unholy

Чёрная Aston Martin Vantage мчит по утреннему Сеулу, легко лавируя через редкий поток машин. Персиковые блики солнечных лучей скользят по полированному корпусу, тонут в тёмном асфальте магистрали, слепят уставшие глаза Чонгука. Он хмурится, нервно сжимая кожаный руль автомобиля, и безостановочно кусает обветренные губы, отрывая сухую кожицу зубами. Крутит в свободной руке смартфон, словно он с минуты на минуту должен разразиться долгожданным звонком, хотя телефон вторые сутки находится в режиме «не беспокоить». Единственный, кто мог бы дозвониться — Донук, его контакт занесен в «избранное» телефонной книги. Нижняя губа трескается. Нахмурившись, Чонгук облизывает её и, почувствовав стальной привкус во рту, чертыхается. Отвлекается от дороги, бросая взгляд в зеркало заднего вида, чтобы оценить ущерб, и приходит в дикий ужас: выглядит, как внезапно воскресший труп. Но сейчас есть проблемы поважнее внешнего вида. Судя по всему, Донук не посещал сегодняшней ночью клуб. Возможно, с ним случилось что-то плохое? Чонгук нервничает. Не замечает, как превышает допустимую скорость, объезжая лениво плетущиеся машины. Кто-то едет на работу, кто-то — на учебу. Сеул ещё не проснулся, а Чонгук не спит вторые сутки. Внезапно его осеняет. В глазах вспыхивает испуг — нога бьёт по тормозу. Раздаётся свист колодок и скрип стёртых об асфальт шин. Застывшую посреди трассы машину едва успевают объехать разгневанные водители со злым гулом сигналов. Чертыхнувшись, Чонгук газует, вновь возвращаясь в поток. Он идиот! Как он мог не додуматься до этого раньше? Живот сводит, пальцы бьёт мелкая дрожь, в ушах поднимается шум. Свернув с моста в ближайший переулок, Чонгук паркуется, хватает телефон, находит нужный контакт и нажимает на вызов. Затяжные гудки скручивают внутренности в тугой узел. Бросив взгляд на часы, Чонгук чертыхается — слишком рано. Собирается положить трубку, как в динамике раздаётся бодрое: — Доброе утро, Господин Чон. С вами невозможно было выйти на контакт последние сутки, все ли в поря… — Джисон! — истерично выпаливает Чонгук на радостях, что смог дозвониться личному помощнику Донука. Затем он берет себя в руки: — Я… Давай опустим формальности. Где Донук? Я не могу с ним связаться со вчерашнего… Нет, подожди, — он проверяет число календаря на приборной панели автомобиля, — с позавчерашнего вечера. Ты знаешь что-то? — Ваш супруг звонил вчера утром и просил передать, что уехал по работе в Инчхон. С его телефоном произошли технические неполадки по пути на производство. Его срочно вызвали из-за сломавшегося оборудования. Срываются сроки поставки и… — Почему ты не приехал ко мне и не сказал лично?! Ты сообщил мужу, что не смог передать мне информацию? — Я… — запинается Джисон, — Господин Чон, прошу, не злитесь. Я пытался связаться с ним, но коллеги сообщили, что он не принимает звонки из-за сильной занятости. Передал лишь, что я обязан разобраться со всем, иначе буду уволен, — его голос дрожит из-за волнения. Чонгуку передаётся его паника. Становится стыдно за истерику. — Господин Чон, я звонил вам весь день! Звонил вечером… Когда вы не отвечали даже ночью, паника охватила меня, и я сорвался к вам домой. Простите мою бестактность, знаю, как вы не любите визиты. Но я не знал, как правильнее поступить! Простите меня… Чонгук молчит, отдирая сухую кожу с нижней губы, и задумывается. Донук очень строг со своими подчиненными. Наверняка, он бы приказал Джисону незамедлительно отправиться в особняк и проверить, все ли в порядке с его омегой. Но Чонгук в последнее время неугомонен, раздражён и нетерпим. И Джисону не так давно удалось воочию увидеть учинённый им скандал. Вышагивая по винтовой лестнице голым, не считая набедренного полотенца, распаренный после душа Чонгук не ожидал столкнуться с посторонними в собственном доме. Он не застенчив. И присутствие супруга его не смутило, как и не вогнала в краску внезапная встреча с Джисоном — с таким же омегой, как он сам. Но незнакомый альфа, который не постеснялся с ухмылкой облизать его тело сальным взглядом, выбил почву из-под ног. Заставил почувствовать себя жалкой вещью, одним из люксовых предметов декора, подвергшихся оценке. Предметом, которым принято козырять; который не принято предупреждать о гостях. Похабный оскал пробудил необузданный пожар в груди. Горя щеками, Чонгук выразил свой гнев: — Какого чёрта ты не предупредил меня?! — заорал он мужу тогда. — Я что, не заслужил хотя бы звонка?! Это и мой дом тоже! Я по-твоему не имею право знать о посторонних в нём?! Пока Донук сюсюкался с ним, как с маленьким, и пытался успокоить, Джисон выпроводил наглого незнакомца за дверь и принёс воды. В его глазах было сочувствие, понимание и волнение, а в тоне — кроткость и деликатность, когда гнев Чонгука перерос в глубокую обиду на супруга и пролился слезами. Джисон пытался его успокоить, но остался проигнорированным. — Джисон… — тихо тянет он. — Прости, пожалуйста, за тот раз. Не знаю, что происходит со мной в последнее время… В следующий раз, если, конечно, такое повторится, обязательно приезжай к нам домой. Джисон вздыхает. Он неглуп и способен анализировать происходящее. Стоит только копнуть чуть глубже и задуматься об истинном мотиве частого деструктивного поведения Чонгука, то станет ясно как день, что злиться на него не за что. Обида — социальный инструмент, которому каждый учится с детства. Демонстрацией обиды человек выражает протест, требуя извинений, внимания и другого —особенного — отношения к себе. Говоря простыми словами, это мощное средство манипуляции, которое всегда ведёт к разрушению любых отношений. И Чонгук не раздражает, а вызывает сочувствие, потому что, Джисон знает, одна из главных причин обиды — нездоровая самооценка и, как следствие, зависимость от мнения и реакции извне. Самодостаточному человеку со здоровой самооценкой не нужно регулярное одобрение извне для подкрепления чувства собственной важности и нужности. Стараясь привлечь внимание Донука, Чонгук получает временное успокоение и признание собственной значимости. Хорошо, если ему стыдно за подобное поведение. Личностный рост предполагает работу над собой и волевые усилия, сопровождаемые болью. Вот только Джисону, как стороннему наблюдателю, не нужны извинения. Ему искренне жаль, что Чонгук находится в подобном состоянии продолжительный период времени, по крайней мере столько, сколько Джисон работает на Донука. Почему он манипулирует альфой — неизвестно. Возможно, это естественная форма защиты от травмирующего мира, возможно, сам Донук расшатал его психику, но всё это уже дело семьи Чон — не Джисона. — Вы не должны извиняться передо мной. Это моя работа. Я заведомо знал, к кому устраиваюсь личным помощником. Вообще-то я считал себя довольно стрессоустойчивым. Но, когда дело касается личных распоряжений, всё ещё теряюсь. Вы в праве не верить мне. Но я, правда, беспокоился за вас. Конечно, это будет ложь, если скажу, что меня совсем не волновала угроза увольнения. Но когда человек, склонный к эмоциональным вспышкам, бесследно исчезает… Простите, если это прозвучало нагло, я не хотел, — поправляет себя он, — просто пытаюсь более точно передать, как вся эта ситуация выглядела для меня. Я испугался, что с вами что-то случилось, господин Чон. — Спасибо, Джисон, — Чонгуку приятна забота. У него нет человека, которому он мог бы доверять, кому мог бы позвонить, когда плохо, и пожаловаться на душевные терзания. Безусловно, он общается с другими омегами. В основном с мужьями партнеров Донука. Но они точно не те люди, к кому можно обратиться за помощью. Именно один из таких омег и рассказал, как услышал от кого-то, что Донука часто видят в «Unholy Dreams». — Когда он вернётся? — интересуется Чонгук, больше не скрывая волнения в голосе. — Думаю, что сегодня днём… — тихо отвечает Джисон. — С вами сейчас все в порядке? — повисает затяжная тишина. — Господин? — Да-да! Ещё раз спасибо большое за беспокойство. Я правда в порядке. Еду домой. — А где вы сейчас? Я недалеко от вашего дома. Может быть, вам что-то нужно? Как насчёт круассанов из «Kyo Bakery» и латте с малиновым сиропом? Я помню, как вам они понравились. Чонгук улыбается. Приятно, когда кто-то запоминает твои вкусовые предпочтения. Обычно Чонгук подсчитывает каждую потребляемую калорию, строго придерживается правильного питания и ведёт здоровый образ жизни. Он редко пьёт алкоголь, не ест сладкого, мучного, жареного на масле и не употребляет кофеин. Вообще-то Чонгук всё из перечисленного любит, оттого постоянно срывается, винит себя и носится как белка в колесе, по кругу чёрно-белого мышления: либо во все тяжкие, либо в жёсткой узде. В одну из недель белковой сушки он забегал к Донуку на работу и столкнулся с Джисоном в лифте. У того в руках был бумажный пакет с круассанами и картонный стаканчик с кофе. Железные двери задвинулись, и Чонгук погрузился в пленительные ароматы сдобной выпечки и малинового латте. Подавившись слюной, он постарался прикрыть кашлем вой дикого кита в желудке. Джисон покосился на него, улыбнулся и принялся уговаривать забрать свой перекус. Чонгук сдался почти без боя, согласившись на один круассан. Сделав укус, он не смог остановиться, отшлифовав высококалорийное мучное малиновым латте, которое в него практически насильно влили, сказав, что всухомятку есть вредно. Чонгук знает всё о правильном питании и, что всухомятку есть совсем не вредно, но Джисон смотрел на него глазами кота из «Шрека». Казалось, что целью его жизни стало накормить голодного Чонгука и поднять ему настроение сладостями. Пришлось согласиться. Малиновый латте был божественным. Он до сих пор помнит, как залпом выпил его, ставя крест на куриной грудке, которая дожидалась его в контейнере в машине. Забота приятна. Жаль, что у Чонгука нет хотя бы одного такого Джисона среди друзей. — Спасибо. Может быть в другой раз? Я всю ночь катался по городу, очень устал. Приеду и сразу лягу спать, — наглая ложь, но рассказывать о подсчёте калорий нет никакого желания. Да и ко всему прочему, выглядит Чонгук, мягко говоря, не очень. — Договорились, Господин Чон! Только свистните, и я устрою вам вкуснейший перекус! — отвечает Джисон. Чонгук задумывается: «А почему бы и нет?» — Хорошо, возможно ближе к выходным? Я свяжусь с тобой. О! И давай Донуку скажем, что ты дозвонился до меня вчера утром? — Я вас понял. Пусть это будет наш секрет. До свидания, господин Чон. Облегченно вздохнув, Чонгук заводит машину и направляется в сторону дома. После разговора на душе тепло и уютно, пока по радио не начинает играть тоскливая песня. В голову лезут гнетущие мысли, хочется завыть в голос, но Чонгук терпит. Внутренности сдавливает, становится нечем дышать. Его мужчина, его любовь, его супруг, который должен быть опорой и поддержкой, врёт, заставляет чувствовать себя ненужным, неважным дополнением в своей роскошной жизни. В голове крутятся десятки вопросов «почему?» и «зачем?», но ответы на них не находятся. Почему Донук нуждается во внимании других омег? Усталость бьёт по ногам, стоит только перешагнуть порог дома. Плечи ноют от постоянного напряжения, колени гудят, виски пульсируют, в глазах рябит из-за бессонницы. Чонгук смотрит в угол гостиной, где когда-то стояло зеркало, и всхлипывает. Что теперь он скажется мужу? Такую пропажу невозможно не заметить. Слёзы застилают глаза. Чонгук не понимает, плачет ли по разбитому зеркалу или по разбитой жизни. В голову навязчиво лезет образ Чимина: его подтянутое тело в блёстках, его дерзкая ухмылка, масляный взгляд и приторный голос. Нужно было согласиться на приват и там оттаскать его за волосы, разбить лицо в кровь, чтобы не выглядел больше таким надменным и самоуверенным! Ещё посмел подойти возле клуба, прикинуться заботливым, а сам улыбался как придурок. Запрокинув голову, Чонгук скулит от отчаяния: за ночь он успел вызвать жалость у стриптизёра, хостеса и секретаря. Щёки от слёз покраснели, кожу щиплет от соли. Чонгук трёт лицо, поднимаясь по лестнице. Как же хочется упасть в холодную постель и забыться сном. В голове роем жужжат назойливые мысли. Они нашёптывают: «ты тупой и незрелый, одиннадцать лет разницы дают о себе знать», «ты недостаточно красив», «у тебя ужасная фигура, тощий как щепка», «ты скучный, потому что ничем не интересуешься», «кто сказал, что ты красив?», «Чимин в сотни раз привлекательнее тебя». Демоны разъедают изнутри. Чонгук не хочет поддаваться им, но не может. Чимин-Чимин-Чимин-Чимин не вылезает из головы! Хочется её разбить, ударить обо что-нибудь, чтобы перестать сравнивать себя с ним. Вместо грёбаного Чимина мог быть кто угодно, и всё равно Чонгук бы провёл глубокий сравнительный анализ от макушки до самых пят, выверяя пропорции тела и их соотношение друг к другу. Он знает, что это ненормально, и всё равно, скинув всю одежду, крутится перед зеркалом в гардеробной, рассматривая себя со всех сторон, щупает ягодицы, бёдра, руки и бесконечно рыдает. Слёзы отныне так же привычны, как обручальное кольцо, кружевное бельё, макияж и духи. Никого нет — Чонгук плачет. Мир чертовски несправедлив. У Чимина лучшая задница из всех, что Чонгуку доводилось видеть. Больно это признавать даже самому себе. Ревность не даёт покоя, зависть сжирает изнутри. Переодевшись в светлую атласную пижаму, он падает на кровать и воет. Здесь Чонгук и проведёт остаток дня или всей своей жизни: никому не нужный, брошенный, всеми забытый и одинокий. Хочется позвонить папе, но тот точно отчитает за истерику и скажет, что омеге не подобает вести себя подобным образом, велит помириться с альфой, обвинит Чонгука в том, что он ничего не делает, чтобы его мужчина не смотрел на других. Единственный, кто смог бы оказать поддержку — отец. Но тот умер, когда Чонгуку было пятнадцать. Он вспоминает его бархатный голос, ласковую улыбку и крепкие, бережные объятия, в которых чувствовал безопасность. Отец был мягок с ним, в отличии от папы, который каждый божий день вдалбливал в юную голову всё новые правила и истины, чтобы из Чонгука вырос примерный омега. Папа словно с детства готовил сына стать идеальной партией для богатого альфы. Он же и сосватал его Донуку. Шмыгая носом, Чонгук подтягивается к подушке, хватает бумажный платок с прикроватной тумбы, мокро высмаркивается, мнет салфетку и швыряет в сторону. Видел бы его Донук сейчас, наверняка бы убежал к красивому и шикарному Чимину с пухлыми губами и пышной задницей. Перевернувшись на спину, Чонгук тяжело вздыхает. За что ему посланы эти испытания? Как не хочется, чтобы Донук окончательно потерял к нему интерес. Нужно позвонить тренеру и попросить составить новую программу тренировок для прокачки ягодиц и бёдер. Но только после выходных. Он же уже пообещал Джисону встретиться, чтобы перекусить круассанами. — Хитрее отговорки придумать не смог для своей лени? — хрипит Чонгук, смотря в окно. Зачесывает прилипшие к влажному лбу волосы, тянется за коробкой с бумажными платками и ставит возле себя, чтобы в дальнейшем делать меньше телодвижений. Хлюпает носом, высмаркивается вновь, сминает салфетку и откидывает в сторону. Солнце режет глаза. Он поворачивается на другой бок и вздыхает. Лучше бы сейчас лил проливной дождь под стать его настроению, как в клишированных дорамах. Но он не льёт, а за окном поют птицы. Очевидно, всё в этом мире против Чонгука. Так хочется, чтобы его боль понял хоть кто-нибудь. Хоть кто-нибудь обнял и сказал, что всё будет хорошо, что он со всем справится. Утро незаметно перетекает в полдень, а мужа всё нет. Теплится надежда, что Донук ворвётся в комнату, увидит его, разбитого и несчастного, и пожалеет обо всем, что натворил. Из тяжких дум вырывает хлопок входной двери с первого этажа. Подскачив на кровати, Чонгук вслушивается в тишину. — Любимый, я дома! Сердце проваливается куда-то в желудок, глаза расширяются, голову охватывает леденящий ужас. Он оглядывается и пугается пуще прежнего: всюду разбросаны сопливые салфетки. — Нет-нет-нет! — шепчет Чонгук, судорожно собирая улики. Шаги за дверью стремительно приближаются. Чонгук в последнюю секунду забегает в ванную, ногой захлопывает дверь, выкидывает мусор и открывает кран душа. Руки дрожат, в ушах стучит кровь, зрачки бегают по отражению в зеркале. Всё очень плохо! Он всё ещё выглядит, как воскресший труп. Долгожданное появления супруга оказывается пугающей неожиданностью. Что делать? Как себя вести? Что говорить? Миллион вопросов кружат в больной голове, но единственное, что Чонгук догадывается сделать — защёлкнуть замок на двери. Тишина напрягает. Кажется, что она длится вечность, перед тем как раздаётся стук, от которого Чонгук подпрыгивает на месте, хватаясь за сердце. — Любимый? Я приехал. Ты в душе? Чонгук прочищает горло, тихо отходя к ванной, и кричит: — Д-да! Моюсь! — всё же запнувшись, чертыхается про себя. Ручка двери медленно опускается — глаза Чонгука широко распахиваются. Всё это похоже на ночной кошмар: словно по его душу пришёл маньяк, и сейчас он начнет выламывать дверь топором. Никогда прежде Чонгук не чувствовал леденящего ужаса от появления Донука. — Что с телефоном? — как можно более непринужденно спрашивает Чонгук, пока по трахее к горлу поднимаются тяжелые удары. Сердце больше не хочет оставаться на своём месте, стремясь выпрыгнуть наружу через рот. — М-м-м, у меня с ним стряслась комичная неурядица. Думаю, ты не поверишь, когда расскажу! Впустишь меня? Я так соскучился. Чонгук закипает от злости. Конечно, чёрт возьми, не поверит! Его глаза видели уже достаточно! Он нервно скидывает пижаму и встает под душ. Привести себя в порядок в любом случае нужно. — Скоро закончу. Можешь говорить сейчас или дождись, когда выйду! — Чонгук всеми силами старается звучать не так раздраженно, но ничего не выходит. — Звёздочка, я знаю, что ты переживал и звонил. Но позавчера меня вызвали на производство в Инчхон, я поехал вечером, чтобы с утра заняться делами. Чонгук закатывает глаза, натирая тело мочалкой до красноты. Эта информация ему уже известна. — А с телефоном что? — Моя сладость переживала? — приторно тянет Донук. У Чонгука кончается терпение. — Донук! — Утопил! — Чонгук замирает, нахмурив брови. Чего? Утопил? Он раскрывает рот, чтобы переспросить, но Донук продолжает: — На заправке в туалете. — Как можно утопить телефон в туалете! — восклицает он, смывая с себя остатки геля для душа. Затем выключает воду и вышагивает из ванной. Вытирается, обматывает полотенцем голову, накидывает шёлковый халат и смотрит на себя в зеркало. Другое дело — теперь он выглядит свежо. — Впустишь меня, звёздочка? — тихо просит Донук. С тяжелым вздохом Чонгук открывает дверь и, уперев руку в бок, строго оглядывает его. Альфа не спеша подходит и, мягко улыбнувшись, наклоняется к шее, чтобы вдохнуть с запаховый железы едва уловимый цветочный аромат. Чонгук прекрасен, даже когда злится. Донуку так повезло с ним. Его пальцы скользят по нежной после горячей воды коже предплечья, поднимаясь выше и выше. Чонгук расслабляется и опускает руки, когда его крепко обнимают. — Так скучал по тебе, — шепчет в плечо Донук, выпуская успокаивающие феромоны. Его ладони оглаживают напряженную спину, пока та не расслабляется. Медленно, но верно внутри растекается тепло. Он тоже скучал. — Почему не позвонил мне с другого номера? — сиплым голосом спрашивает он и зарывается пальцами в волосы Донука. Напряжение постепенно отпускает из железных оков, уступая место спокойствию и умиротворение — альфа здесь, и с ним всё в порядке. Он пахнет собой и никем больше, укрывает его от той холодной реальности, в которой Чонгук провёл последние сутки. — Думал позвонить, как доеду до города, чтобы ты, — слабый укус в стык плеча и шеи, — не нервничал, что я поеду по темноте, — руки скользят вниз по спине, сжимают ягодицы и придвигают ближе к паху, чтобы дать прочувствовать характерное возбуждение, — но случилась эта идиотская глупость. Я отдал распоряжение Джисону предупредить тебя. Он сделал это? — Да, — кивает Чонгук и укладывает голову ему на плечо. — Драгоценность соскучилась по своему альфе? Вместо ответа Чонгук, подняв голову, заглядывает в родные глаза, и Донук утягивает его в пылкий поцелуй. Быть может, он и правда был в Инчхоне после стрип-клуба? Чонгук так сильно переживал и мучился эти сутки, что он с облегчением сдаётся в долгожданный покой, уют и ласку. Ведь глупо рушить брак из-за каких-то шлюх, всего лишь выполняющих свою работу по удовлетворению нужд, как общественный туалет. Да и папа учил быть терпимее. Альфы держат на плечах целый мир, чтобы их омеги жили беззаботно. И на Донуке нет ни единого отголоска чужого аромата, глупо было сразу подозревать в измене. Развязав пояс халата, Донук стягивает его с плеч. Тонкая ткань струится и падает на пол. Разорвав поцелуй, он обводит кипучим взглядом нагое юное тело и тяжело вздыхает — Чонгук прекрасен. Слишком прекрасен. Грудь высоко вздымается, горошины сосков призывно торчат, на щеках горит нежный румянец. На кончике аккуратного, ровного члена мерцает капелька предэякулята. Вкусный. Чонгук само совершенство… Воплощение пленительной красоты и мягкой нежности. С растрепанными кудрями, спадающими черными волнами на его плечи и прикрытые глаза он похож на музу, сошедшую с картины эпохи ренессанса. Захватывает дух. — Ты ангел, — выдыхает Донук, когда их взгляды встречаются, и разворачивает Чонгука к раковине. Давит на спину, безмолвно прося прогнуться в пояснице. Он чувствует, что омега не спокойна, и хочет исправить это, показать, как та важна и дорога ему. Ладони скользят по бокам и, смяв упругие ягодицы, оттягивают в стороны. Чонгук уже такой мокрый. — Моя сладость, — ухмыляется он и мягко шлепает разомлевшего Чонгука по попе. Вздрогнув, тот оборачивается и, встретившись с его животным взглядом, роняет стон, а следом — голову на сложенные на раковине руки. — Альфа съест тебя, — выдыхает Донук, ослабляя галстук и откидывая его за плечо. А затем встаёт на колени. Снова разводит половинки в стороны и, не церемонясь, припав губами к проходу, втягивает чувствительную кожицу в рот. Чонгук всхлипывает. Дрожь простреливает позвоночник. Язык скользит внутрь, оглаживая подрагивающие стенки. — Такой вкусный для меня, — оторвавшись, хрипит Донук. Толкнувшись назад, Чонгук зарывается пальцами в его волосы, требовательно притягивая к себе. Донук улыбается, уступая своей омеге, слизывает соки с сокращающегося прохода, толкается языком внутрь, кружит по эластичным стенкам. Ванную комнату заливает эхом стонов. Чонгук горит, чувствуя, как нежные края растягивают пальцы; как язык скользит в глубину. — А-альфа-а-а… — стонет он, стискивая волосы в руке. Донук мычит, вынимая пальцы, обхватывает его бёдра и, притянув ближе, утыкается лицом меж ягодиц. Он жадно припадает к подрагивающему колечку губами, дразнит языком и порыкивает, ощутив вкус Чонгука. Тот обильно течет и хнычет, виляя попой. Мокрые волосы липнут ко лбу, лезут в глаза. Бисеринка пота срывается с виска, рассекает щёку и стекает по шее. Низ живота стягивает возбуждением. Брови сходятся у переносицы, образуя поперечную складку. Омега оборачивается и встречается с тяжелым взглядом Донука, самозабвенно пожирающим его задницу. — В-возьми меня! — Чонгук тянет его за волосы вверх. Тот послушно поднимается с колен, давая волю расстегнуть его ремень и штаны. — Тише, звёздочка, не торопись, — ухмыляется он, вытирая мокрые губы. Ему до безобразия нравится видеть Чонгука таким нуждающимся. Он не слушается: нервно справившись с ширинкой, стягивает трусы. Член Донука шлепается о подол рубашки, пачкая предэякулятом белоснежную ткань. Запрыгнув на раковину, Чонгук с лукавой ухмылкой разводит ноги в стороны. Его неописуемо заводит, что он нагой и открытый перед полностью одетым мужем. — Что за прелесть предлагает себя так? Придерживай ноги, малыш, — указывает тот. Чонгук послушно хватает себя под коленями. Член потирается о колечко ануса, размазывая смазку. Чонгук нетерпеливо хнычет, дергая бёдрами. Донук не может выбрать, куда смотреть: между ног или на пылающее лицо. Его омега так прекрасен в своей неугомонности. Донук не планировал начинать разговор с секса, но увидев Чонгука — такого красивого, распаренного после душа, ароматного, не смог удержаться. Головка проталкивается в горячее нутро, растягивая тугие стенки. Увидев, как руки Чонгука дрожат от напряжения, Донук перехватывает его ноги, раскрывая для себя сильнее, и погружает всю длину. Ощутив распирающую заполненность, Чонгук судорожно выдыхает и цепляется за его шею, чтобы удержать равновесие. — Посмотри, какой ты жадный, — довольно хрипит Донук, указывая на место их соединения. Опустив поплывший взгляд, Чонгук видит, как крепкий член исчезает и появляется в нем, растягивая порозовевший края своей толщиной. Это так горячо, что невозможно оторвать взгляда, — нравится то, что ты видишь? — Чонгук поднимает на мужа глаза, часто кивает и тянется за поцелуем. Их языки сплетаются, дыхание сбивается. Донук медленно, монотонными движениями вгоняет член в огненную узость, не ускоряя темп, растягивая удовольствие. Чонгук в ответ подвиливает бёдрами. — Пожалуйста, быстрее, — хнычет он, разорвав поцелуй. Донук выполняет его желание, ускоряя фрикции. — Такой горячий… Такой узкий, — тихо рычит он, отпуская ноги Чонгука, чтобы сжать его талию и натягивать на свой член. Тот, удерживая ноги на весу, откидывается назад, упираясь локтями в раковину, запрокидывает голову и, прикрыв потяжелевшие веки, закатывает глаза. Набухший узел растягивает податливые стенки, пытаясь проникнуть внутрь. Болезненное ощущение перекрывается моральным удовлетворением. Омега Чонгука чувствует полное единение с альфой, когда её вяжут. — Хочешь узел? — спрашивает Донук, чтобы удостовериться, что Чонгук не против. — Да, пожалуйста… — Пожалуйста, что? — с нажимом спрашивает он. — Повяжи меня, альфа! Донук рычит, сжимая в тиски его талию, и проталкивает узел. Он распирает изнутри, давит на подрагивающее стенки. Альфа продолжает мелко толкаться на глубине, стимулируя простату, и прикусывает шею, возобновляя метку. Удовольствие огнём проносится по всему телу, устремляясь вниз. Чонгук закатывает глаза и громко стонет, кончая себе на живот. Мышцы ануса сокращаются, сильнее сдавливая узел. Донук рычит и смыкает челюсти на запаховой железе от удовольствия. Поток горячей спермы разливается внутри, Чонгук чувствует её и мычит от наслаждения, обессилено откидываясь назад. Сильные руки вовремя подхватывают его, не дав упасть. Тяжелое дыхание и грузный стук сердец сплетаются между собой. Разморенный после оргазма Чонгук готов провалиться в сон, когда слышит заботливый бархатный голос супруга. — Схватись за меня, — он послушно хватается за его плечи, ногами окольцовывает талию. Его поднимают и уносят в спальню. — Неудобно будет лежать там, верно? — улыбается Донук, оставив поцелуй на его волосах. Аккуратно, чтобы не тревожить узлом чувствительный после оргазма проход, укладывается с Чонгуком на кровать и гладит его по спине. Тот расслабляется, ощущая всем телом приятную негу, и потирается щекой о рубашку на горячей груди. Пальцы альфы зарываются в его волосы, мягко массируют кожу. Чонгуку так хорошо и, наконец, спокойно в руках любимого. Он приподнимается, встречаясь с тёплым янтарным взглядом, и улыбается. — Давай поспим так? — сонно шелестит он. — Конечно, моя драгоценность, — ласково отвечает Донук и целует его в кончик носа.

***

Жизнь Чонгука протекает в прежнем режиме: Донук одаривает вниманием и драгоценностями, брендовыми аксессуарами и комплиментами. Старается раньше возвращаться с работы и чаще брать Чонгука на всевозможных поверхностях дома. Они снова ужинают в дорогих ресторанах, болтают обо всем на свете, постоянно целуются, и даже, будучи на работе, Донук не оставляет его в покое, названивая и написывая. Чонгук чувствует, что заново влюбляется. Воспоминания о злополучной ночи стираются, эмоциональный фон выравнивается. Рабочие командировки в Инчхон сходят на нет и, Чонгук уверен, что муж действительно отлучается на производство, что подтверждает Джисон, с которым они успели сблизиться. Причин и поводов для стресса больше нет. Чонгук возобновляет тренировки и вновь придерживается правильного питания, за исключением редких встреч с Джисоном за чашечкой малинового латте, но уже без круассанов. Весна наступает — солнце радует жителей Сеула каждый день. Особенно радуется Чонгук, который ненавидит пасмурную погоду. С Джисоном у них завязывается некое подобие дружбы. Он не уверен, потому что с омегами близко общался только в школе, но те вечно сплетничали за спиной и строили козни, потому что он пользовался популярностью среди альф. Чонгук романтическими отношениями не интересовался в столь юном возрасте, а подружиться по настоящему так ни с кем и не получилось, как бы он не старался. Но с Джисоном они перекидываются в мессенджере смешными картинками и новостями. Чонгук частенько присылает ему фотографии из примерочных бутиков, прося помощи в выборе. Когда Донук уезжает в Инчхон, они долго болтают по телефону ни о чем и обо всем на свете, встречаются в кофейнях, гуляют по магазинам. Из разговоров легко сделать вывод, что Джисон ничего не знает о внерабочем времяпрепровождении Донука. В один из ясных солнечных дней Чонгук решает прогуляться по любимому торговому центру с брендовыми бутиками. Ретро-музыка на фоне задает беззаботное настроение — настроение на то, чтобы тратить, опустошать под ноль кредитки и кошельки. Кошелек Чонгука трещит по швам, как и дочерняя кредитная карта, которая привязана к счёту Донука. Её лимит безграничен. Поэтому Чонгук сравнивает своё состояние с медитацией, отпуская прочь все мысли и невзгоды. На его губах легкая улыбка, в полуприкрытых глазах блеск, на душе спокойствие. С таким настроем он и вплывает в любимый бутик нижнего белья. Консультанты сияют, он улыбается им в ответ, бродя по магазину. Что обожает Чонгук в таких местах — сладкий аромат. Словно ковры и мраморная плитка намыта изысканными духами. Ими же надушены пеньюары и корсеты, топы и трусы, боди и атласные халаты. Расслабленный Чонгук представляет себя в каждом из этих эротических комплектов, и во всех он выглядит сногсшибательно. Консультант сохраняет вежливое молчание и положенную дистанцию, чтобы не нарушать медитативный процесс клиента. Подходит, когда Чонгук задерживает внимание на чем-то, подсказывает с размерами, консультирует по ассортименту, предлагает альтернативу, когда требуется. Всё это происходит с мягкой, не натянутой улыбкой. В таких бутиках воздух пропитан благоговением к богатым клиентам. Набрав тонну шикарных комплектов, Чонгук следует за консультантом в примерочную. Каждая кабинка зашторена тяжелым бархатом лиловых штор. Пол покрыт мягким ворсом ковра. Приглушенно горит точечный свет, сея уют. — Я сразу возьму чулки. Включите их в счет, — бросает он консультанту, скрываясь в одной из примерочных. — Конечно, господин. Из всего изобилия Чонгук выбирает приглянувшееся боди. Прозрачная ткань обтягивает подкачанный торс, уходя градиентом в черный цвет на паховой области и боках. Завершив образ сетчатыми чулками, Чонгук наводит на своё отражение камеру, щелкает и вздыхает. Из-за тусклого освещения и близкого расположения зеркала снимки не выходят удачными. Он выглядывает из-за занавеса, осматривая пустое пространство примерочной, и натыкается взглядом на консультанта. Тот вежливо улыбается и подходит ближе. — Размер подошёл? — Да, — улыбается в ответ Чонгук, — хотел сфотографироваться в большом зеркале. — Конечно, не стесняйтесь, альфы сюда не проходят. Кроме вас здесь еще один омега, так что всё в порядке, — консультант кивает и выходит из комнаты, чтобы не смущать своим присутствием. Пробежав по мягкому ковру, Чонгук останавливается напротив зеркала, наводит камеру — снимает. Меняет позу — щёлкает. И так множество раз, пока галерея не заполняется сексуальными снимками, которые обязательно должен увидеть Донук. А затем он ищет лучший, но из-за многообразия выбор непрост. Нахмурив брови, Чонгук придирчиво всматривается в каждую фотографию и замирает, когда на одной из них замечает силуэт у дальней примерочной. Сердце пропускает удар. Не веря своим глазам, он приближает картинку, сглатывает и, как в замедленной съёмке, оглядывается — меж лопаток, грудь и шею охватывает колючий холод. Такой же холодный, как пронизывающий душу взгляд ледяных глаз. Сердце заходится лихорадкой, к голове приливает жар, и мир начинает кренить в сторону, пока Чонгук пытается поверить в происходящее. Этого не может быть! Такие совпадения невозможны. Хотя, кто знает сколько раз мы сталкиваемся с людьми до личного знакомства? Позади стоит тот, кого Чонгук никогда бы в жизни не хотел увидеть: ночной кошмар, мерзкий триггер, возвращающий в болезненный этап жизни, который нужно забыть — стереть, если понадобится, до дыр из памяти. Ублюдок со слащавой ухмылкой на не менее слащавом лице. Его идеальная фигура, его хрупкие ключицы, его лебединая шея, его пышные губы, его аккуратный нос и голубые бездушные глаза — бесят. Заставляет закипать кровь в жилах. Он тот, кто посмел жалеть Чонгука — обладателя счастливого билета в жизнь, — являясь воплощением проблемы. Скрестив руки на груди, он стоит, облокотившись о стену, и задумчиво смотрит на Чонгука, словно пытаясь разгадать тайный замысел его создания. На нём: непринуждённый вид, ни единой эмоции, полупрозрачный чёрный топ и стринги, а на талии пояс с подтяжками, обхватывающими ремешками сочные бёдра, над которыми он наверняка работает денно и нощно, чтобы жадным лапам альф было за что ухватиться. Мерзость… Взгляд голубых, как льды Антарктиды, глаз жалит холодом и облизывает тело Чонгука сверху до низу, будто оценивая, как товар. Внутри закипает гнев. О чём он думает? Сравнивает ли с собой? Прикидывает ли, каковы шансы увести Донука? Всё пялится и пялится — на его ноги, на его пах, на живот, грудь и ключицы. Чонгук сглатывает. Дрогнувшее адамово яблоко привлекает внимание, и Чимин отмирает. Словно очнувшись от забвения, он поднимает взгляд к глазам Чонгука и расплывается в широкой улыбке — той самой: приторно-убогой, самовлюблённой, похабной и дерзкой. Такой, словно перед ногами Чимина весь мир, и среди них есть и он — Чонгук, колени которого слабнут лишь от прямого зрительного контакта. Удары сердца сотрясают грудь. Вдоль позвоночника стекает дрожь. Вспыхивает дикое желание поджать плечи, забежать в примерочную и истерично задёрнуть штору, лишь бы скрыться от прожигающего взгляда. Не смотря на боди, Чонгук чувствует себя полностью обнажённым, а Чимин сияет довольством и присвистывает, будто альфа распутной омеге. Мерзость. — Господин Чон, какая встреча, — мягко нараспев говорит он. — Чимин, — выдыхает Чонгук. И брови того удивлённо взлетают вверх. — Польщён. Приятно, что вы запомнили моё имя, Чонгук, — обозначая свою осведомлённность, он делает акцент на имени и отлипает от стены. Вспыхнув, Чонгук неосознанно выпрямляет спину, отворачивается и, утыкнувшись в телефон, бросает надменное: — Меня не интересует, откуда известно моё. Ему честно плевать. А позади раздаются шаги. Сердце колотится, как ненормальное, гоня кипящую кровь по венам. Огонь проникает до самых костей, когда Чонгук спиной чувствует тепло исходящее от подошедшего Чимина. Перед глазами фотография, которую следует отправить Донуку, ведь именно из-за него Чонгуку приходится испытывать разъедающие душу чувства: унижение, ревность, зависть, обиду. И Чимин тоже смотрит на их общий снимок из-за плеча — по дыханию понятно, насколько он близко. Что он скажет, если при нём отправить фотографию? Пальцы дрожат. Эта дрожь заметна невооружённым взглядом, но её останавливают горячим прикосновением: сначала до бедра, затем до руки. Глаза Чонгука широко распахиваются. Он забывает держать лицо; забывает, что они стоят перед зеркалом, в которое смотрит Чимин, притягивая его, оцепеневшего, к себе. Слова застревают костью в горле, но тело поддаётся, уже прижатое к тёплой груди. Удары. Чонгук чувствует удары не своего сердца, пока на его плечо укладывается подбородок Чимина. Скользнув с бедра на талию, ладонь замирает на животе — мышцы ненамеренно напрягаются. А в голове — взрыв, оглушающий гул мыслей. Повисает тишина. Она, длиною в пять ничтожных секунд, растягивается вечностью, пока Чонгук не поднимает расфокусированный тревогой взгляд. Волна тока раскатом проносится по венам. Голова идёт кругом. Всего одно прикосновение натягивает Чонгука как струну, и та звонко лопается, когда в голове проносится пугающая мысль: «красиво» — на их отражение подтянутых стройных тел. Чимин улыбается так, словно читает мысли. Вот только не нужно быть телепатом, чтобы разгадать очевидную реакцию по испуганным глазам, по оцепенённому телу, по напряжённым плечам. Он поднимает руку Чонгука, в которой находится телефон, и шепчет: — Сфотографируемся? Чонгук сглатывает, от шока не понимая, как реагировать. Тело не слушается. Кожа покрывается мелкой испариной, пока Чимин, смахнув фотографию, открывает камеру и жмётся к его шее. Кажется или он пытается понюхать? — Что ты делаешь? — с дрожью в голосе спрашивает Чонгук, забывая, что они не переходили на «ты». — Фотографируюсь с тобой, — ухмыльнувшись, тихо отвечает Чимин, так же переходя на неформальной тон. Он делает несколько снимков, пока Чонгук притворяется монолитной статуей с острова Пасхи, концентрируясь на непривычных ощущениях в теле. Его недоумение отбрасывает в сторону реальность, где Чимин льнёт к нему, и заставляет фокусироваться на вопросе: «Почему?». Почему Чонгук чувствует это? С ним явно сыграл злую шутку эффект неожиданности. Из вороха путанных мыслей вырывает мягкий смех уткнувшегося лбом в его плечо врага. — Я что, с достопримечательностью фотографируюсь? Статуя Свободы и та выглядит живее. Куда делся твой страстный запал? Я же видел: ты можешь лучше. Расслабься. Обещаю не кусать тебя, — ровный, мягкий тон голоса внушает спокойствие, пока Чимин не заканчивает фразу: — если сам не попросишь, — заметив напряжение Чонгука, он снова тихо смеется и царапает короткими ногтями низ его живота. — Шучу же. Давай. Скажи «cheese» и снимай. Неловкость не даёт возможности и времени обдумать верную тактику поведения, поэтому Чонгук решает идти от противного: Чимин пытается смутить — он смутить себя не даст. Расслабившись, встаёт в более непринуждённую позу, втягивает живот, когда вторая рука Чимина укладывается на него; начинает пылать, когда к лицу прижимается бархат его щеки. От горячей ладони исходит жар, кожа под ней покалывает. Чонгук фотографирует — Чимин словно ластится, и тогда до носа долетает едва различимая сладость омежьих феромонов. Застыв, Чонгук инстинктивно втягивает носом аромат, пытаясь различить, на что он похож, и слышит твёрдое: — Фотографируй. Щёлк. И с живота исчезают руки, как и тепло позади, как и сам Чимин. Не решаясь оглянуться, Чонгук следит за его удаляющейся фигурой через отражение. Взгляд скользит по узкой, стянутой чёрным поясом талии, по пышным молочным ягодицам — стринги ничего не скрывают от любопытных глаз. Не обдумав порыв, Чонгук бросает на них взгляд из-за плеча и едва успевает поднять к глазам внезапно обернувшегося Чимина. Внутри всё холодеет. Но кажется, он остался незамеченным. — Как дела с мужем? Для него наряд подбираешь? — со слащавой улыбкой спрашивают его. Вопрос задевает за живое. Пронзив Чимина надменным взглядом, Чонгук отрезает: — Не твоё дело. — О, правда? — О, правда! Расстроился, что потерял ценного клиента? — О, так я потерял? — глумится Чимин. И Чонгук теряется. Смотрит в его глаза и не может понять, что значат его слова. — Да, — ответ звучит неуверенно, интонация из утвердительной соскальзывает в вопросительную. Мол, ты мне скажи. А Чимин, не намереваясь продолжать перепалку, внезапно отворачивается, но с места не двигается. — Четверг, пятница, суббота — мои дни, — тихо, словно не желая быть услышанным, говорит он и уходит. Пока Чонгук чувствует, как внутри него что-то обрывается и летит вниз. Спину, плечи, шею охватывает колючий холод, а желудок жалит и сжимает ужас. Четверг, пятница, суббота — в последнее время вечера встреч с Джисоном. Встреч, которые не дают оставаться наедине с мыслями, воспоминаниями, когда Донук уезжает в Инчхон. Чонгук ничего не отвечает Чимину, но тот ответа и не ждёт, задергивая за собой штору примерочной. Дышать нечем — воздух словно выкачали из легких, из комнаты, из души. Он пытается втянуть его через нос, через рот, но всё тщетно. Губы дрожат, руки, пальцы и сердце — тоже. Человек в отражении выглядит жалким тряпичным пугало, которое нарядили в несуразное эротическое белье и подвесили отпугивать воронов. Голову сдавливает — на неё обрушивается мерриада ледяных игл и пронзает насквозь. И Чонгук летит в кабинку. Находясь на грани истерики, судорожно срывает тесное боди. Швыряет его, натягивает брюки, рубашку, трясущимися пальцами застегивает пуговицы. Щёки пылают. Грудь прожигает. Чонгук смотрит на свои красные глаза и понимает, что кончился. Душа трещит — рвётся по швам от боли и унижения, от предательства и одиночества. За что? За какие грехи он наказан? Непрошенный поток слёз обжигает лицо, а горло давит ком, словно стальной рукой душит-душит. Дышать нечем. Прикрыв глаза, Чонгук оседает на пол и, захлопнув рот рукой, старается оставаться тихим. Всё ещё держит лицо — лицо, которое ничерта не держится: брови надломаны, дрожат; мокрые щёки горят, грудь раздирает немое рыдание. И тогда в холле примерочной раздаются шаги, словно несущийся к нему отбивает пяткой грубых подошв мягкий ковёр. Штора распахивается. И на пороге — Чимин. Когда Чонгук видит его, когда смотрит в его ледяные глаза, когда сидит перед ним на полу и чувствует себя ничтожно маленьким, он уже не может сдерживать рыданий. Больно. За что? Истерика захлестывает. И в красных мокрых глазах Чонгука мольба о помощи, о пощаде — в них просьба не отнимать самое дорогое, не уводить любимого. Но Чимин никого не уводит. Он всего лишь танцует, поднимает члены альф и помогает им разрядиться — это его работа. По лицу невозможно счесть эмоций — Чимин похож на каменную глыбу. Глаза его, тусклые и прозрачные, как стекло, лишённы живого блеска — чувств. Сам он в непривычно чёрном: огромная косуха, под ней висит футболка, драные скини и грубые ботинки. Выглядит как байкер и, судя по шлему в заведенной за спину руке, он им является. — Слёзы? — спрашивает Чимин. Чонгук молчит. Давит порыв ударить себя по бедру и заорать: «а ты не видишь?!». Над ним издеваются, пытаются добить и уничтожить. Неужели даже в таком человеке, как Чимин, нет ни капли сочувствия? Неужели ему нравится видеть Чонгука раздавленным? Чувствует ли он себя победителем? Но тут раздаётся его мягкий, хоть и всё ещё холодный голос: — Лучше преврати свои слёзы в бриллианты. На лице Чонгука — непонимание, и тогда Чимин обводит взглядом разбросанные вещи, кивает и, так же резко задёрнув штору, уходит, больше не проронив ни слова. Чонгук смотрит на тряпки. Трёт мокрые щёки, превозмогая дрожь, поднимается, сгребает всё с пола, на ватных ногах покидает примерочную и отдаёт ворох белья консультанту. Тот тихо принимает, боится улыбнуться, видя покрасневшие глаза. — Что-нибудь подошло? — вежливо интересуется он. — Не знаю, — ещё находясь в прострации, честно отвечает Чонгук. Консультанту явно неловко и боязно. Кто хочет попасть под горячую руку богатого клиента? И он задаёт дежурный вопрос: — Будете что-то брать? — Да. Всё. Из бутика в бутик Чонгук ныряет, как дельфин в бескрайних просторах океана, безжалостно опустошая кредитку мужа, превращая свои слёзы в бриллианты с помощью его денег. Сметая всё на своём пути, он не игнорирует и ювелирный магазин. Заходит и без промедления озвучивает запрос. Домой возвращается уставший, заведённый, но с бриллиантовым кольцом на пальце. Белое золото и чёрный камень размером в два карата притупляют боль, но не перечеркивают её вовсе. Чеканя каблуком мрамор винтовой лестницы, Чонгук поднимается в спальню, захлопывает дверь, швыряет покупки в гардеробную и падает на кровать. Звон тишины нарушает тяжелое дыхание. Сегодня тот самый «счастливый» день, когда Донук уехал на производство. Верить стриптизеру — идея не самая заманчивая, но к супругу, который уже был уличён во лжи, доверия вовсе нет. Джисон. С ним придётся отменить встречу. Да и Чонгук не может теперь знать, не в сговоре ли они с Донуком. Мысль — жалящий укол в район солнечного плетения. Конечно, Чонгук душу Джисону не открывал, но возможное предательство бьёт под дых. Неужели судьба уготовила ему быть вечно обманутым и преданным, быть тем, за спиной которого плетут интриги? В голове гудит желание позвонить Донуку и вытрясти из него всю правду, поймать с поличным, вывести на чистую воду. Но импульсивный поступок может стать проступком. Нужно всё обдумать: найти правдоподобную отмазку перед Джисоном, чтобы он точно не смог заявиться в дом; решить что-то с походом в клуб и с Донуком. С тяжёлым вздохом Чонгук трёт лицо, зачесывает отросшую чёлку назад и раскидывает руки в стороны. Высокие, подсвеченные солнечным светом, кремовые стены спальни кажутся до ужаса холодными. Комната пуста и слишком велика для него одного. Опустошение кредитки изменника немного облегчает состояние, но гнев всё ещё пульсирует в висках. Он массирует их, когда в кармане раздаётся вибрация. Дастав телефон, Чонгук смотрит на экран — а там: «prk.jm подписался на ваши обновления». Нахмурив брови, он садится и снимает смартфон с блокировки. Закрытый аккаунт пользователя не позволяет увидеть фотографий, но кричащее jimin под аватаркой заставляют передёрнуть плечами и принять сидячее положение. На него подписался Чимин? Может быть, это другой Чимин? Живот сводит волнение. Палец с дрожью тянется к кнопке «Подписаться в ответ», но замирает. Что если это всё же тот самый Чимин? Для чего грёбанному стриптизеру подписываться на него! Интерес берёт верх — Чонгук отправляет запрос, блокирует телефон и швыряет его на кровать. Кровь стучит в ушах, сердце — в груди, как заведённое, норовя пробить дыру в рёбрах. Пальцы потряхивает. Чонгук закидывает ногу на ногу и прикрывает рот ладонью. Возможно ли, что запрос уже одобрили? Он хватает телефон и обновляет страницу подозрительного аккаунта: один, два, три — всё тщетно. Чёртов Чимин! Какого дьявола он проник в его голову? Заняться нечем? Чонгук замахивается, чтобы швырнуть телефон на постель, как страница, обновившись, открывает сетку фотографий. Рука замирает и медленно опускается вниз. На экране —профиль в серо-голубых тонах, что совсем не подходит тому самому Чимину, которого он знает. Тридцать восемь публикаций. Чонгук пролистывает их все : коты, небо, закаты, рассветы, танцевальный зал и человек, который скрывает своё лицо. Но в том, что это тот самый Чимин, не остается сомнений, когда Чонгук видит на одном из снимков его голубые глаза. Поняв, что всё это время, листая сетку, не дышал, Чонгук выдыхает и открывает снимок. Взгляд Чимина холоден и тосклив. От него не по себе: по шее рассыпаются мурашки, к горлу подкатывает тошнота, сердце бьётся как-то странно, с перебоями. Над фотографией проходят минуты или секунды — не определить. Мысли разбегаются и мельтешат. Единственная, за которую удаётся схватиться — Чимин красив и необычен. Он противоположность жгучему брюнету Чонгуку. Быть может, мужу захотелось разнообразия? Мысль о супружеской измене вонзается острой иглой в грудную клетку. Желудок сжимается. Боль способствует вернуться с небес на землю и задаться главным вопросом: зачем Чимин подписался? Проверив директ, Чонгук видит белый экран. Сообщений от эскортника — ноль. — Может самому написать? — бубнит под нос себе он, зависнув над пустым чатом. Погрузившись в думы о предполагаемом контексте будущей переписки, Чонгук отмирает, только когда видит три точки, обозначающие, что пользователь набирает сообщение. Глаза округляются, сердце пропускает удар, он блокирует телефон в момент, когда приходит сообщение от Чимина и обозначается «прочитанным». — Вот блять… Не успел. Тяжело вздохнув, Чонгук снимает экран с блокировки. Телефон вибрирует новым уведомлением. Хочется зажмуриться и не смотреть, но Чонгук сжимает челюсти и читает. prk.jm пришли фото я видел, что ты сразу прочитал

j_jk

Зачем?

Ни «привет», ни «как дела», а сразу слёту «дай фото». Чимин воплощение слова «наглость». Внутри всё взрывается от злости и негодования, пока он лезет в галерею, чтобы отыскать нужный снимок — тот, что вышел удачнее всего. Фантомное покалывание внизу живота, что ощущалось ранее в примерочной, возвращается. Чонгук вспоминает шёпот, горячее тело позади, тёплые ладони, скользящие по его голой коже. Сердце начинает биться чаще — его стук поднимается по трахее к горлу, — словно готовясь выпрыгнуть через рот. Да уж, это бы облегчило положение Чонгука, который задолбался чувствовать боль и страх из-за бесполезного органа. Глаза сканируют фото, а мозг-Иуда идентифицирует совершенно не то, что Чонгук должен думать насчёт снимка, насчёт Чимина, который выглядит слишком горячо, прижавшись к нему позади с соблазнительной улыбкой на губах. Всё это отголоски профессии. Ведь Чимин стриптизёр, его работа — соблазнять, чтобы вытягивать деньги из толстых кошельков клиентов, поэтому показательное «выступление» так влияет на Чонгука. Минуты идут — ответа нет. Чонгук не может определиться, на кого злится больше: на себя, что ждёт сообщение, или на Чимина, что заставляет ждать. Что он хочет сделать с их снимком? Показать Донуку? Паника нарастает и из неё вовремя вырывает сообщение от нового «друга» по переписке. prk.jm для себя, милый Лицо Чонгука вытягивается. Он поднимает взгляд и обводит им комнату, пока в голове происходит процесс осмысления происходящего. Над ним явно глумятся: то полапают в примерочной, то доведут до слёз, то подписываются в инстаграме, то фотографию в нижнем белье требуют, теперь ещё и милый!

j_jk Серьёзно? У тебя совесть есть? Какого хуя ты делаешь? Издеваешься надо мной?!

prk.jm совести нет но я не издеваюсь над тобой

j_jk Милый? Мы чё подружки? И что за херню ты делал в примерочной? Теперь ещё и фотки мои в нижнем белье просишь?!

prk.jm злишься?

j_jk ДА! ОТВЕТЬ НА ВОПРОС ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛ?!

prk.jm ничего

j_jk НА ДРУГОЙ! Зачем тебе фотка?

Что ты будешь делать с ней?

prk.jm я не против быть подружками обольщал да, прошу хочу себе твою фотографию в белье буду смотреть на неё У Чонгука шок. Чимин либо продолжает издеваться, ответив на каждый вопрос, либо он ещё и по омегам. Последняя мысль заставляет скривиться. Да нет, не может быть. Он пялится в экран, не зная, что ответить. prk.jm ок давай дашь на дашь?

j_jk Мне не нужна твоя фотка

prk.jm конечно, у тебя их несколько но я не про это может, тебе хочется что-то узнать? Сердце подскакивает к горлу. Конечно! Ему очень нужно кое-что узнать. Например, спит ли Чимин с его мужем? Или был ли вчера в клубе? Будет ли сегодня? На первый вопрос Чимин может солгать. На третий он сам получит ответ, когда направится в клуб. Но сейчас очень хочется знать, был ли его супруг вчера там.

j_jk Да

prk.jm слушаю 1 вопрос — 1 фото

j_jk Донук был вчера в клубе?

Чимин читает сообщение и молчит. Видимо, ждёт фотографию. Чонгук закатывает глаза и думает: «пусть подавится грёбанный стриптизер». Ему нечего стыдиться, на снимке вышел превосходно. Он отправляет фотографию и с замиранием сердца ждёт ответ. prk.jm был Вот ублюдок! Пожар гнева окутывает всё тело. Заблокировав телефон, Чонгук откидывает его в сторону, умывает лицо ладонями и проклинает Донука. Затем поднимается и несётся в ванную комнату, чтобы собраться и вытащить супруга из стрип-клуба за волосы.

***

Неоновая вывеска «Unholy Dreams» режет глаз. Хочется сорвать её и разбить вдребезги! Но висит она высоко — не достать. Вздохнув, Чонгук переводит полный решимости взгляд на вход. Сегодня он вернется домой с мужем. И это не обсуждается. Длинная лестница, ведущая на второй этаж, приглушенно освещена розово-фиолетовым светом. Всё это для антуража, не более. Ступеней почти не видно из-за тревоги, застилающей глаза. Колени дрожат, да и Чонгук, хоть и не хочет себе в этом признаваться, сам дрожит. Живот сводит. По виску стекает капля пота. В этот раз в стрип-клубе людей много. Очень много. Они, как безумные, мельтешат туда-сюда и бесят. Позади стоит тот же самый хостес, что встретил его в прошлый раз, и Чонгук решает пройти вглубь, чтобы не быть выпровоженным раньше времени. Альфы пялятся на него, как на диковинку. Их хищные взгляды вызывают желание сбежать или позвать своего альфу на помощь, но именно за ним Чонгук и явился сюда. Заняв свободное место у барной стойки, он озирается по сторонам, желая скорее отыскать пропажу, и вздрагивает, когда к нему обращается бармен. — Что нужно ангелу в этом забытым богом месте? — с доброй ухмылкой альфа натирает стакан. Чонгук цепляется за стойку, как потерянный ребёнок, хлопает ресницами и даже приоткрывает рот, чтобы ответить что-то, но не находит слов. Сжалившись над ним, бармен приходит на помощь. — Что вам налить? — Есть ликеры? — неуверенно спрашивает Чонгук. Он говорит слишком тихо, и через громкую музыку едва ли его можно расслышать, но, прочитав по губам, бармен кивает. — С каким вкусом? — Кофе? Ему наливают алкоголь — Чонгук расплачивается наличными, чтобы не светить картой для возможного отступления, если всё же струсит. Паника накатывает волнами, стягивает живот тугими узлами, отбивает кровью в ушах в такт грохочущей музыке. Горло обжигает кофейный вкус ликёра, отголоском оседая на языке ароматом неверного супруга. Зал свистит. Гаснет свет. Сердце пропускает удар. Задержав дыхание, Чонгук боязно оборачивается, не желая сталкиваться с правдой лицом к лицу. С приносящей боль правдой мало, кто хочет сталкиваться. А она, освещенная ярким светом софитов, вальяжно вышагивающая вокруг шеста на высоченных стрипах в том же самом комплекте чёрного белья, что был на ней утром, причиняет Чонгуку боль. Слишком много боли. Точно острая игла пронзает мысль: «Выходит это ты выбирал белье для моего мужа?». Ведь топ, стринги, пояс и ремешки для чулок были на Чимине, когда он прижимался сегодня сзади, когда лапал его и шептал на ухо. От утреннего образа его отличает розовые волосы, вульгарный мейкап и бархатный чокер на шее — шее, которую Чонгук переломает, если Чимин залезет на его альфу хотя бы ещё один раз. Ловя восхищённые взгляды, он плавно покачивает бёдрами у шеста. Прогибает поясницу, раздвигает ноги и, сползая спиной по пилону, изящно присаживается. Движения простые и не вызывают в Чонгуке ничего кроме... Он засматривается. Можно смотреть вечно на огонь, воду и сексуальный скучный танец Чимина. Ничего особенного, но бокал в руке перестаёт трещать от напряжения, а желваки на скулах — ходить. По мере танца движения от простых переходят в сложные, и в глазах скептически настроенного Чонгука всё же загорается восхищение. Чимин пластичный. Его манера подачи заставляет чувствовать себя странно. Завороженный представлением Чонгук поднимается со стула и подходит чуть ближе к сцене. Пурпурные софиты ярко подсвечивают молочную, почти прозрачную, кожу Чимина. Он легко, словно вес его тела критически мал, подтягивается выше, кружит на шесте и, зажав его между голенью и бедром, отпускает руки. В его танце отсутствует пошлость, во взгляде — заинтересованность к происходящему вне сцены. И Чонгук забывает обо всём: зачем пришёл и для чего смотрит шоу, — не в силах увести взгляда с того, как Чимин легко тянет шпагат по пилону. Щёки покалывает. Взгляд застывает. И его невозможно увести со сцены, ведь в танце Чимин дьявольски красив: пленителен, хрупок, горяч, пластичен. Он манит к себе, вызывает желание прикоснуться к молочному шёлку его бёдер, узнать секрет его аромата, провести ладонями по тугому с плавными линиями пресса животу. Чонгук чувствует себя одним из гостей, но, несмотря на это, в его чёрных, широко распахнутых глазах нет места похоти — в них лишь восторг и удивление. Разум Чонгука чист, как белый лист. «Сколько нужно учиться, чтобы так танцевать?» — мысль, за которую невозможно ухватиться; которая обрывается вместе с музыкой; которую перечеркивает гул зала, свистки и грязное: — Детка, иди к папочке! — пощёчина, приводящая в чувства. А Чимин слезает с шеста и с ухмылкой обводит зал хищным взглядом. Меж лопаток лижет холод. Сжав бокал, Чонгук стоит, как вкопанный, и мечтает, чтобы время повернулось вспять. Понимает, что не готов — не готов увидеть Чимина на Донуке. Но сглотнул, он, напротив, на ватных ногах подходит ближе, пока Чимин спускается со сцены и изящно подаёт руку альфе. Уши закладывает, а затем в глаза набегает влага, ведь Чонгук узнаёт и запястье, и ладонь, и пальцы с обручальным кольцом на безымянном. Он даже узнает сияющее лицо мужчины, на колени которого приземляется Чимин. Тот плавно, с грацией свойственной стриптизеру, раскачивается на них, пока Донук с довольной ухмылкой цепляет купюры за ремешки на его ногах и, запрокинув в наслаждении голову, театрально возводит глаза к потолку. А, когда Чимин зарывается пальцами в его волосы и притягивает к своей груди, в голове Чонгука происходит оглушительный до свиста в ушах взрыв. Бум! Ладони Донука едва касаясь скользят по упругим бёдрам, талии, спине. И Чонгук готов поклясться, что чувствует, как они смыкаются на его горле. Иначе как объяснить невозможность сделать хотя бы один ничтожный вдох? Улыбка Чимина яркая и сладкая, как и весь он сам. Его глаза горят, ведь купюр, зацепленных за стринги, топ, ремешки, становится всё больше и больше. Кажется, он и сам вот-вот кончит, как грёбанный Скрудж Макдак от золотых монет. И вместо голубых, «печальных и глубоких, как марианская впадина» глаз не остаётся и следа — там пляшут доллары. Не смешно. Больно. Донук что-то шепчет ему на ухо, а Чимин, манерно пожав плечом, заливисто смеётся. Ну истинный омега. Где же его гриндера и байкерская косуха? Где серьёзный, пропитанный вселенской мудростью взгляд? Прикрыв глаза, Донук, кажется, готов кончить — Чонгук знает это выражение лица, как никто другой; довольный Чимин активнее раскачивается на его спрятанном в брюки члене, возможно, тоже выучив предогазменные повадки своего дорогого клиента. Гула толпы не слышно, но видно, что она орёт и свистит, побуждая двигаться Чимина резче, быстрее, ритмичнее. Раскалённые щёки остужает прохлада — слёзы. Опять они — предатели. В руке лопается бокал, но музыка перекрывает —поглащает звон упавшего стекла. Чонгук один среди толпы. На него никто не смотрит, его опрятный вид, аккуратная укладка, утончённый, подобранный пусть и в спешке, но элегантный наряд не привлекают внимания. Всё внимание на Чимине и его голой заднице. Возможно, в данный момент стоит задуматься о чём-то действительно важном. Например, что вся эта жизнь не Чонгука, что он родился не для того, чтобы его топтали и унижали, чтобы не ценили и не любили. Да, он цветок — комнатное растение. Но разве это может быть причиной ударов ножом в спину? Истерика подступает медленно и тихо, как грядущая волна цунами она отливает от берега, забирая за собой больше и больше воды, чтобы после снести всё живое на своём пути. Плечи и шею охватывает жар, а горло сдавливает так, что не продохнуть. Ощущая своё превосходство, Чимин смотрит на Донука, как тогда, в ту ночь, когда Чонгук впервые увидел их вместе. Терпеть сил больше нет. Он делает шаг в сторону представления, намереваясь прервать его, и замирает. Их взгляды сталкиваются, и у Чонгука, возможно, всегда одна реакция на глаза Чимина. У Чимина наверное тоже: ведь он застывает на мгновенье, на его лице проносится тень испуга, стирая собой и улыбку, — но Донук мягко шлёпает его по заднице. И Чимин продолжает, пока Чонгук пятится назад. Боль разрывает душу, как бумагу, в клочья и поджигает; грудь горит от частого дыхания; слёзы в глазах мешают отыскать выход. Он мечется, как дикий зверь, в клетке. Зажатое в стальные тиски сердце готово лопнуть и разбрызгать кровь по пеплу, оставшемуся вместо подпалённых легких. Привкус гари ощущается и на языке, но, быть может, просто кто-то курит в зале. Голова идёт кругом. Паника — от невозможности выбраться из этого Ада. Наугад Чонгук толкает первую попавшуюся дверь, летит по ступеням вниз и чуть ли не кубарем вываливается на улицу. Его сгибает пополам. Уперев трясущиеся руки в колени, он дохает. Дохает-дохает-дохает. Хочет заорать, но не может. Влажные кудри липнут к мокрому от испарины и слёз лицу. Он трёт щёки рукавом пальто, сдерживая подступающую тошноту от отвращения к: себе, миру, мужу, Чимину. Гнева нет. Есть только тупая ноющая боль, как ржавый нож, застрявшая меж ребер. Сверкающие диким блеском зрачки дрожат и носятся по асфальту. Видеть любимого, кончающим под другим человеком очень больно. Это пустяк лишь для того, у кого вместо сердца кусок дерьма. А для Чонгука, не видавшего потрясений до сего вечера, это полный хаос. Он ненавидит Чимина всей душой. В зале столько людей: куда не плюнь — везде альфы. Чимин мог выбрать, кого угодно, но выбрал Донука. Нужно вырвать все его пергидрольные волосы! Проехаться по слащавому лицу каблуком, втоптать в землю! Тварь! Позади хлопает дверь. Тихо шуршит подошва грубых ботинок о мокрый асфальт. Зачесав волосы, Чонгук выпрямляет спину. — Зачем пришёл, Чонгук? — спрашивает мягкий голос. Обернувшись, Чонгук пронзает Чимина взглядом. А тот, утонув в огромной ветровке, прикрывает скрещенными на груди руками всё то, чего Чонгуку видеть бы не хотелось. Он смотрит в ответ. В его глазах нет насмешки и жалости, в них вновь пустота. — Зачем ты танцевал на нём? — продрогшим от истерики голосом спрашивает Чонгук, уже игнорируя безостановочный поток слёз. — Это моя работа, — очевидный ответ. Чонгук тянет ухмылку, и с потрескавшимися белками мокрых глаз он наверняка похож на безумца. Поджав плечи, Чимин отступает назад. И как со стороны Чонгук слышит свой смех. Его боятся? Это его ещё боятся?! — Твоя работа каждый раз выбирать его?! — эхо разъярённого вопля отлетает от кирпичных стен. Распахнув глаза, Чимин делает шаг назад и, старательно скрывая дрожь в губах, говорит: — Послушай… — Нет! Это ты блять послушай! — Чонгук не даёт договорить, грозно надвигается и тычет пальцем. — Во что ты играешь со мной?! Какого хера ты делаешь, Чимин! Почему трёшься об меня в примерочной? Зачем подписываешься в инстаграме?! Нахуй ты пишешь мне! Что ты затеял?! Отвечай! — орёт Чонгук. Его трясёт. В его чёрных глазах сверкают блики жёлтых фонарей и боль. Пятящегося назад Чимина пугает не Чонгук, а отсутствие из-за истерики здравого рассудка. — Ничего. — Ничего блять?! Схватив за плечо, Чонгук со всей силы сжимает его и трясёт. Не желая показывать свой страх, Чимин всё же рефлекторно поджимает голову. — Ладно, ты танцуешь на нём! Но ты уже видел меня! Ты видел блять мои слёзы! Зачем? Зачем ты писал мне? Зачем вышел ко мне сейчас? — Чонгук, пожалуйста, успокойся… — Не говори мне «успокойся», когда ты причина моего беспокойства! — орёт Чонгук. — Ты причина, из-за которой моя спокойная счастливая жизнь рушится! — Ничего она не рушится! Если бы не я, станцевал бы на нём кто-то другой! — повышает голос Чимин. Его трясёт: дрожат губы, руки, всё тело. Он пытается вырваться, но это оказывает лишь эффект противодействия — его плечо ещё сильнее сжимают. Там точно останется синяк. Лицо Чонгука вытягивается, и Чимин понимает, что незримая черта, которая отделяла его от необдуманных поступков, перейдена. — Блять! Что?! Ты… Так лучше ты, чем другой?! — его ор рёвом разносится по пустому переулку. У Чимина звон в ушах, и лихорадит сердце, но в момент опасности из стратегий «бей» или «беги» он никогда не выбирает бежать. Выпрямив спину и шагнув на Чонгука, он отвечает твёрдо: — Да. — Почему? — из глаз Чонгука срывается новый поток слёз. Шмыгая носом, он захлебывается рыданием и, дергая Чимина за плечо, безостановочно повторяет: — Почему? Почему? Ты трахаешься с ним? Округлив в недоумении глаза, Чимин смотрит на него и не может поверить в то, что слышит. Но в груди тянет и ноет. Неведомое тянет к Чонгуку, который уже не контролирует себя от боли и унижения, от страха остаться без альфы. — Нет… Нет, Чонгук, нет, — мягко отвечает он и, повинуясь порыву, бережно стирает слёзы с его щеки. Взгляд Чонгука замирает, и Чимин одёргивает руку. — Поверь, я не сплю с ним. — Думаешь, я не знаю, что стриптизёры здесь трахаются с посетителями? Выходит, ты один святой не подставляешь задницу самому богатому клиенту борделя? — Я не святой, но задницу не подставляю! — чеканит Чимин и выдергивает руку из захвата. Хочет уйти, потому что, откровенно говоря, задрало, что его выставляют шлюхой. В свою сторону он слышал вещи и менее банальные, более обидные. За такое Чимин не отмалчивается, может заткнуть в ответ. Но не Чонгука. А тот, озверев от надменного тона, от того, что Чимин собирается свалить вот так просто, тянется, чтобы схватить его за волосы, но его шлепают по руке. Голубые глаза наливаются кровью, и уже Чимин орет: — Я никогда не трахался с альфами! — Что? — со смешком выдыхает он. — Ты стриптизёр-девственник? — Стриптизёр-гей, — режет Чимин и, завидев наконец шок на лице Чонгука, тянет ядовитую ухмылку. — Ни один узел не бывал в моей заднице, дорогой. Меня тошнит даже от запаха альф. Сюда я устроился с условием, что трахаться с клиентами не буду! Подошвы ботинок врастают в асфальт, пустив корни глубоко в землю. Чонгук застывает и чувствует, как его глаз дёргается. Внезапно все действия Чимина окрашиваются в небесно-голубой оттенок: его манера говорить, его взгляды, приглашение станцевать приват, жест с вытиранием слёз и то, как он пялился в примерочной, как жался и лапал, как... Чимин абсолютно точно пытался понюхать его. Его — Чонгука! Становится ясно, как день, зачем ему их общая фотография в нижнем белье. И, конечно, он будет смотреть на неё. Смотреть и… «Дрочить!» — проносится пугающая мысль. За ней в голову влетают непристойные картинки самого действа. Не в силах больше держать зрительный контакт с Чимином-геем, Чонгук смотрит за его спину и зачем-то переспрашивает: — Ты гей? — Ага, — небрежно бросает Чимин, запахивая ветровку, и тоже отводит взгляд. Кривит губы и выплёвывает: — Педик для твоей идеальной жизни. Кроме директора и админа никто не знает. Можешь спросить кого-то из них, если не веришь. Воет промозглый ветер. Чонгук переводит взгляд на продрогшего Чимина в безразмерной куртке, и чувствует укол. В груди всё сжимается. Он выбежал за ним в холод почти раздетый, чтобы успокоить, раскрыл свой секрет, старался остановить истерику и до последнего терпел, что его трясли, как тряпичную куклу. В носу жжёт. Чонгук не может знать, почему Чимин работает здесь, что побуждает его танцевать для альф, от феромонов которых его тошнит. И сейчас он стоит, дрожит и ждёт, когда Чонгук успокоится и свалит домой. Горло сдавливает ком. Не сдержавшись, Чонгук шмыгает носом, пугая Чимина. Тот впивается в него своими голубыми глазами и выдыхает: — Ты чего? — Ничего. Возвращайся обратно, Чимин, — Чонгук смахивает слёзы и разворачивается, чтобы пойти к дороге, но его хватают за руку. — Стоять! Нельзя за руль в таком состоянии! Ты же можешь разбиться. Совсем глупый, что ли?! Взгляд Чимина взволнован, словно его и вправду заботит сохранность жизни того, кто в порыве злости, чуть не избил его. Надломив брови, Чонгук поджимает дрожащие губы и очень старается вновь не расплакаться. Грёбанный Чимин! К чему эта забота? Лучше бы наорал, посмеялся, толкнул, а не тянул к себе, не обнимал крепко. Мокрый нос утыкается в покрытое мягкой тканью ветровки плечо, и Чонгук, ища успокоения, неосознанно вдыхает, но вместо природного аромата — лишь запах цветочного кондиционера для белья. Но вот его, как маленького, гладят по спине, что-то нежное шепчут на ухо, и Чонгук не понимает, как уже сам обнимает в ответ, жмётся ближе и, дав волю тихим слезам, оседает с Чимином на асфальт. — Тише-тише, ну что за чудесная омега? Почему ты плачешь? Прекращай, — воркует тот. — За что он так со мной? Почему он делает это? — Потому что он глупый альфа, милый, — нежно отвечает Чимин, сам удивляюсь своему тону. Так обычно говорят взрослые с капризными малышами, а не он с омегами. С ними у Чимина разговор обычно короток и лаконичен. Но сейчас его испуганное сердце колотится как ненормальное, а меж рёбер щемит, что хочется заскулить. Позабыв о гордости, он обнимает Чонгука, льнёт к нему так, словно они давно знакомы, и нашёптывает дурость продрогшим голосом, пока плечи того не начинают трястись. — Ты смеёшься или плачешь? — Смеюсь, — гудит Чонгук и поднимает голову. Его лицо так близко: на губах — усталая улыбка, влажные кисточки ресниц подрагивают, а в чёрных, ещё влажных глазах переливаются блики тусклых фонарей и он, Чимин, робко ему улыбающийся. — Почему? — Ты и правда звучишь так по-гейски, — отвечает он, и Чимин хмурится. Поняв, что ляпнул, не подумав, Чонгук, смахивая слёзы, спешит поправить себя: — Извини, это не должно было прозвучать так грубо. Я над собой смеюсь. Потому что ты гей, а я чуть не накинулся на тебя за... альфу? И… вся ситуация… — под внимательным взглядом он запинается, не понимая, как кратко, но ёмко объяснить причину неуместной улыбки. — Стриптизёр моего мужа успокаивает меня. — Хах, — выдыхает Чимин, — это и правда забавно. — Кхм… Это твоё дело, с кем спать, а не моё. Мне такое непонятно, но я не гомофоб или что-то такое. Каждый сам выбирает, как… точнее с кем. Чёрт, ну... ты понял. — Спасибо, — отвечает Чимин, с мягкой улыбкой и интересом разглядывая порозовевшее лицо вблизи. Неловкую тишину, кажется, замечает только Чонгук. Он дёргает рукой, всё чувствуя хватку на пальто. — Отпустишь? — Ты в порядке? Хочешь сесть за руль? — сморгнув ступор, спрашивает Чимин и отпускает рукав. Они поднимаются. Чонгук прячет глаза. — Да, уже в порядке. Извини, — мямлит он, потирая тыльную сторону шеи, — за это всё, — осмелев, стреляет в Чимина взглядом и снова отводит в сторону. — Я обычно не такой... и... Мне всё ещё плохо, но я смогу доехать до дома. — Хорошо, — улыбается Чимин, запуская руки в карманы ветровки. Та распахивается и открывает вид на топ, а ниже... Ниже Чонгук не смотрит. — Напишешь, как доедешь? — Э-э. Да? Ладно, да… Пока. — До встречи, — Чимин даже не моргает и не скрывает свой интерес, пялясь на смущенного Чонгука. — О-о-о, не говори так, — скривившись, стонет он. Меньше всего ему хочется встретиться со стриптизёром повторно. Воспоминания о грязном танце на коленях Донука подступают тошнотой к горлу. — А, да я не это имел ввиду, — уловив суть, уточняет Чимин. — Короче, езжай осторожнее. Не реви за рулем. Чонгук кивает, стреляет в него глазами и, развернувшись на пятках, уходит прочь. Эхо его шагов о мокрый асфальт стучит в такт биению сердца Чимина. Тук-тук-тук. Тоскливый взгляд голубых глаз провожает тень его отдаляющейся фигуры. Вздох. Чимин хочет увидеть Чонгука ещё. Он уверен, что это не последняя их встреча. Предвкушение уже теплится в груди. И пусть единственное, что их связывает, Донук — неверный альфа Чонгука, а сам Чонгук наверняка ещё не раз распустит руки. Чимин всё равно будет ждать, когда сможет вновь заглянуть в его наполненные звёздами глаза. Звёздами, которых, к слову, на пасмурном небе Сеула опять не видать.