили — поэтому он проглатывает все свои смущающие приколы, пихая большие пальцы в карманы брюк. В голове, как в навигаторе, прокладывается четкий маршрут до стеллажа с лубрикантами, к полке, где Бебур утром расставил совсем новые — вчера привезли. От них прет приторно-сладкими запахами, и Шаст уверен, что ими можно пользоваться как духами, если немного постараться. — А тебе с каким вкусом? Тутти-фрутти есть, ягодный микс, она кислая, не советую, горячий маршмеллоу, малиновый джелато… — тыкая в коробки пальцами, перечисляет Антон, и взгляд цепляется за нейтральную коричневую упаковку, стоящую посреди пестрых. — Ого, это что, тирамису? Он берет в руки упаковку и с удивлением рассматривает ее снаружи — на ней нарисовано пирожное, стекающее каплями вниз. Ира так и остается стоять у кассы, смотря на Антона издалека. — Давай на твой вкус, — предлагает она. — Пытаешься проверить, насколько я добросовестный консультант? О, поверь, я пробовал все. Кроме тирамису, это новая, — Антон загадочно улыбается, вертя коричневую коробку в руках. Он беспардонно распаковывает ее, открывает крышку тюбика и принюхивается. — Вроде норм. Пойдет? — Ты явно недобросовестный консультант, раз полагаешься только на запах, дорогуша, — говорит Ира, улыбаясь уголком губ. Антон лупит глазами на нее и на упаковку поочередно, а потом открывает рот в беззвучном «а-а-а». — По уставу, пользоваться товаром до покупки нельзя, так что я не буду ее пробовать, дорогуша, — кажется, манера обменом прозвищ входит в маленькую традицию. — Считай, я купила. Они же там по ценникам все одинаковые? — Антон сверяет цифры и кивает. — Ну вот. — Бескомпромиссная женщина, — цокает он и выдавливает каплю на мизинец, который тут же засовывает в рот. В голове голосом Бебура звучит «это негигиенично!» Сначала вкус не ощущается. Обычно съедобные смазки (да и не съедобные тоже) гораздо приторнее других и поначалу ощущаются как чистый сахар — или сахарозаменитель, это же химия. Но потом во рту чувствуется четкий вкус чего-то кофейного, напоминающего шоколадный торт. Тирамису Антон в последний раз пробовал на третьем курсе, когда еще жил в Воронеже, на свиданке с девчонкой, помешанной на питерской эстетике. Поэтому сравнить не может, но на вкус… ну прикольно. Отдает тем кофе, которое он пил час назад, но он бы не сказал «вау». Просто потому что он не фанат кофе и пьет только когда жалко тратиться на энергетики. — Неплохо, но ты лучше сама попробуй. Я больше по ягодкам, чем по шоколаду, — Антон протягивает тюбик в сторону Иры, несмотря на то что она находится далеко не на расстоянии вытянутой руки. Однако она качает головой. — Не хочу пачкать руки, — Кузнецова демонстрирует маникюр на острых ногтях, которыми спокойно можно выколоть глаза или расцарапать чью-то душу. — Я только вчера их сделала. Антон начинает сомневаться в том, что встреча случайна. — Сорян, но ложки для дегустации у меня нет, — отшучивается он и собирается было засунуть тюбик обратно, как Ира делает несколько шагов в его сторону. — Стой, выдави еще, — она кивает на выгнутый палец Антона, которым он старается не прикасаться к упаковке, чтобы не оставить следов. Он делает лицо дурака и косится на девушку с высоко поднятыми бровями. Будь на то их воля, они бы сейчас улетели в стратосферу, но пока только на середину лба, создавая несколько мопсовых складочек. — Это негигиенично. Я не мыл руки, — отмахивается Антон, жопой чуя, что его где-то наебали. Говорили они, весело будет, говорили они… — Ой блин, негигиенично. Брось, все мы пили воду из-под крана, — улыбается она. Шастун, по правде говоря, пьет и сейчас, но заявлять о таком в этот момент будет просто неуместно. Ира, видимо поняв, что парень со своей точки не сдвинется, качает головой и сама перехватывает тюбик, выдавливая еще одну каплю на чужой испачканный палец. Шастун не успевает и руку одернуть, только дергает намазанным мизинцем, как она высовывает язык и слизывает каплю так, будто снимается в порнушке и держит в руках не иначе как сосательный петушок. Или леденец в форме члена — к слову, они у них продаются. Но разве Антон похож на сосательный петушок или на леденец-письку? Он на это действо пялит как дурак, но не успевает и слова вставить, как снова раздается треклятая трель звонка, оповещающая о чьем-то приходе. Он хочет под пол провалиться, когда видит знакомую черноволосую макушку и белую рубашку с официантским фартуком на поясе в дверях магазина, останавливающуюся на полушаге с приветственно выставленной ладошкой. Арсений застывает в проходе как статуя и тупо смотрит на них: Антон округляет глаза так, что они могут вывалиться из орбит, а Ира все так же держит чужую руку за запястье прямо у приоткрытых губ. Что за сюр. Неловкость ситуации взрывает измеритель стыда и он лопается с таким же треском, с каким перестает звенеть колокольчик и захлопывается дверь за Арсением. Антон чувствует себя главным героем российского сериала о начальнике, ведущем интрижки на работе с молодой красивой секретаршей, пока его жена дома отдувается с детьми. И вот однажды она решает устроить сюрприз и застает мужа с голой любовницей в его кабинете. Мол, присоединяйся? — О, Антон, Ирина Викторовна… — говорит он, как заставший родителей за сексом ребенок, пришедший пожаловаться на ночные колики. — День добрый, эм. Шастун насильно выдергивает руку из чужой хватки — то есть просто опускает ее из расслабленных пальцев с новым маникюром и вытирается о джинсы незаметным взмахом. Ира поправляет волосы, отдавая тюбик обратно, как ни в чем не бывало. — Арсений, привет, — едва ли не хором отвечают они, но Шаст опережает. — Ты чего тут? Наверное, неловко встретить свою начальницу в сексшопе. Еще более неловко встретить ее в рабочее время (если у него не перерыв, разумеется). Еще более и более неловко застать ее с высунутым языком, облизывающей палец человека, с которым ты собрался гулять после работы. Антон физически ощущает, как у Арсения нарастает уровень удивления и смущения, потому что он и сам стремительно краснеет как рак. — У меня перерыв, я подумал, стоит сбегать к тебе, э-э, — скомкано отвечает он, закусывая губы. — Не лучшее время я выбрал, да? Стоило написать, наверное. — О нет, все в порядке, — Антон снова вытирает руку о штаны, но в этот раз просто чтобы стереть выступивший пот, и оборачивается на Иру, которая вообще не подает никаких эмоций, если не учитывать ее застывшую выгнутую бровь и стремительно покрывающуюся красными пятнами шею. — Арсений, а ты сегодня работаешь? Разве у тебя не выходной? — спрашивает она, снова поправляя волосы. Наверное, ей также неловко встретить подчиненного в таком виде и обстановке, но ее фейспалм и спокойный тон заставляет засомневаться. Из нее вышла бы хорошая актриса — как раз на роль той секретарши. — Макар попросил подменить, — отвечает Арсений, бросая взгляд в сторону Антона. Последний не то чтобы гуру чтения эмоций, но кажется, что он буквально кричит «Помогите, утопаю!» и сейчас очень стоит вырулить ситуацию куда-нибудь в менее неловкое русло. — Так ты сегодня за бармена.. — А я как раз хотел попросить Ирину Викторовну, — говорит он тот же момент, но не останавливается, даже несмотря на то, как некультурно ее перебивает и как странно оседает на языке чужое отчество. Впрочем, возможно это отголоски лубриканта, — чтобы она отпустила тебя пораньше. Ирусь, сделаешь одолжение? Антон старается вложить в голос нотки «ты же помнишь, о чем мы говорили в тату-салоне?», но из-за переживания выходит хреново, к тому же Ира смотрит на него взглядом, как будто сейчас же превратит его в каменную статую. — Если тебя кто-то сможет подменить… — начинает она спустя пару секунд, но Антон наконец смог выдавить просящий взгляд, сведя брови домиком, и, заметив его, она делает круг глазами, вздыхая. — Во сколько? — В шесть! — отвечает Шастун. — Ты лучшая просто! Я сделаю скидку, — он добавляет уже шепотом. Иру это явно выбивает из колеи напущенного спокойствия, и она цокает, выходя из нейтрального образа. Сложив руки на груди, она выхватывает коробку с лубрикантом из рук Антона и кладет ее на кассу, чудом сдерживаясь, чтобы не кинуть. — О боже, — громко вздыхает она. — Да идите, куда хотите. Надеюсь, наши официанты справятся. Пробей, будь добр. Ира ставит руки в боки, и её настрой уже явно не такой же кокетливый, как был изначально. Очевидно, сложившиеся обстоятельства далеко не оправдали ее ожиданий от сегодняшнего дня — впрочем, Антона это не сильно тревожит, пока рядом Арсений, тревожащий еще больше одним лишь своим присутствием. Антон кабанчиком преодолевает расстояние от стеллажа за кассу и в пару движений выводит цифру на оплату в три раза меньше той, что на ценнике, сложно высчитывая, сколько придется доплатить из своего кошелька. В такой напряженной обстановке считать выходит не очень — и Ира, и Арсений смотрят на него раздраженно и потерянно соотвественно. Благо, оказывается, что ему совершенно не жалко отвалить лишних денег за возможность пойти на концерт с Арсом — это того стоит. К тому же, учитывая, что их билеты вообще могли сгореть (вряд ли он бы смог перепродать их за несколько часов до начала), если бы Ира не заявилась к нему на работу, лишение семиста рублей вообще кажется потерей каких-то пятидесяти копеек. Да и процентное соотношение стоимости двух билетов и нескольких сотен до ужаса смешное. Ира оплачивает картой и спешно удаляется из магазина большими шагами. Напряжение немного спадает, но как только Антон переводит взгляд на Арсения, воздух между ними начинает ощущаться буквально физически. Арсений ничего не говорит, только без хруста заламывает пальцы на руке, обводя взглядом товар, расставленный на кассе. — Вы с Ириной Викторовной знакомы? — спустя пару секунд спрашивает он, подходя к кассе. Глаза у него сверкают недоумением и желанием понять, что только что произошло. У Антона почти тоже самое, только глаза не горят — они полыхают. — Да вчера познакомились. Она тату у Эда била, — отвечает Антон, пальцами двигая коробочки со всякой мелочью на кассе — здесь и разные конфетки, леденцы, заморские жвачки, продающиеся по одной штуке за неоправданную цену, гандоны и даже цепочки, очевидно, созданные, чтобы пихать их внутрь. — Ого. По ней не скажешь, что она фанатит от такого, — бормочет Арсений, бросая взгляд на антоновы пальцы. — По многим людям не скажешь, что им нравится тату. А под футболкой у них может оказаться черно-белая картина Сальвадора Дали, — говорит Антон, оглаживая ладонью свой забитый рукав. — О таком узнаешь только когда знакомишься ближе. У тебя, например, есть тату? Арсений мотает головой. — Нет. Хотел набить, когда был студентом, но не решился. А сейчас не тянет, не хочу портить кожу. — Твое дело, — Антон пожимает плечами. — У меня процентов пятьдесят всего тела забито. Мне это нравится, и это, знаешь, не то чтобы ради крутоты и пафоса, просто я в восторге оттого, что у меня на теле может красоваться какая-то крутая картинка или символичная надпись. Я могу вложить в нее любой смысл, но никто его не поймет — об этом буду знать только я. Типо открытая тайна, сечешь? У меня на груди, например, написано «я вдруг понял, как меня пугает темнота», но речь не о страхе темноты. Но кто об этом догадается? — В этом что-то есть, — отвечает Арсений задумчиво. — И у тебя каждая тату со смыслом? — Конечно нет, — он усмехается. — Иногда я просто прошу близких друзей написать что-то на листочке, а потом бью на теле, чтобы увековечить память о них. Или просто забиваю какой-то крутой эскиз, — Антон тыкает пальцем в Жанну Дарк, горящую в костре, на своем плече. — Иногда Эд предлагает забить какие-то свои идеи, как вчера например. Всегда по-разному. Я считаю бессмысленным вкладывать во все смысл, как бы это тупо не звучало. Жизнь тогда неинтересная будет. Арсений хмыкает, отводя взгляд в сторону и попадает прямо на стеллаж со страпонами. — Парадокс. Иногда даже бессмысленные вещи несут в себе больше смысла, чем то, в чем приходится разбираться, чтобы докопаться до сути, которая на деле оказывается проще спичечного коробка, — выдает он, но тут же машет головой. — Забей. Расскажешь мне о своих тату как-нибудь? Если честно, всегда, когда встречал людей с татуировками по всему телу, удивлялся и думал: а о чем думали они, когда били это на своем теле? То есть, не в плане осуждения, просто мне действительно всегда интересно, что о своей тату думают люди. Жалеют или, наоборот, восхищаются. Какая у этих рисунков история… Ну ты понимаешь. — Всегда по-разному. Я знал чувака, который тоналкой замазывал тату на руках, прежде чем выйти в люди. Может, это комплексы, может он свести их хочет — черт знает. Но если тебе реально интересно, то я расскажу о своих. Ты только не жди от меня интересных историй. У меня некоторые вообще по приколу забиты. — И ты не жалеешь? — Нет, зачем, — Антон складывает руки перед собой, опираясь грудью на кассу. — Я ведь бил их не для того, чтобы жалеть. Я бил их под каким-то настроением, в порыве эмоций, даже пьяный иногда. У каждой тату есть какая-то своя история. И жалеть о ней — это то же самое, что предать ее историю, прошлое. Жалеть о прошлом всегда хуево. Ты, который есть сейчас, в настоящем — это не ты, который был час или год назад. Было и было. Было и прошло. Арсений вздыхает, опуская взгляд в пол. Мысли уносит куда-то в рефлексийное царство, где с одной стороны пляшут розовые кони, с другой — булькает болото смерти и высохла вся трава. Антон давит на переносицу, чтобы оттуда выбраться. Арсений, кажется, тоже о чем-то задумался. Он покусывает нижнюю губу, смотрит не на Антона, а куда-то в его руки, однако взгляд на них не фиксируется. До зуда хочется спросить, о чем тот думает, но лезть в чужие мысли — это некультурно. — До концерта три часа с копейками. Тебе надо переодеться, домой сбегать? — спрашивает Шаст, переводя взгляд на часы. — По-хорошему бы да, — отвечает он запоздало. — Спасибо, кстати, что отмазал от работы. Отпроситься напрямую у начальства — это сильно конечно. — Считай, это одна из моих хороших связей. Хотя убежала она явно в нехорошем настроении, — Антон коротко смеется. — Умеешь ты вовремя появляться. — Да уж. Даже не буду спрашивать, что произошло, — Арсений опускает руки с кассы и делает шаг назад. — Тогда я помчу. Сейчас час-пик, пока туда-сюда смотаюсь, вечность пройдет. — Давай, конфетка, — улыбается Антон, наблюдая за тем, как чужое лицо изменяется в сплошной знак вопроса. — Все, пока-пока! Арсений снова кидает такой породнившийся взгляд «ты чо ебанутый?», а потом уходит из магазина, махнув рукой на прощание. Антон подпирает щеку рукой и вздыхает — ну какой же милашка.

***

Кажется, удача сегодня преследует Антона по пятам, потому что Эд соглашается отдать ему свой байк на вечер, чтобы как в Голливудской киношке красиво домчать Арсения до павильона. К счастью, опыт вождения у Антона есть — он гордый владелец собственных прав и когда-то даже имел свой байк, но его пришлось продать по определенным причинам. Это небольшой, но гарант того, что его пассажир будет если не в полной, то хотя бы в относительной безопасности, к тому же Антон не любит сильно разгоняться — комфорт поездки буквально обеспечен. Когда он пишет Арсению, что подъедет к нему за час и довезет их сам, тот отвечает одними лишь знаками вопроса, но Антон решает оставить интригу и просто уточняет улицу и подъезд — оказывается, Арсений живет еще дальше, но это совершенно не проблема. Антон честно заплатит и за бензин, не будет ворчать как Эд и даже успокоит Арса, если он боится скорости. Точнее, просто уверенно скажет ему «не ссы в трусы, а то пися не будет расти», но это тоже какая-никакая поддержка. Арсений оказывается удивительной зассыхой, хотя искренне старается не показывать это на лице. Сначала он ходит вокруг да около, задает вопросы, долго ли Антон водит, откуда у него байк и все такое, а когда сдается и садится сзади, прилепляется к чужой спине, словно пельмешка в морозилке к другой пельмешке, успевая выдать тихое «твою мать» еще до того, как они начинают выезжать из дворов. На дороге он так и вовсе чуть ли не ломает чужие ребра своей хваткой и давит на незаживший эскиз, но Антон мужественно терпит — во время езды лучше не отвлекаться. В конечном счете, после поездки Арсений начинает безостановочно возмущаться о том, что больше никогда не поедет с Антоном, но Шаст насильно прижимает его за плечи к себе, и он постепенно успокаивается, хотя все то время, что они стоят в очереди, пытается ворчать о том, что лучше бы они доехали на такси. Со стороны они, наверняка, выглядели забавно. Арсений, конечно, не мог учесть, что они будут добираться на байке, и разоделся во все светлое и явно не предназначенное для экстремальной езды — на нем большая белая рубашка и вязаная жилетка, классические штаны и забавные розовые носки, почти не выглядывающие из-за длинных брюк. Они совершенно не вписываются в образ, но Антону нравится. Это как маленький секрет, типа тату. Шаст же, по классике, оделся во все черное, как сама смерть, чтобы, очевидно, сливаться с ночью, а еще контрастировать на фоне Арсения — они как инь и янь современного общества или шахматные фигуры, на худой конец. Девушка, проверяющая билеты, посмотрела на них, словно перед ней не иначе как Дита фон Тиз и Мэрилин Мэнсон, но Антону так ощущать себя не впервой. Они занимают места в первом ряду под предводительством Шастуна, успевшего обматерить весь павильон за непонятное расположение кресел. К счастью, в какой-то момент Арсений плюхнулся на первое попавшееся место и угадал (а возможно кто-то просто немного умнее и внимательней). — Как хорошо-о, — тянет Антон, вытягивая длиннющие ноги перед собой, едва ли не касаясь сцены носками. — На задних рядах я бы так не расселся. — Ты прямо как дома. Постыдись, здесь же люди ходят, — Арсений кивает на снующих туда-сюда кучки людей, выискивающиеся места с таким же усердием как и Антон — только матерятся меньше. — Сейчас кто-нибудь не увидит и споткнется. — Да похуй, если честно, — пожимает плечами Антон, наблюдая, как Арсений закатывает глаза, а потом тянется за телефоном и открывает камеру. — О, репортаж с места событий? — Ага, сейчас буду фоткать улики, — он направляет камеру на пустую сцену, по которой медленно тянется дым и горит экран с большой надписью «StandUp». Антон изо всех сил держится, чтобы не крикнуть вывеске ему не указывать — ему хочется посидеть, вообще-то. Корреспондент Арсений Попов делает фотку пустой сцены и прячет телефон, а Антон закрывает глаза и складывает руки на животе. Зал еще наполовину пуст, — или наполовину полон, он же за позитив, — а до начала еще добрые двадцать минут, за которые на сцене успеют появиться только кто-нибудь из организаторов. Их обязательно спутают со стендапером и начнут хлопать, а потом засмеются, все по классике. Тогда Антон, возможно, и соизволит открыть глаза. Но, нарушая все ожидания, главной причиной, заставляющей Шаста прийти в себя, все-таки становится Арсений, на которого он случайно бросает взгляд из-за едва приоткрытого века. На него падает легкий желтовато-красный свет со сцены, а взгляд такой счастливый, будто Антон воскресил Цоя и привел Арса не иначе как на его концерт, на котором собралось полстраны. Он не улыбается, но по глазам, сверкающим в полумраке, он понимает, что немного, но скрасил его существование этим маленьким путешествием. У Арсения до безумства красивый профиль. Хотелось бы сказать, что он не модель, но в нем есть изюминки, которые делают его лучше любой Голливудской звезды, но он действительно выглядит как модель, сбежавшая с обложки Форбс, и свои изюминки у него лучше любой накрашенной морды с тех же журналов. Это длинные реснички, образующие маленькие стрелки в уголках глаз, едва заметная ямочка на щеке с родинками, создающими квадрат, если их соединить, нос с горбинкой, приплюснутый и вздернутый немного вверх, словно вылепленный из скульптурной глины и светлые голубые глаза, как небо на море в ясную погоду. Арсений однозначно красивый. Очаровательный настолько, что будь Антон художником, то все его картины были бы списаны только с него. Арсений и персики, Арсений на шаре, Арсений в сосновом бору. Последнее звучит не так привлекательно, но Шаст уверен, оказавшись бы он в лесу, то лес бы моментально стал волшебным. Потому что в нем появился не иначе как колдун, очаровывающий что-то под наколкой в груди. Антон открыто залипает и даже не замечает, что зациклился настолько, что даже подтянул ноги и повернул голову ровно на девяносто градусов к нему. — Ты чего завис? — вдруг спрашивает Арсений, поворачивая голову к нему. Он не делает взгляд «ты совсем?», как обычно, не смотрит так, будто перед ним человек с заторможенным развитием, а глядит на него искренне. Настолько, что хочется прищуриться, чтобы он не светил настолько ярко. — Думаю, что ты красивый, — прямо отвечает Антон, не набравшись ни сил, ни желания отбиваться от вопроса. — Ты знал, что ты красивый? Арсений складывает брови домиком и неуверенно улыбается. Стой бы Антон на ногах, то вмиг свалился бы на пол без сознания, точно в него этой улыбкой выстрелили из корабельной пушки. Хотя карму уже давно пробило — Антон давно ощущает, что начинает стремительно тонуть. Арсений ледник его Титаника. — Спасибо, — отвечает он и отворачивается обратно. В голосе явно сквозит легкое смущение, хотя в полумраке особо и не разглядишь. Выступление начинается ровно по назначенному времени, и Арсений много снимает — съемка не запрещена. Записывает на камеру и выход комика под аплодисментный град, и большую часть шуток, а еще много улыбается и смеется — хотя на классических шутках про детей, ставших локальным баяном еще в 2019, слегка хмурит брови и улыбается с недоумением. Антону, который хохочет с них как последняя свинья, становится даже неловко. В какой-то момент Арсений начинает снимать не сцену, а их. Глупо таращась на себя на экране чужого телефона, Антон наконец понимает, что пиздец как взволнован. Если до встречи он был настроен расслабленно, как и всегда, готовым флиртовать все два часа концерта, то потом в голову роем забились мысли — а не разонравится ли он Арсению? Они, получается, сейчас знакомятся ближе, узнают друг друга лучше, понимают, какой юмор им нравится больше, в конце концов. А вдруг узнав, какой Антон на самом деле, Попов посчитает его чудиком? Жабой, случайно поймавшей стрелу царевича на болоте? Он ожидал какую-нибудь дворянку, а получил неугомонное нечто, истерично ржущее с шуток про непристойности. Такая себе удача. У Антона, признаться, такого ощущения никогда не было. Поэтому, когда камера телефона захватывает их обоих, а Арсений корчит лицо восторженного шока, Антон от переживания тупо утыкается лбом ему в плечо и сидит так, пока он не отключает видео, убирая телефон на колени. Арсений на это, правда, никак не реагирует и через некоторое время вновь продолжает снимать рыжего комика, который в процессе стендапа бросает пару взглядов в их сторону. Разговаривать, если честно, хочется ровно столько же, сколько и не хочется. На первых рядах слышно плохо, к тому же Антон все-таки вовлечен в происходящее на сцене, но мысли об Арсении продолжают маячить где-то на фоне сознания.