The Greatest Love

The greatest love seems indifferent Lao Tsu --- В коридоре возле кабинета Корна Чан замечает неловко застывшего Арма. Тот порывисто одергивает пиджак и осторожно подносит ухо к двери. — Арм, — окликает Чан. Арм подскакивает, словно его ударило током. — Пи Чан! — севшим голосом скрипит он. — Я... — У тебя какое-то поручение? — спрашивает Чан, хотя знает, что нет. Чан видит Арма насквозь: на лице и в нервных движениях рук читается чувство вины. — Я... просто... Кхун Ким приехал... На долю секунды мозг Чана становится совершенно пустым. Пустым, как поверхность Марса, где только красный песок и прифотошопленные следы американских астронавтов. Чану достаточно короткого мига, чтобы взять себя в руки и вернуться к реальности. Арм ничего не замечает. Никто бы не заметил. Пожалуй, Ким бы заметил. Арм мнется на месте, высматривая что-то в трещинах половых плит. Он все еще находится между стадиями отрицания и торга по поводу текущей ситуации, в которой его застукали за подслушиванием хозяйских разговоров. Проклятье, этот дом полон любопытных, несмышленых щенят. Чан разберется с этим щенком в другой раз. — Ты разве не должен готовить переговорную для утренней встречи? — хмуро говорит он. Арм открывает рот и хлопает глазами. Чан ждет, пока щенячий мозг переварит информацию. — Да, Пи Чан, — наконец, выдает отвисший Арм.exe. — Уже иду, Пи Чан. Он подрывается и, запинаясь, исчезает в глубине коридора. В противоположном направлении от того, где находится переговорная. Чан переводит взгляд на кабинет Корна. Он может понять любопытство Арма: Кима не было дома больше трех месяцев. Появление младшего сына семейства — каждый раз горячо обсуждаемый топик. Проверив коридор на наличие других заблудших щенят, Чан идет в спортзал. Его смена в любом случае закончилась, к Корну он шел только потому, что тот обронил в обед, что после окончания рабочего дня не прочь разыграть партию шахмат. По-видимому, планы поменялись. Помещение спортзала окутывает привычным запахом пота и талька. В раздевалке он сталкивается с закончившим тренировку Бигом. Тот приветствует Чана и скрывается в душевой. Тренажерная комната пуста, в полном распоряжении Чана. Хорошо. Чан не в настроении социализироваться. Он пропускает кардио: сейчас в голове застряли беспокойные мысли, нужно что-то поактивнее велодорожки. Он делает растяжку, затем 50 берпи, 30 подходов на Т-гриф и, наконец, подъем веса со штангой. Когда после очередного подхода Чан кладет штангу на держатель, в настенном зеркале отражается еще один человек. — Кхун Ким, — не оборачиваясь, говорит Чан. — Ты нашел меня. Отражение Кима тянет кверху левый угол рта. — Ты не прятался, Чан. Кожа на ладонях пахнет железом. Чан вытирает руки о треники. Вдох-выдох. Он оборачивается к младшему хозяйскому сыну и кланяется. — Давно ты здесь стоишь, Кхун Ким? — вежливо спрашивает он. — Какое-то время, — безразлично пожимает плечами Ким. — Нужно было дать мне знать. — Я не тороплюсь. — Я приму душ. — Не нужно. Чан разглядывает лицо Кима, пытаясь понять, о чем тот думает. Как обычно, безрезультатно. — Тогда... — Чан кивает в сторону двери. — Пойдем? — Конечно, — Ким улыбается своей резиновой улыбкой. --- Чан не ждал гостей, но в его комнате всегда порядок. Чан любит, когда все на своем месте: вещи, оружие, сердце. — Корн сказал, в следующем месяце ты будешь на задании в Мьянме, — Ким сидит на краю массивного стола из секвойи и потягивает холодный зеленый чай. Его голос звучит так, словно обсуждаемая тема ему не интересна, однако Чан давно вычислил, что Ким не заводит пустых разговоров. Если он поднял тему, значит это что-то важное. — Да, Кхун Ким, — говорит Чан. Он не знает, сколько известно Киму, и не рискует распускать язык. Ким какое-то время молчит, фиксируя взглядом стакан с чаем. На его лице одно из тех отрешенных выражений, которые заставляют Чана гадать, как далеко отсюда сейчас мысли этого парня, задачи какой сложности тот решает в своей голове. — Я трэчил их активность, — отмерев, наконец, говорит Ким. — Они закупают большие партии оружия через новые каналы, о которых вы не знаете. Проворачивают сделки через иранцев, — Ким делает паузу, проводит пальцем по кромке стакана. — Это плохое оружие, Чан. Пули с тефлоновым покрытием. Пули с тефлоновым покрытием. Это означает, что их бронежилеты будут бесполезны. Чан кивает. — Спасибо за информацию, Кхун Ким. — М-м, — отзывается Ким и делает глоток чая. — Не стоит посвящать Корна в подробности. Ему не нужно знать, что я в это впутался. Просто прими меры. — Я понял, Кхун Ким, — говорит Чан. Ким снова проводит пальцем по кромке стакана и вдруг поднимает взгляд на Чана и улыбается широко, по-мальчишески. Чан понимает, что с разговорами о делах покончено. Он отставляет в сторону опустевшую бутылку воды и пересекает комнату, останавливаясь напротив Кима, близко, но не касаясь. — Мы давно не виделись, Чан, — Ким продолжает улыбаться, но его голос ровный, холодный, чуть ироничный. Благодаря этим ноткам иронии Чан знает, что Ким флиртует. У Кима странный флирт, но Ким вообще редко делает что-то как «простые смертные». Его слова и жесты более приглушенные, уравновешенные, просчитанные. Чан не умеет флиртовать. Чан умеет отдавать приказы и подчиняться приказам. С Кимом это второе. Ким отставляет чай в сторону, протягивает руку к лицу Чана, отслеживает указательным пальцем его бровь. — Как ты? Все в порядке? — Ким спрашивает это вот так запросто, будто они старые приятели. Что ж, они знают друг друга больше десяти лет и занимаются сексом около семи, так что могли бы сойти за старых приятелей. Если забыть на минуту, что один из них сын хозяина дома, а другой — наемник. — Да, Кхун Ким, — отвечает Чан. — А ты? Ким кивает, но Чан улавливает что-то. Ким устал. Он всегда становится слишком тихим, когда взваливает на себя больше, чем может унести. Чан подается вперед и ждет, пока Ким не расставит ноги чуть шире, чтобы позволить Чану подойти вплотную и обнять его за талию. Ким дышит ему в шею. Чан гладит его по голове. — С тобой так тихо, — отрешенно говорит Ким. Он запускает руку под майку Чана, мозолистые от игры на гитаре пальцы отслеживают кубики пресса, затем перемещаются к груди, к сердцу. Чан отстраняется и помогает ему стянуть с себя майку. Они делают это 7 лет, с тех пор, как Киму исполнилось 17. Тактильно они знают друг друга очень хорошо: каждый изгиб тела, каждое чувствительное место. Чан прижимается губами к острой линии подбородка Кима, и по телу парня проходит едва заметная дрожь. — Сколько? — спрашивает Чан. Ким запускает руку в волосы на затылке Чана, сжимает и притягивает его лицо к себе. — Час, — говорит он в губы Чана и целует. Чан машинально приоткрывает рот, впуская его. Язык Кима проходится по его зубам, ныряет глубже и оглаживает язык. Если до этого член Чана выказывал скромный интерес, то теперь он некомфортно уперся в ткань брюк. Чан аккуратно придерживает ладонью щеку Кима и посасывает кончик его языка, заново распробывает его, заново узнает его вкус. Всего час. Пальцы Чана чересчур сильно сжимаются на скуле Кима и он усилием воли заставляет себя расслабить хватку. Ким прерывает поцелуй, напоследок лизнув нижнюю губу Чана, берет его за руку и ведет к кровати. — Гм, да, я не скучал по этому спартанскому белью, — задумчиво зависнув над кроватью, бормочет он. Это заставляет Чана улыбнуться. Это что-то вроде их рутины: каждый раз у Кима случается когнитивный диссонанс при виде солдафонского комплекта белья на кровати Чана. Чан притягивает их сцепленные руки и целует костяшки пальцев Кима. — Делаешь вид, что тебе жаль? — иронично выгибает бровь Ким, разворачиваясь всем телом к Чану. — Ты ведь специально это делаешь. Ты никогда не заменишь это отвратное белье. — Ты знаешь, что заменю, — пожимает плечами Чан. — Тебе нужно только сказать, Кхун Ким. Ким улыбается, и это почти нежно, почти по-человечески. — Это будет читерством, — он качает головой и снова притягивает Чана для поцелуя. Он задает медленный темп, и Чан следует за движениями его языка, словно загипнотизированная змея, танцующая под звуки дудочки. Ким выпутывается из рубашки, и, не разрывая поцелуй, Чан придерживает его за бедра и помогает с брюками. Ким опускается на кровать, утаскивая Чана за собой, и тот устраивает его повыше и подкладывает под его голову подушку. Забравшись сверху, Чан убирает упавшие на лоб Кима волосы, склоняется и целует его в лоб, щеки, губы. Через ткань брюк он трется об обнаженное бедро Кима, Ким присгибает ногу, давая ему больше маневра. Чан ведет рукой по рельефной груди Кима, спускается вниз и обхватывает его эрекцию. Они снова соединяются в медленном поцелуе, Чан водит рукой по члену Кима, Ким раздвигает ноги шире и лениво вычерчивает что-то на спине Чана. — У тебя замечательные руки, — тянет он, когда Чан оставляет его губы и принимается за линию подбородка и шею. — Продолжай. — М-м, — соглашается Чан. Он обводит большим пальцем головку, спускается вниз и чуть сжимает у основания, затем снова вверх и вниз. Ким издает сдавленный стон, его рука на спине Чана замирает, пальцы вцепляются в плечо. Чан чувствует, как напрягается его пресс. Он ускоряет темп и выцеловывает шею Кима, царапая его двухдневной щетиной. — Блядь, — шипит Ким и кончает. Чан держит его сквозь оргазм, затем целует в плечо и отстраняется, чтобы найти в тумбочке салфетки. Оттуда же он берет смазку. Ким сгибает ногу в колене, давая ему доступ. Чан выдавливает на ладонь несколько капель, размазывает и находит отверстие, проникая сразу двумя пальцами. Ким прикрывает глаза. Он лежит, вытянувшись на кровати Чана, на этих дурацких грубых простынях, и кажется таким домашним, ручным. Чан знает, что это иллюзия. Ким — дикий, необузданный, отчаянный. Сегодня он подпускает Чана к себе, но только потому, что знает: Чан для него не угроза. Ким куда опаснее Чана. — Все ок, этого достаточно, — Ким отводит его руку и переворачивается на живот. Это одна из причуд утонченного, рафинированного со всех сторон Кима: он любит, когда его берут сзади. В самом начале этих странных отношений у него ушло некоторое время, чтобы понять свои вкусы, и после этого он был довольно безапелляционен в том, чего хочет. Чан медлит, проводит рукой по ягодицам Кима. — Ты можешь, Чан, все в порядке, — оборачиваясь, говорит Ким. Чан кивает. Ким усмехается: — Иди сюда. Чан стаскивает с себя штаны и склоняется к Киму, ловя губами его нижнюю губу, выдыхая ему в рот, проникая языком так глубоко, насколько может достать. Одной рукой он упирается в матрас, другой размазывает по члену остатки смазки и медленно входит в Кима. Ким шипит ему в рот. — Кхун Ким. — В порядке, продолжай. Чан целует Кима в плечо. Что-то есть в плечах Кима, что неизменно притягивает взгляд Чана. Они мускулистые, рельефные, но в то же время изящные, аристократичные. Чан, пожалуй, любит плечи Кима больше всего. И еще лодыжки: мальчишеские, выглядящие такими уязвимыми. Чан входит до упора и дожидается, пока дыхание Кима не выровняется. Он тянет бедра Кима на себя, устанавливает его в удобную позицию, затем подается назад и снова входит. Ким немного тесный, но Ким всегда тесный. Чан не знает, есть ли у того другие любовники и какого пола, это не его дело, но он почти уверен, что Ким не часто позволяет кому-то секс с проникновением. — Ок? — М-м, — кивает Ким. — Хорошо, Чан. Это очень хорошо. Чан проводит рукой по спине Кима, снова берется за бедра и начинает двигаться. Ким красивый. Плавные изгибы бедер, гибкая талия, хаотичные пряди волос на затылке, приглушенные выдохи сквозь приоткрытые губы. С каждым толчком новый выдох: короткий, острый, горячий. И Чан здесь, чтобы видеть это. Чан здесь, с Кимом, и это до сих пор кажется странным. Даже спустя 7 лет. Чан, пожалуй, никогда не привыкнет. Может быть, Ким из тех людей, к которым нельзя привыкнуть? Непонятный, слишком свободный, своевольный, опасный. Он как цунами, которое возникает в жизни Чана на короткий промежуток времени, а затем пропадает до следующего раза. Чан чувствует растущее возбуждение, чувствует, что близок. Но он не готов отпустить это, ему нужно еще немного времени. Он выходит из Кима, перехватывает того поперек груди, помогает подняться на колени. Ким понимает, чего от него хотят, смещается ближе к изголовью кровати и хватается за деревянную спинку. — Ты ее починил? — Да, Кхун Ким. — Сам? — Да, Кхун Ким. Ким издает короткий смешок. — Что пошло не так с моей жизнью? Почему меня возбуждает мысль, что ты чинишь кровать собственными руками? Чан подается вперед и целует Кима в основание шеи, скребет щетиной вдоль позвоночника, между лопаток. — Ты можешь сломать ее снова, Кхун Ким, — говорит он, губами касаясь нежной кожи спины. — Я починю. Чан входит снова, глубже в этот раз, потому что позволяет угол. Он набирает темп, и Ким вскидывает голову и шепчет: — Ш-ш-ш, медленнее. Чан замедляется, делает толчки более длинными, растягивает каждое движение. — Блядь, — снова шепчет Ким. — Всегда такой послушный, Чан. Такой хороший. Чан больше не может. Он снова подцепляет Кима поперек груди, тянет на себя, заставляя подняться на колени. Другой рукой он упирается в стену для равновесия. Сейчас, когда спина Кима полностью прижата к груди Чана, когда их тела соединены так плотно и контакта кожи так много, особенно заметна разница между мощным телом Чана и стройной фигурой Кима. Чан зарывается носом в волосы над правым ухом Кима, делает несколько финальных толчков и кончает. Он тяжело садится назад и тащит за собой Кима, усаживает себе на колени. Дыхание хаотичное, на лбу выступает пот. Ким успокаивающе гладит его по бедру. Чан накрывает рукой его член: Ким возбужден, он тоже почти на грани. Чан дрочит ему, целует ухо и висок, и дышит с ним в одном ритме, часто-часто. Вдох-выдох. Ким кончает, сжимается вокруг члена Чана, дожимая из него остатки оргазма. Они сидят какое-то время, дают себе отдышаться. Чан вытирает руку о простыню. Ким смеется, глядя на развороченную кровать, забрызганную его же спермой: — Мы молодцы. Хорошая работа. — Я принесу полотенце, Кхун Ким. — Э, нет, — весело отзывается Ким. — Лучше оставайся тут и продолжай звать меня «Кхуном» пока твой член в моей заднице. Чан усмехается и снова целует Кима в висок. — Да, Кхун Ким. --- У них хватает времени еще на один раунд, затем Ким уходит, оставляя Чана разбираться с клубком простыней на постели и клубком мыслей в голове. Чан открывает окно и зажигает сигарету. Он затягивается, всматриваясь в чернеющие во тьме кроны деревьев, и это почти как медитация. Еще затяжка: вдохнуть яд, выдохнуть беспокойные мысли. К концу второй сигареты голова пустеет. Чан стряхивает остатки пепла в жестяную банку, протирает подоконник, затем моет оставленный Кимом стакан, заново наполняет свою бутылку водой и ставит ее в холодильник. Перестелив постель и уложив грязное белье в корзину для стирки, Чан осматривает комнату. Кажется, теперь все в порядке. Чан любит, когда все на своем месте: вещи, оружие, сердце.