Миллион Тейватов

      Голос Нёвилетта с самого утра какой-то взволнованно-усталый. Голос Гидро Дракона пронизан смирением с тонкой ноткой горечи. Он принял свою новую роль, взвалил на себя огромную ношу, но отнюдь ей не рад.       — Путешественница, — произносит он, поднимая глаза от бумаг, и даже натягивает на лицо подобие улыбки, — я приношу свои извинения, что вызвал тебя сюда в такую рань, но…       — Но дело срочное, — понятливо кивает Люмин, пока Паймон отвлекается на принесенные мелюзиной конфеты, — чем я могу быть полезна?       Нёвилетт чуть хмурится, словно бы обдумывая слова, и, наконец, произносит:       — Я беспокоюсь о госпоже Фурине. Как ты знаешь, она переехала…       — И ты хочешь, чтобы мы ее проведали? — выдвигает предположение Паймон, поспешно глотая третью конфету.       — Нет, — произносит Нёвилетт и словно бы сам удивляется своим словам, — я хочу, чтобы вы объяснили мне, почему я о ней беспокоюсь.       Паймон переглядывается с Путешественницей, после чего, виновато опустив глаза и соединив указательные пальцы, начинает что-то неловко мычать. Люмин на это только вздыхает и, глядя на Нёвилетта с безграничным сочувствием, — в конце концов, кто лучше поймет бессмертное существо, как не другой бессмертный, — принимается объяснять.

***

      Когда леди Фурина, стоящая посреди его кабинета, топает ногой и возмущается так, что ее слышно даже в вестибюле, Нёвилетт только негромко вздыхает и качает головой. Он работает с ней, под ее началом, уже не первую сотню лет, и знает — она гораздо умнее той капризной дивы, в роли которой предстает перед жителями Фонтейна. Какой бы спектакль она ни разыгрывала, она была той, кто разыскал Гидро Дракона в месте, скрытом от глаз богов и людей. Она сумела подобрать слова, что убедили безразличного бессмертного влиться в мирскую суету в роли юдекса, вершителя человеческих судеб.       Разве можно было себе представить, что это существо, излучающее божественность, в самом деле закатывало истерику из-за пуделя по кличке Фурина? «Божественная причуда», говорят люди, «она ведь Архонт, она имеет на это полное право».       Она имеет право быть вздорной, мелочной, а порой и невыносимой, она может сваливать всю работу на Нёвилетта и пить чай с горожанами, она может не понимать, как работает ее собственное творение, и уж конечно может и будет требовать как можно более драматичных заседаний суда.       Иногда — на самом деле, в какой-то момент «иногда» превращается в каждый день, — она не может сдержать слез. И Нёвилетт, в перезвоне водяных струй фонтана Люсин слышащий ее плач, тоже не может оставаться безучастным.       — Седэна, — как-то невзначай говорит он своей помощнице, — леди Фурине очень нравятся сладости. Если у тебя будет минутка — занеси ей, пожалуйста, пару кусочков торта, которым так славится Дебор Отель.       Капризное божество, гроза Фонтейна, уплетает десерт за обе щеки, и Нёвилетт сам не понимает, почему его так это радует. Он не может облегчить груз на ее плечах, не может прекратить ее спектакль — даже не может признаться, что знает об ее одиночестве: леди Фурина делает вид, будто никакой он не Гидро Дракон, и он ей в этом подыгрывает, не задавая лишних вопросов.       По мере того, как у людей появляется все больше вопросов о пророчестве, у Нёвилетта возникает все больше вопросов о самой Фурине. Что она на самом деле любит, о чем думает, и почему, несмотря ни на что, продолжает одной ей понятный спектакль?       Он задает ей часть из этих вопросов, но ответов, конечно, не получает.       — Ты вовсе не так глупа, как притворяешься, — произносит он то ли с укором, то ли с обидой, но леди Фурине его наблюдательность почему-то совсем не нравится. Нёвилетту, перерождению древнего Гидро Дракона, несколько сотен лет, но души Архонтов, как и души людей для него — потемки. Еще большие потемки — его собственная душа, которой отчего-то неспокойно при виде хрупкой девичьей фигуры посреди сцены оперы «Эпиклез». Посреди суда над этой фигурой…       На смертном приговоре его голос срывается. Она простой человек, так в чем же она виновна?!       Как и положено в классической пьесе, из-за кулис появляется настоящий герой — Фокалорс. Зеркальное отражение Фурины, она не просто излучает божественность, она — настоящая квинтессенция нечеловеческого и неземного. С легкой, немного отстраненной улыбкой она показывает Нёвилетту путь, которым прошла — путь, который открыла для богини Фурина, беспомощное воплощение человечности, что пять столетий водило за нос весь Тейват.       Нёвилетт знает, что он был обманут. Знает, что обманутым людям положено злиться — но совсем не чувствует в себе этого. Вместо злости он ощущает безграничную печаль и скорбь из-за Фокалорс, которую, едва встретив, провожает в последний путь.       Перед другой обманщицей, Фуриной, он и вовсе ощущает вину. Если бы он только сказал ей, что знает о том, как она одинока, если бы попытался разделить с ней это бремя — может, все смогло бы кончиться иначе?       Ему хочется в это верить. Ему хочется ее об этом спросить — он спросил бы Фокалорс, но та уже завершает последнее па и ждет, когда на ее голову обрушится гильотина.       Фокалорс обращается водяной пылью, мириадом молекул, тысячей пузырей, и эта вода становится частью Гидро Дракона. Она оседает на коже, проникает в легкие, впитывается в волосы и одеяние юдекса. Фокалорс возвращает ему его силу, и вместе с силой навеки отдает и частичку себя.       Фокалорс любила Фурину — наверное, поэтому у Нёвилетта так болит сердце, стоит только о ней подумать. Вода — это память. Память о силе, память о чувствах, память о людях и о богах.       Если бы только можно было так запросто отделить от себя эту любовь Фокалорс, как он отделил от Всепожирающего Нарвала воды Первозданного моря…

***

      Люмин слушает Нёвилетта и улыбается одними губами — глаза ее при этом донельзя печальны. Отделить от себя любовь — какая милая, почти наивная мечта. Весьма понятная для того, кто совсем недавно поселился рядом с людьми… но вне зависимости от обстоятельств совершенно неосуществимая.       — Объясни же мне, Путешественница, — произносит Нёвилетт, глядя в окно, за которым снова накрапывает мелкий дождь, грозящий в любую секунду перейти в ливень, — почему я о ней беспокоюсь?       — Потому что Фурину любила не только Фокалорс.       Гидро Дракон хмурится, анализируя ее слова. Люмин прямо-таки видит, как в его голове вертятся шестеренки, один за другим отметая варианты — жители Фонтейна, мелюзины, случайные приезжие…       — И кто же помимо Фокалорс любил Фурину по-настоящему?       Во взгляде Люмин возникает намек на улыбку:       — А это, Нёвилетт, тебе предстоит выяснить самому.