unholy

Пальцы скользят по полированной глади рояля. Печальный взгляд карих глаз обводит шикарно обставленную гостиную, пытаясь зацепиться, ухватиться хоть за что-то, что может быть дорого сердцу. Тяжёлый вздох режет пространство, что так пронизано одиночеством. В комнате всё имеет высокую стоимость, напоминает музей с антикварным экспонатом, но ни одна из этих вещей не дорога душе Чонгука. Его взор фокусируется на резной фоторамке, которая стоит на комоде из дикого дуба. И уголки губ тянутся вверх, создавая лёгкое подобие улыбки. Шаг. Расправив плечи, Чонгук плавной поступью направляется к намеченной цели, пока в голове роем мельтешат воспоминания: обрывки сцен из будничных дней супружеской жизни. Из груди вырывается смешок: Чонгук замужем недолгих четыре года, а ощущение, что всю жизнь. Он уже и не помнит себя без альфы. На плечи грузом давит вселенская усталость. Нужно тратить много сил, чтобы пускать пыль в глаза окружающим, изображая внешнее благополучие. Рука накрывает свадебную фотографию, чтобы опустить лицевой стороной к поверхности, дабы не мозолила глаза своей беспечностью. Но кисть дрогает. Чонгук брезгливо подносит пальцы к лицу и, заметив на них тонкий слой пыли, морщится. Чему удивляться, когда он самолично разогнал всю прислугу из дома? Посторонние не позволяют спокойно слоняться одинокой тенью среди напыщенного декора и предаваться приступам меланхолии. Тупая боль пронзает грудь в районе сердца. Кому понравится быть преданным? Взмах руки опрокидывает снимок в ящик и захлопывает его. Пошло оно! Пошли они все со своим тупым бутафорским счастьем, которое было обещано в священных свадебных клятвах! Сукин сын! Удивительно, как Чонгуку ещё хватило сил не разгромить всё вокруг, не разорвать все накрахмаленные рубашки и дорогущие костюмы, не разбить вдребезги антикварные вазы и сервиз. Мутит. Обида и отвращение горькой желчью, подкатывая горлу, всё никак не покинет истерзанное тревогой тело — не отпустит из стальных тисков, чтобы дать хоть каплю облегчения. Чонгук гоняет в голове первые звоночки — признаки неверности супруга, которые на деле оказались тревожными сигналами: цветочный шлейф от волос, периодическая отстранённость, задержки на работе под абсурдными предлогами. Пальцы сжимаются в кулак — взмах — удар по комоду. — Ублюдок! Алые трещины полосуют белки глаз. Те жжёт от бессонницы. Чонгук устал. Устал испытывать душевную боль. Кости ломит, как и суставы; как и голову. Мышцы ноют так, что простреливает в плечах. Уложенные когда-то в аккуратную укладку локоны торчат в разные стороны. Покрасневшие от плача крылья носа дрожат. Лицо, осунувшись, отливает маслянистой бледностью.        Чонгук жалеет. Чертовски жалеет, что не смог, позабыв о гордости, вцепиться в лицо предателя и разодрать в клочья. Кипящий под кожей гнев теперь некуда выплеснуть. Обида и унижение топят, охватывая тело дрожью до самых костей. Муж Чонгука, впервые не вернувшись ночью домой, бесследно исчез. Испарился. Пропал без вести. Звонить ему — бестолковая затея. Чонгук уже всё перепробовал. В голове не укладывается, как тот, кому доверяешь всецело, может отключить телефон и закинуть тебя, как чёртову свадебную фотографию, в дальний ящик комода. Нужно успокоиться. Успокоиться и выдохнуть. Взять под контроль эмоции. Легко же? Как всегда. На деле всё может оказаться не столь ужасным, как представляется. Вернувшись вчера вечером домой, взвинченный Чонгук пытался забыть всё то, что увидел в одном из элитных стрип-клубов Сеула. Но четыре стены, мебель и антиквариат не согласились быть ему союзниками в этом нелёгком деле. Отвлечься не получилось. А перед глазами, как наяву, всё ещё мелькают образы подтянутых омежьих тел, выгибающихся на шестах в откровенных позах; и альф, жадно пожирающих их сальными взглядами. Но ярче всего запомнилось то, что Чонгук мечтает стереть навсегда из памяти: запрокинутое в предоргазменном экстазе лицо любимого, пока его колени — член, скрытый жесткой тканью брюк — объезжал омега, покачиваясь в поступательных движениях в такт своим сверкающим серёжкам в ушах. Малиновые волосы, жирный слой мерцающего блеска и приторная улыбка на чрезмерно полных губах — кошмар, который Чонгуку ещё не скоро удастся забыть. Маленький, хрупкий, пластичный юнец, чувствуя своё превосходство, уверенно держался за плечо Донука и с наслаждением впитывал эмоции с его лица. Чонгук нового ничего не узнал. Ему хотелось увидеть собственными глазами то, о чём не раз намекали знакомые: Донук не единожды был замечен в том заведении. Увидел. Тяжело вздохнув, Чонгук трёт воспалённые веки. Как же всё достало. Нужно что-то делать. Он уже отсиделся ночь каменным изваянием, набегался по дому вдоль и поперёк тревожной ланью, прошёл все известные стадии принятия, как думает он — что, конечно же, не так. И в этот момент он понимает, что кончился. С него хватит! Взмах — с комода летят свечи и статуэтки. Падает ваза, но не бьётся. Чонгук проносится через комнату, хватает массивное напольное зеркало. Разбивает вдребезги. Рама мнёт паркет. На пол летят декоративные подушки и плед. Пальцы зарываются в волосы, сжимают и тянут. Тянут. Тянут. Хочется исчезнуть! Провалиться сквозь землю. Боль в голове нарастает. Глаза застилает влага. Наполняет кровь. В ушах поднимается шум, и Чонгук хочет заорать, но по-привычке молчит, глотая обиду, боль и слёзы. В груди пожар. Тело бьёт озноб. Кажется, что внутренности вот-вот разорвёт на части. Никогда Чонгук не был столь злым. Пламя сжигает здравый рассудок. Все попытки выровнять дыхание и не впасть в истерику провалены. Вспышка гнева простреливает лоб, пронзает сердце и раскатом проходится по телу. Грудь раздирает вопль. Донук чёртова шлюха! Низменное существо, в котором нет ничего святого! Запрокинув голову, Чонгук захлёбывается смехом, пока горячие слёзы омывают лицо. Влажный взор мажет по гостиной, но перед глазами совершенно иное — флешбэками проносятся различные картинки из совместного прошлого: вот Донук обнимает его со спины и шепчет нежности перед сном; вот он целует его, сонного, перед уходом на работу и просит не провожать; вот гладит по животу и рассказывает, как мечтает о детях; вот смотрит сияющими глазами на Чонгука и говорит, что он самый счастливый мужчина на земле; вот он клянется в верности перед алтарём; а вот он рассказывает, что даже не замечает других омег, высмеивая коллег, которые таскаются по борделям и барам, пуская слюни на каждую задницу, попавшую в их поле зрения. В голове взрывает новой вспышкой ярости. Чонгук летит на кухню. Хватает нож. Возвращается обратно. Выглядит безумцем с натянутой улыбкой и лезвием в руках. Истерика захлёстывает. Но обнаружив себя с занесённым ножом над диваном, он замирает. Боже, когда эмоции брали над ним верх? Звякнув об пол, лезвие отлетает в сторону. Он оседает на диван, растерянно оглядывается и приходит в ужас. С минуты на минуту домой вернётся муж, увидит погром и станет свидетелем его слабости. Невыносима мысль — мысль, что танцы на коленях дешёвой швали могут вывести его из равновесия. Чонгук выше этого. Чонгук трёт лицо. Выдыхает. Отбрасывает чувства в сторону. Встаёт с дивана и идёт к комоду. Садится на колени. Собирает разбросанные вещи. Аккуратно ставит их на место, открывает ящик, достаёт рамку и, стараясь не смотреть на фотографию, так же ставит на место. А вот с зеркалом вряд ли выйдет что-то сносное. Его нужно выбросить. Странно делать это самому, не прибегая к помощи прислуги. Противно видеть беспорядок, напоминающий о собственной слабости. Чонгук и не вспомнит, когда убирался сам в последний раз. Обнаружив себя через пару часов протирающим раму картины на стене, он недоумённо оглядывается и не понимает, как успел протереть все поверхности в комнате, вымыть пол и почистить ковёр. Но компульсивная уборка смогла, хоть и немного, остудить пыл. Часы показывают половину третьего ночи, но мужа всё ещё нет. Решив не размышлять и не накручивать себя догадками и теориями, Чонгук принимает душ и снова едет на место «преступления».

***

Тревожно. Пальцы бьёт мелкая дрожь. Живот склеивает волнением. Сердце, отбивая марш в горле, так и норовит выскочить наружу. Припарковав машину возле здания с неоновой вывеской «Unholy Dreams», Чонгук покидает салон, запахивает пальто и, отбивая каблуком мокрый асфальт, идёт ко входу. Минув охрану, поднимается по тёмной, подсвеченной пурпурным светом лестнице на второй этаж и через длинный коридор проходит в зал. Оглядывается. В груди, где-то слева, ощущается тупой укол — стол, за которым сидел вчера муж, пустует. В помещении немноголюдно: пара омег лениво танцует для последних посетителей. Здесь вполне могло бы быть уютно, если не брать во внимание то, для чего предназначено данное помещение: бархатные диваны и кресла, массивные столы и большой подиум с подсветкой. Интимную атмосферу задают торшеры с кисточками, приглушённо освещающие пространство фиолетовым светом, а наверху — балконы, зашторенные тяжелым бархатом. Раздражённый взгляд сканирует посетителей, но нужного лица не распознаёт. Леденящая паника нарастает с каждой секундой, поднимаясь с низа живота к лёгким. В голове в такт с сердечным ритмом стучит мысль: Донук в приват-комнате с тем омегой. — Вам помочь? — раздаётся вежливый голос позади. Обернувшись, Чонгук замечает молодого блондина за стойкой. Очевидно: он бета. Возможно, является хостесом данного заведения, а значит сможет помочь. Открыв рот, чтобы ответить, Чонгук давится воздухом, когда замечает возле стойки омегу с розовыми волосами. Вот так встреча. Видимо, они болтали о чём-то до его появления. Будто из-под толщи воды раздаётся голос хостеса: — Мы уже закрываемся. Но вы можете прийти завтра. А мир Чонгука замыкает. Пока стриптизёр с дерзкой ухмылкой облизывает его сальным взглядом — скользит им по крепким бёдрам, обтянутым чёрной тканью брюк; узкой талии, скрытой шёлковой рубашкой; широким плечам, на которых висит тонкий драп распахнутого пальто; и вздымающейся груди. Открытый вырез заставляет затаить дыхание и засмотреться на точёный росчерк ключиц. Но нервно дрогнувшее адамово яблоко явно быстро приводит его в чувства. Подняв глаза, он закусывает пухлой губой свою мерзкую ухмылку и пронзает смотрящего исподлобья Чонгука кипучим взглядом. Чонгук же старается не опускать взгляд ниже его лица, разглядывая макияж. Его смущает откровенный вид: чёрные короткие шортики, как вторая кожа, облепляют пышную задницу; стройные, в меру подкачанные ноги украшает крупная сеть колгот, заканчиваясь на узкой талии поясом. Вдруг по подтянутому животу с мягкими линиями пресса скользит неоновый луч, и бледная кожа переливается блёстками. Кажется, что само время замирает, растягиваясь вечностью. У стриптизёра виден пирсинг в сосках под чёрным латексом топа. Тонкую шею обнимает бархатный чокер, и Чонгук сглатывает, чувствуя, как он душит его горло. Больно осознавать, что ублюдок, несмотря на вульгарность наряда, выглядит умопомрачительно. Его миловидные черты лица гармонично сочетаются с острой линией челюсти и волевым подбородком. Губы. Они слишком большие и слишком искажены довольством. Его тело, хрупкое, но сильное — предмет зависти Чонгука. Наверняка он работает над ним без устали, раз зарабатывает им на хлеб. — Не часто встретишь омег здесь в качестве посетителей. Может, сделаем исключение, и я станцую ему приват? — игриво интересуется он у хостеса, не разрывая с Чонгуком зрительного контакта. Его тембр грудной, тихий и сладкий, точно мёд, оседает липкой испариной меж лопаток. Стягивает. Осыпает мурашками. Мерзко. Сам он говорит вкрадчиво и мягко, будто мурча, но не проглатывая слова, а заставляя вслушиваться. Так обычно говорят всякие шлюхи в фильмах с рейтингом восемнадцать плюс. Но стоит заметить… Заметить и принять сей факт, что звучит он, как ангел. Падший. Наверняка под тон его голоса приятно засыпать или просто отдыхать после долгого и трудного дня. И вот, как назло перед глазами вспыхивают образы, а под кожей закипает гнев. Ведь — да, наверняка. Наверняка эта сука хорошо расслабляет Донука после рабочих будней, томно выдыхая похабщину ему на ухо своим приторным голосом. Чонгук не понимает, как в глаза мгновенно набегает влага от ревности и обиды, от ненависти к нему и жалости к себе. Он хмурится и прожигает в стриптизёре дыру. А тот, заметив странную реакцию, лишь едва заметно вскидывает брови. — Мини, только если один танец. Желаете оформить? — обращается уже к Чонгуку хостес. И Чонгук, сжав челюсти, смаргивает тоску и злость, а затем и вовсе уводит взгляд с Мини. Как бельмо на глазу. И что за идиотский псевдоним вообще? Мини. Даже от него разит приторной сладостью настолько, что на корне языка ощущается призрачное послевкусие джема. Сладко настолько, что горько. — Нет, благодарю. Развлечения такого рода… — небрежно отвечает Чонгук и, не смотря в сторону розового пятна, брезгливо обводит его силуэт раскрытой ладонью. Тот в ответ давит смешок. — Меня не интересуют. Но я ищу кое-кого, — уже мягче продолжает Чонгук. — Быть может, вы не откажете мне в помощи? — Конечно! Буду рад помочь вам, если это будет в моих силах, — вежливо улыбается хостес. Чонгук придаёт себе уверенный и, как подобает его статусу, слегка надменный вид, расправляя плечи, пока внутри всё клокочет от унижения и злости. — Я ищу супруга. Видел его отдыхающим прошлой ночью в вашем заведении, — тихо, без дрожи в голосе произносит он, будто ситуация совершенно не из «ряда вон», и разыскивать мужа по злосчастным дырам, вроде этой — привычный досуг. Чонгук так развлекается. — Назовите, пожалуйста, имя. Я проверю его в базе, если он постоянный гость. — Чон Донук, — отвечает он и слышит тихий «хмык» со стороны Мини. Он смеет хмыкать? Потешаться? Ситуация ему кажется забавной? Всё естество вспыхивает и загорается. Чонгук в шаге от срыва. В шаге от потери контроля. Сейчас он вцепится в розовые патлы этого шута и повыдирает все до последнего волоска. Но вместо этого он продолжает горделиво игнорировать его присутствие. — Да, Чон Донук действительно посещает нас. Он является вип-клиентом, но вчера меня не было на смене, я могу узнать у персонала и связаться с вами после уточнения информации. Желаете оставить номер? — Нет, благодарю, — Чонгук натянуто улыбается. — А возможно ли уточнить у работника, который обслуживал его? — Возможно, но для этого тоже потребуется время, — в голосе беты слышится сочувствие. Чонгук переводит взгляд на стриптизёра, который всё ещё стоит рядом. Лицо его больше не улыбается кокетливо. Их взгляды сталкиваются: один — надменный, другой — готовый дать отпор. — Спросите у Мини. Он был на моём муже прошлой ночью, — не разрывая зрительного контакта, обращается он к хостесу. — Для вас — Чимин, — снисходительно поправляет стриптизёр, стараясь прикрыть раздражение безразличием. — И я не в силах вам помочь. Клиенты не докладывают, куда уходят после проведённого со мной времени. Моя смена окончена, поэтому, если вы не желаете заказывать приват, я вынужден пожелать вам доброй ночи, господин Чон, — тихо, но с нажимом говорит Чимин, чтобы поставить точку в бесполезной беседе. Его не удивить надменным тоном, прожигающим взглядом и грозным видом. Таких омег, как господин Чон, он повидал немало. Они все, как один, залетают ураганом, топают ногами, смотрят свысока, будто Чимин кусок дерьма, и требуют так, словно им обязаны выдать информацию об узлах, что просиживают местные бархатные кресла, пока Чимин и его коллеги всего лишь выполняют свою работу, трахая бёдрами их заправленные в брюки члены. Он невольно ухмыляется своим мыслям и поднимает глаза на Чонгука. Они смотрят друг на друга не дольше пяти секунд, но Чимин отсчитывает каждую, незаметно сжимая челюсти. Увести взгляд — сдаться. Если бы ему платили каждый раз, когда чей-то супруг влетает в стрип-клуб и требует от него объяснений, то Чимин был бы уже безбожно богат. Но, увы, ему за это не платят. Да и сколько личного времени он должен тратить, чтобы каждому объяснять банальные вещи? Это его работа. Пусть разбираются с мужьями сами. Вдруг маска на лице Чонгука даёт трещину. Взгляд чёрных глаз тускнеет и опускается вниз. Вместе с ними опускаются и плечи, и уголки губ. Чонгук кивает сам себе, а может быть и им в знак прощания, и, развернувшись, направляется к выходу. Чимин глушит раздражение. Не соперником он является этому омеге. Скорее… его потерявшемуся мужу. Он тянет ухмылку, скользя взглядом по удаляющейся фигуре, и задерживает его на аппетитных ягодицах. — Чимин, прекрати! — восклицает Хосок. — Ужас, ты кобель похуже всех наших постоянных клиентов! Чимин наклоняется, ставит локти на стол, сцепляет пальцы в замок и, положив на них подбородок, драматично вздыхает. Может показаться, что сейчас из него вырвется нечто романтичное. — Ах, какая охуенная задница! Знаешь, его омежьи соки наверняка на вкус нежные и сладкие в противовес мерзкому характеру. Видел этот надменный взгляд? Готов поспорить, если бы в его рту оказался мой член, то он продолжал бы смотреть на меня свысока, — усмехается Чимин своим рассуждениям. — Этот омега охуел бы, узнай о моих истинных вкусовых предпочтениях, — он пошло играет бровями и демонстративно облизывается. Хосок взрывается хохотом, запрокидывая голову, и шлёпает его по плечу планшетом. — Блять, Чимин! — сквозь смех отвечает он. — Заткнись и вали домой уже. Рот не забудь с мылом помыть. — Ага, если бы это помогло, — расслабленно улыбается тот. Хосок единственный светлый человек в этом злосчастном месте. Чимин обожает, как он ржёт над его сальными шуточками. И он же единственный, кто знает настоящего Пак Чимина. Вздохнув и попрощавшись с Хосоком, он направляется в гримёрку. Наспех сняв рабочую форму и скинув туфли, облачается в узкие серые джинсы, растянутую чёрную футболку и потрёпанные кеды. Решив, что душ примет дома, хватает с вешалки куртку и пачку вишнёвых «Chapman» со стола. Спускаясь по лестнице, надевает верхнюю одежду, натягивает бейсболку и, толкнув плечом дверь, вываливается на улицу. Несмотря на подтаявший снег, конец февраля даёт о себе знать зябкой погодой. Чиркнув бензиновой зажигалкой, Чимин поджигает сигарету, затягивается и, запрокинув голову, устремляет взгляд в ночное небо, выпуская облако дыма. Звёзд не видно, а хотелось бы. Стряхнув пепел, он вздыхает, зажимает сигарету в губах, прячет замёрзшие руки в карманы и, как только делает шаг в сторону остановки, замирает — ночную тишину эхом разбивает мокрый всхлип. Мышцы напрягаются. Снова всхлип. Обернувшись, Чимин бросает настороженный взгляд в сторону звука — там, в конце здания, на углу стоит тот самый омега уже с растрёпанными волосами. Он, не замечая ничего вокруг, судорожно ищет что-то в своём телефоне; позабыв о горделивой осанке, смахивает слёзы, шмыгает носом и долбит по экрану, словно от силы нажатия зависит результат успеха. Цокнув, Чимин поворачивается к нему лицом, вынимает сигарету изо рта. Стряхивает пепел. Выпускает дым. На душе становится тошно. Где-то слева в грудной клетке свербит. Давит совесть. Чужие слёзы топят в чувстве вины. Хотя, в чём виноват Чимин перед очередным прохожим? Он не грубил, а мог бы. Был вежлив и даже немного учтив, а мог бы не быть. Стоит ли разводить драму на ровном месте? Заплутавший кобель вернётся, ведь до этого всегда возвращался. Донук завсегдатай их заведения и, вроде, даже кольцо не снимает, посещая клуб, лапая Чимина за задницу, капая на него слюной. Чтобы рассуждать о том, стоит ли впадать в уныние, нужно хотя бы раз на себе испытать то, что ощущает тот омега. Сердечные муки — Чимину это не знакомо. Даже чувство ревности ему чуждо. Но он не обделён эмпатией. Оттого погано. Умываясь слезами, незнакомец продолжает рыскать в телефоне, освещая своё покрасневшее лицо бледном сиянием экрана. Мог бы тем же самым заняться в машине. Ошиваться возле подобного заведения ночью — не лучшая идея. И, как в подтверждение мыслей Чимина, из стрип-клуба вываливается пьяная компания альф и замечает одинокого, плачущего Чонгука. Отлично! Цокнув, Чимин отбрасывает дотлевающую сигарету и думает, что всё это не его дело: альфы быстро успокоят омегу и все дела, — пока ноги, живя отдельной жизнью от разума, несут его в сторону королевы драмы. — Эй! С вами всё в порядке? Вздрогнув от неожиданности, Чонгук поднимает свои влажные глаза и, не узнав Чимина, качает головой в знак отрицания. — Всё в порядке. Чимин зависает. Смотрит, как пальцы смахивают слёзы с пунцовой щеки. У него красивые пальцы: худые, ровные, с вытянутыми фалангами и аккуратной ногтевой пластиной. Он мелко дрожит, возможно, от холода или истерики; кончик носа покраснел, в глазах сверкают блики уличных фонарей, на них спадает растрёпанная волнистая чёлка. Заметив, что на него пялятся, Чонгук растерянно уводит взгляд в сторону. Чимин отмирает и тихо, но с нажимом говорит: — Не стойте здесь один ночью. Отправляйтесь домой. Уверен, что ваш муж скоро объявится. Вряд ли вы встретите его на углу стрип-клуба. Поняв, кто с ним разговаривает, Чонгук ещё больше теряется. Блокирует телефон, сует руки в карманы и, закусив щеку изнутри, смотрит в сторону парковки. Повисает неловкая пауза. Наверняка ждёт, что Чимин сдастся и уйдёт. Или, быть может, ему неловко следовать указаниям человека, с которым он минутами ранее надменно разговаривал. В своих попытках придать себе безразличный вид Чонгук кажется милым и вызывает лишь улыбку. Заметив её на губах Чимина, он стреляет возмущённым взглядом и чеканит: — Сам разберусь. Не дав возможности ответить, уносится к машине. Чимин хмыкает, провожая глазами его разгневанную фигуру. Нет сожаления о проявленной заботе. Чонгуку и без приставаний пьяных альф проблем хватает. Рыкнув двигателем, спорткар со свистом шин срывается с места. Теперь и Чимину можно отправляться домой. Он замечает вдалеке автобус и спешит к остановке. Отлично — не придется морозиться на улице. Приземлившись на задних сиденьях, Чимин с неизменной глупой улыбкой смотрит в окно, невидящим взором наблюдая за проплывающим в предрассветных сумерках городом. В голове крутятся навязчивые мысли. Все они о новом знакомом лице: о больших сверкающих глазах, о бархатной коже, об аккуратном покрасневшем носе и капризном изгибе губ; о медовой коже и мокрых щеках, с которых большим пальцем руки так и хотелось стереть слёзы. Из груди вырывается смешок. Чимин так по-глупому сентиментален — это на него не похоже. Качнув головой, он прикрывает глаза, и тогда картинка становится в разы ярче. Сотрётся ли воспоминание их встречи через пару дней? Господин Чон… Интересно какое у него имя? И запах… Чимин уверен, что потрясающий. Чон Донук небезызвестная личность. Можно по нему найти информацию о его юном супруге и узнать хотя бы имя. А запах Чимин может представлять, ассоциируя со своим любимым ароматом, которым пахнет его кондиционер для белья и диффузоры в комнатах. Все равно он никогда не узнает, чем пахнет эта плакса. Он вздыхает и, открыв глаза, прислоняется виском к окну. Кольцо на безымянном пальце Донука Чимин видел неоднократно, но никогда не думал, что или кто за этим стоит. Если размышлять о подобном, то совесть не позволит работать со спокойной душой. Наверняка теперь так и будет после сегодняшней встречи. В голове происходит подсчет сумм, которые заработал Чимин, объезжая колени Донука. С помощью этих денег оплачена аренда квартиры на полгода вперед, полон до отказа холодильник, забит шкаф брендовыми шмотками. Чимин ведёт безбедную и весьма беззаботную жизнь. Донук его любимый клиент, потому как не скупится наличкой, пихая её в трусы. Сам Чимин тоже является его любимчиком. Ни для кого в клубе это не секрет. Не заметив ход времени, он отлипает от окна, когда автобус подъезжает к нужной остановке, и, загоревшись идеей отыскать омегу Донука, срывается с места. Вылетев на улицу, ёжится и, запахнув куртку, быстрым шагом направляется к подъезду. Утренние сумерки хмуро окутывают город пеленой. Дует промозглый ветер. Изо рта струится пар. Продрогшие пальцы вводят пароль от домофона, и Чимин с глупой улыбкой залетает внутрь. Спешку можно оправдать февральским холодом, а домой хочется так сильно, что нет сил ждать лифт. Он, перепрыгивая через ступеньку, бежит по лестнице на восьмой этаж, и, не ощущая былой усталости после рабочей ночи, парит над полом, невесомо несясь по холлу, чтобы не разбудить топотом соседей. Вводит пароль на замке, толкает дверь, залетает в квартиру и тихо захлопывает за собой. Куртка, кеды, кепка — всё летит на пол. Потом уберёт. Позабыв о лаке, Чимин зачесывает чёлку и, запутавшись в склееных волосах, чертыхается. Нужно сбавить обороты — он замедляет шаг. Проходит в гостиную и, заметив на синем диване двух кошек, расплывается в широкой улыбке. — Хей, крошки, а где Геон? — ласково тянет он, направляясь к любимцам. Преодолев молочные облака, в комнату закрадываются первые солнечные лучи, растекаясь золотистыми кляксами по мебели, мягкому ворсистому ковру и белым стенам. Погладив кошек, Чимин выпрямляется и смотрит в окно на залитый холодным светом городской пейзаж. На душе, как на небе, рассеиваются тучи. Уютная атмосфера заставляет улыбнуться. Чимин так любит свой дом. Он вдыхает любимый цветочный аромат диффузора и мычит, прикрывая глаза от наслаждения. О его ногу ластится пропащий чёрный котенок и громко мурчит. — А вот и ты! Встречаешь меня, малыш? — сюсюкается Чимин, подняв Геона на руки. — Пойдем, я покормлю вас. Насыпав в миски корм, он уходит в ванную, чтобы смыть с себя остатки напряжённой ночи, скидывая по пути одежду. Не забывает покрутиться у зеркала над раковиной, любуясь своей фигурой. Стриптиз благополучно сказывается на тонусе мышц: его тело стройное и подтянутое. Но самая большая его гордость — попа. Уход за ней не менее трепетный, чем за лицом. Чимин закусывает губу и проводит ладонью по упругой пышной ягодице. Кожа нежная и бархатная, как у младенца, после вчерашних спа-процедур. Наклонив голову, он очерчивает пальцами изящные линии пресса, опускается к паховой области и самодовольно ухмыляется. Настроив температуру воды, Чимин встает под душ. Горячий поток расслабляет тело и разум. По плечам и вдоль позвоночника ползут мурашки. Выдавив шампунь, он тщательно распределяет его по розовым волосам. Белая пена окрашивается в розовую. Смыв с себя остатки мыльных средств, он вылезает из ванны и снова подходит к зеркалу. Без броского макияжа и с холодным блондом Чимин нравится себе в разы больше. А мог бы понравиться замужнему омеге? Или, если быть точнее, омеге-натуралу? Чимин не похож на альфу, да и никогда не хотел быть похожим. Могло бы его желание измениться, встреть он кого-то особенного? Как человек трепетно относящийся к своему комфорту, Чимин не связывается с трудностями. Его жизнь — спокойный спуск по течению, а не против него. За плечами нет плаксивой истории о безответной влюбленности, травли в школе из-за ориентации. Чимин о ней и не распространялся. Он творец своего комфортного существования. Вся его жизнь — его выбор. — Даже не думай, понял? — Чимин с прищуром смотрит на человека в отражении, за которым нужен глаз да глаз. Когда он покидает ванную, гостиная уже залита ярким утренним светом, и в её солнечных лучах придаются лености коты, развалившись на ковре. Открыв окно, Чимин впускает в комнату свежий воздух и уходит в спальню. В неё, погруженную в мягкий сумрак, солнце пробирается лишь к полудню, даруя возможность вдоволь высыпаться. Скинув халат, он падает на кровать и, обняв подушку, полной грудью вдыхает любимый аромат кондиционера для белья. Пепельные волосы рассыпаются по серо-голубой наволочке, тело вдавливает в постель ласковая нега. Не успев провалиться в темноту, Чимин встаёт, чтобы забрать телефон из куртки, и снова возвращается на место, нырнув под одеяло. Бросает взгляд в окно, улыбается чистому небу и начинает свои поиски. Интернет выдаёт всю информацию о Чон Донуке — преуспевающем бизнесмене, примерном семьянине, сердечном благотворителе. Чимин криво ухмыляется. Да, его «фонд» альфа прилично «благотворил». В разделе о личной жизни указано имя его супруга. Не хочется признавать, но сердце предательски пропускает удар. — Чонгук, — одними губами смакует имя Чимин. — Чонгук, — повторяет вполголоса и, прикрыв ладонью глаза, расплывается в улыбке. — Чон Гук! Стряхнув наваждение, он возвращается к статье и вычитывает всё о Чонгуке. Информации ничтожно мало, но из нее можно сделать вывод, что Чонгук, в отличии от своего супруга, не является знаменитостью. В википедии имя его не активно, в поисковике выдает только похожие сайты о Чон Донуке. Но Чимину не веданы преграды: если ему что-то нужно, достанет из-под земли. Поэтому, зачесав влажные волосы назад и выдохнув, он, как запрограммированный робот, не теряя времени на лишние движения пальцев, вбивает имя альфы в инстаграме, переходит на профиль с голубой галочкой, пролистывает сетку фотографий, находит общий снимок с супругом, нажимает на него. Задержав дыхание, ждёт, пока страница прогрузится и молится, чтобы профиль был незакрытым. Чимин неверующий, но разве молитва бывает лишней в подобных ситуациях? Он читает Отче наш. Чувствует себя школьником, ощущает трепет в животе и груди и чуть ли не пищит. Страница прогружается. Чимин не сдерживает писка. Профиль открыт. И он… божественный, как и сам Чон Чонгук. Чимин даёт себе мысленную затрещину за убогое сравнение и листает сетку чёрно-белых фотографий. Последние две сделаны сегодня: на одной — ночная улица, на другой — татуированная кисть руки на рычаге коробки передач. — Твою мать! У тебя татухи?! — приглушенно рычит Чимин. Никто кроме кошек никогда не должен узнать о его секундной слабости. Сердце загнанной птицей трепыхается в грудной клетке. В ушах шумит кровь. Чимин краснеет и проклинает себя за идиотскую реакцию. Ничего же не случилось. Всего лишь изящная рука с длинными тонкими пальцами. Фантазия уносит не туда. Чимин пытается восстановить сбившееся дыхание и листает дальше, пока в голове жужжат навязчивые мысли о скором распаде брака, ведь, кто, как не Чимин, знает, какими грязными вещами занимается Донук за закрытыми дверями клуба. Поток мыслей обрывается. В ушах звенит тишина. Руки мелко потряхивает. Глаза распахиваются шире. Чимин ощущает себя маньяком. На фотографии Чонгук абсолютно нагой принимает пенную ванну! То, что он полностью обнажённый, Чимин может только предполагать. Он увеличивает фотографию и пытается разглядеть хоть какие-то очертания под слоем пены, но ниже ключиц ни черта не видит. Как же бесит. Чонгук так хорош, так нежен и красив, как грёбаный цветок! Что Чимину делать с этой информацией? Зачем он полез смотреть эти грёбаные фотки — думает он и, хмуря брови, листает дальше. Сердце снова пропускает удар. Чимин полагает, что ему необходимо посетить кардиолога, ибо аритмия в его годы не может быть нормальным явлением. Чонгук смеется, и от его хмурого лица не остается и следа. Гладкие щёки сияют в обрамлении угольных волн волос так же, как и чёрные глаза. Чимин не замечает, как начинает вторить его улыбке. В груди всё сжимается, и он шепчет себе под нос: — Вот, значит, как выглядит твоя улыбка. В голове возникает наиглупейший вопрос: «возможно ли мне стать её причиной однажды?». Стриптизёр, объезжающий колени его мужа, вряд ли сможет вызвать улыбку, если только он не шагнёт под несущийся грузовик на его глазах. Вырывается смешок. Чимин находит в себе силы пролистнуть дальше, ведь остальные фотографии так же заслуживают внимания. У Чонгука хороший вкус в одежде. Он сдержанный и сексуальный, подчёркивающий его достоинства. Хоть снимки и чёрно-белые, но от них веет теплом и уютом. Чимину хочется стать частью этого. На время забывается кто такой Чон Чонгук, как они познакомились, его неприкрытая ненависть, обращённая к Чимину. Перед взором проносятся монохромные снимки чужой жизни: заведения, заснеженные улицы, бокалы вина, светлая непосредственная улыбка, еда, чёрный кот… Везде красивый омега, который, как может показаться со стороны, не знает грусти и печали. И Чимин поверил бы в это, если бы не стал свидетелем иных эмоций на его лице. На фотографии, где Чонгук, опустив голову и спрятав лицо за растрёпанными волосами, сидит в атласной пижаме, Чимин ощущает укол неуместной ревности. Такой домашний снимок мог сделать сам Донук. На одной из фотографий Чонгук в чёрной прозрачной водолазке, выглядывающей из-под шёлковой рубашки. Какой вид можно лицезреть, если снять эту верхнюю деталь? Чимин закусывает губу, ярко представляя эту картину. Чёрные брюки, плотно прилегающие к подтянутым бёдрам, чёрная прозрачная водолазка, не скрывающая ничего: ни впалый живот, ни крепкую вздымающуюся от дыхания грудь. Пред глазами Чонгук: томный взгляд из-под густого веера ресниц, спадающие пряди влажных волос, распахнутый рот и капризный изгиб пунцовых губ, которые созданы для того, чтобы целовать-целовать-целовать, как и его тонкую шею с мягким выступом адамова яблока. От губ Чимина не скрылся бы ни один участок кожи. В груди греет, когда он представляет всё это, как наяву: сбитое дыхание, капризное «Чимин», раздвинутые бёдра, которые он бы непременно мял, когда врывался в его тело. Становится жарко. Внизу ощущается явная пульсация. Чимин начинает течь и стекает по подушке. Ужасно. Это так ужасно. Чимин отвратительный человек. У Чонгука горе, а он представляет как спасает от него, врываясь в его такое сильное, но одновременно изящное тело. Прочистив сухость в горле, Чимин поднимает осоловелый взгляд поверх экрана. Насколько будет адекватным подрочить сейчас на его фотки? В конце концов они незнакомцы, да и вряд ли ещё встретятся. Ничью честь это не заденет, верно? Неверно, Пак Чимин. Ты мерзкий извращенец. И своей смазкой вот-вот заляпаешь свежее постельное белье. Соберись! Дав клятву держать себя в руках, Чимин открывает следующую фотографию и замирает. Пялится на неё несколько долгих секунд, блокирует телефон и отбрасывает в сторону. — Сука! — в сердцах рычит он, ударяя кулаком по матрасу. Падает на подушку, обиженно отворачивается к окну и смотрит, как всегда это делает перед сном, на город. Но перед глазами словно выжженный на сетчатке образ Чонгука с последнего снимка: запрокинутая голова, растрёпанные волосы, влажная шея и острый язык, облизывающий верхнюю губу. Он уже проклинает себя за то, что решил найти его профиль. Гнев затихает. Глаза начинают слипаться. И в том, что Чимин нашел аккаунт замужнего омеги, нет ничего особенного. Его интерес и сексуальное влечение обусловлено обычным правилом: «запретный плод слаще». С этими мыслями Чимин проваливается в дрёму. К нему присоединяются его любимцы, укладываясь рядом. Геон устраивается на подушке возле головы и усыпляет громким довольным мурчанием.