unholy

Темнеет. Город окутывает серая пелена тумана. И сквозь неё, расплываясь по густому сумраку надвигающейся ночи, прорываются мутные огни. Башни высоток, взмывая вверх, пронзают облака и кажутся бесконечными, растворяясь в чёрной синеве туч. Те клокочут, содрогая небо. Дороги. Дома. Гром обрушивается на особняк. Воет промозглый ветер. Кованые ворота разъезжаются в стороны. И на мощёную дорожку въезжает сверкающая в необсохших каплях дождя чёрная иномарка, протягивая через тёмную пелену тумана щупальца фар. Шипя листвой, деревья тревожно покачиваются. Машина глушит двигатель. Распахивается дверь. Из неё в графитовом пиджаке и брюках появляется фигура. Плечи напряжены. Голова опущена. Тёмные волосы уложены назад. Брови сведены к переносице. Чеканя каменную кладку каблуком, Донук отбивает каждый грузный шаг, устремляясь ко входу в дом. Полы пиджака от Александра Амосу взмывают вверх. Донук толкает дверь и врывается в холл. И снова это чувство. Его невозможно контролировать. Оно горит под кожей, отбивает в висках и печет в груди, кипящей лавой затапливая сознание. Он взбешён. Мёнсо попадается так некстати на пути, почти врезаясь своим хилым пожилым телом в его плечо. Не совладав с собой, Донук отталкивает его в сторону, надвигаясь к лестнице. Холодные каменные стены давят. Свет, переливающийся в хрустале люстр, бьёт по ослеплённым яростью глазам. — Господин? — Где Чонгук?! — раздается его рык. И слышит он себя будто со стороны, перешагивая через чёрный мрамор ступеней, карабкаясь по ним, как дикое животное. — Господин Чон! — перепугано дребезжит Мёнсо, семеня следом. В этот раз в стороне оставаться он не намерен. Сердце разгоняет ритм, грозясь пробить в груди дыру. Внутренности склеивает страх. Постоянное отсутствие дома, ночные прогулки по барам, ночёвки в гостиницах, алкоголь, выключенные телефоны, непонятные друзья, пропущенные звонки, неотвеченные сообщения, а теперь — исчезновение. На целый. Грёбаный. День! И страшно допустить даже мысль, что за всем этим стоит. Тревога не покидает Донука уже два чертовых месяца. Чонгук изменился до неузнаваемости. Из кроткого и нежного супруга превратился в взбалмошного подростка, страстно желающего доказать всему миру, что он… он… Дьявол! Ни хрена он не доказывает. Срать ему на то, кем его считает Донук. И оттого не остается причин верить, не остается сомнений, что за всем этим стоит измена. Донук не чувствует в его аромате никаких изменений, но видит всё по глазам, по глупой улыбке, когда Чонгук думает, что находится наедине со своими мечтаниями. Донук читает людей как раскрытые книги. Знает реакции. Чует нутром. Видит насквозь. И несмотря на это, он закрывал глаза и затыкал уши, чтобы не признавать. Не признавать то, что жалит в самое сердце. Он не идеален. Но он никогда не изменял своим чувствам. И на каждого предателя у Донука своя управа. Он распахивает дверь супружеской спальни, когда Мёнсо непозволительно цепко хватается за его руку, как за спасательный круг, и тянет назад со словами: — Господин, постойте! Не оборачиваясь, Донук с силой отталкивает его, врывается в комнату и, ногой захлопнув дверь, проворачивает замок. В нее раздаются удары и взволнованное «Господин!». Но Донук даже себе сейчас не господин. Он раб своих эмоций. Они берут над разумом верх и… В груди учащённо стучит сердце, пальцы подрагивают, а глаза носятся от одного угла к другому, пытаясь зацепиться за мелочи. Приглушённый свет от дизайнерских торшеров, рассеиваясь по глухой тишине спальни, проливается на незаправленную кровать, обитую оливковым бархатом. Шаг. Грудь распирает колючий жар. Хочется её разодрать и освободиться. Донук раскрывает рот, чтобы заорать «Чонгук!», но давится воздухом. Потому как в следующее мгновение из светлых дверей с рельефным узором, ведущих в гардеробную комнату, выплывает он, разнеженный, распаренный, явно после душа мягкий и весь в белом: в замотанном на голове полотенце и махровом халате, длиной доходящим почти до его хрупких щиколоток. И сердце затихает. Их взгляды встречаются, и взгляд Донука проясняется. С глаз спадает багровая пелена гнева. Над головой рассеиваются тучи. И меж рёбер, где тоскливо тянет, вновь поселяется то трепетное и нежное, что Донук всегда испытывает, когда видит Чонгука. Когда находится рядом с ним. В это мгновение он, вросший грязной обувью в белоснежный мягкий ковёр из овечьей шкуры, взъерошенный, тяжело дышащий, с нездоровым блеском в глазах смотря на Чонгука, такого же застывшего посреди огромной спальни, понимает. Понимает, что ни черта ни с собой, ни с предателем сделать не сможет. Не сможет обрушиться обвинениями, не в силах высказать недовольства, не в состоянии даже повысить на Чонгука голос, не то что выжечь из памяти и захлопнуть за его хрупкой спиной двери их дома, обвинив в предательстве. Обвинив в нелюбви к себе. Сейчас Донуку кажется невозможным даже пошевелить онемевшим языком. Голову мягко кружит, вихрь огненного торнадо в груди рассеивается, посылая мягкие волны тепла по всему телу, и напряжение, сковывающее мышцы, отпускает. Будто перетянутые струны, готовые лопнуть в любую секунду, нервы ослабевают. И Донук тяжело выдыхает. Следом в ушах стихает шум, и как сквозь толщу воды доносятся гулкие удары: бам-бам-бам. Мёнсо всё ещё стучит в дверь их спальни, и Чонгук переводит на неё широко распахнутые глаза. — Что случилось? — тихо спрашивает он, опуская руки, в которых Донук только сейчас замечает вешалки с шёлковыми блузами. Осознание внезапно пронзает острой иглой самое темечко. Сморгнув ступор, Донук возвращает взгляд на кровать и там тоже обнаруживает то, что не видел, когда ворвался в спальню. — Чемодан? — словно самому себе под нос выдыхает вопрос он, но Чонгук подходит к нему ближе и отзывается: — Ну да… Чемодан. А что такое? — Ты… — Донук судорожно заглядывает в огромные чёрные глаза, те сверкают, как и прежде, сотней звёзд, переливаясь в свете приглушённых ламп. — Собираюсь в Токио, — подтверждает свои догадки Чонгук, но затем хмурится. — Или ты передумал, чтобы я ехал? И голову уже не мягко кружит. Её сбивает с плеч, будто кто-то резким ударом со спины огрел по затылку. Донук отрицательно ей качает и вновь бросает взгляд на постель. Ещё утром, предлагая Чонгуку отправиться на две недели с ним в Токио, Донук даже не предполагал, что тот может согласиться. Он был готов услышать сотню предлогов и тысячу причин не ехать, но вот Чонгук во всю складывает вещи в распахнутый на кровати чемодан. Цокнув, он недовольно-ласковым тоном журит: — Только ты не мог раньше предложить? Кто вообще предлагает омеге собраться за день в двухнедельное путешествие! Ты даже не представляешь, на что мне пришлось пойти сегодня, чтобы собрать хотя бы малую часть того, что мне понадобится в поездке! — Чонгук порывается отойти, но Донук перехватывает его за локоть и заставляет обратить на себя внимание. Мёнсо всё ещё стучит в дверь. — Мёнсо, все в порядке! Мы разговариваем, — кричит Донук, и тот на удивление затихает, прислушавшись. — Скажи ему, — тихо просит он, чтобы продолжить разговор, и Чонгук послушно вторит: — Мёнсо, все хорошо! Не беспокойся, можешь возвращаться к своим делам! Спустя мгновение тишины раздаются удаляющиеся шаги. Забавно. Донука в собственном доме прислуга воспринимает, как дикое животное. Хотя, он и сам себя таковым считал минутами ранее. Они смотрят с Чонгуком друг другу в глаза. Донук всё ещё держит его за локоть, но затем опускает взгляд ниже и на короткий миг задерживает дыхание. Из-за ворота белоснежного халата проглядывает нежный оттенок медовой кожи и хрупкий росчерк ключиц. Тонкая шея, которая отныне доступна лишь по ночам, когда Чонгук крепко спит, так и манит уткнуться в себя носом. На удивление Чонгук, поняв его настрой, не грубит, не вырывается, а сокращает между ними расстояние, бросив вешалки с одеждой на пол. — Альфа соскучился по своей омеге? — кокетливо тянет он, прихватив за серый ворот растрёпанного пиджака. И у Донука мир кренится в сторону, а внизу живота охватывает голодным пламенем. Как давно он слышал подобное из уст своего юного супруга? Тот медленно утягивает его за пиджак, шагая спиной к кровати. — Ты знаешь ответ… — горячо шепчет Донук, склоняя к нему голову. — Что ж… Омега тоже скучает по своему альфе, — игриво улыбается Чонгук и, опустив одной рукой ворот пиджака, развязывает свой халат. У них самолёт через пару часов. Чонгук всё ещё нагой и несобранный, когда у Донука укомплектованный чемодан уже лежит в машине. Он вообще не собирался возвращаться домой, но… Его одурачили. Донук не идиот и понимает, что сегодня не его день рождения, не их годовщина; что от Чонгука даже не веет знакомым теплом и нежным ароматом пионов, как когда он по-настоящему желал близости. Горькая правда: Чонгук не хочет Донука, но тянет его на кровать. Усаживает на развороченную постель и опускается сам рядом. Донук слаб. Зная всё это, он позволяет пустить пыль в свои глаза и наконец получить долгожданную ласку, по которой скучал все долгие дни их отстранённости. Но ему не нужно ничего больше, чем мягкие губы Чонгука, чем опаляющий жар его юного тела, чем его нежные руки, умело расправляющиеся с пряжкой ремня. Вокруг тишина. Лишь тихие причмокивания сплетённых языков и прижатых друг к другу губ нарушают её покой. Дыхание сбивается, и Донук ощущает биение сердца всем естеством. Оно отдаёт ударами в виски, лопатки, пальцы и член, окольцованный тугим кулаком Чонгука. Самое жалкое из всего происходящего, что в этот час, в эту минуту, в эту секунду Донук наконец ощущает себя счастливым. Возможно, это чувство зыбко. Возможно, оно утекает через пальцы, как песок. Но Донук хватается за него, оглаживая упругие, гладкие, словно шёлк, бёдра Чонгука. Он не смеет подниматься рукой выше, потому что не хочет столкнуться с обнажённой правдой: его не хотят или хотят не так сильно. Эти мысли мельтешат роем в голове и сбивают настрой, но внезапно Чонгук начинает горячее дышать, а затем вовсе отпускает его истерзанные губы и припадает к шее, ускоряя движения кулака на напряжённой плоти. — Не обращай внимание, — жарко шепчет он, опаляя дыханием нежную кожу. Та исходит ласковыми мурашками, и Донук расслабляется, когда слышит: — Я хочу. Я сам хочу сдвинуться с мёртвой точки. Позволь мне снова привыкнуть к твоему теплу, альфа. И срабатывает. Гул в голове стихает, сменяясь глухим вакуумом, а лёгкие опаляет огнём. Он медленно стекает от груди вниз и, осев в эпицентре удовольствия, приятно покалывает в паху. В нежной ладони крепкий член то и дело напрягается, готовый излиться накопившимся напряжением, и Донук тянет Чонгука за влажные кудри, заставляя поднять голову, чтобы следом впиться в его покорно приоткрытый алый рот. Их губы снова сталкиваются. Пылко сплетаются языки. Дыхание оседает на щеках, а сердца грохочут, пока сознание Донука, хоть и едва уловимо, но оплетает сладковатый омежий аромат. И… черт, возможно, он идиот. Возможно, мечты о доме, о семье, о мнимом счастье туманят рассудок, но он любит Чонгука. Хочет провести с ним остаток дней. Прямо сейчас Донук чувствует, как под кожей и в груди полыхает необъятной силы огонь, и он в разы сильнее, чем в гневе. Его хочется разделить с единственной и неповторимой любовью. Показать, что он не так уж плох. Что он умеет дарить, а не только принимать. Рука, сжимающая гладкое бедро, поднимается выше и проникает под подол халата. Дыхание Чонгука трогательно сбивается, а сам он мягко разрывает поцелуй, приподнимает ногу, перегрождая доступ к сокровенному, и шепчет: — Не надо. Не дави на меня, альфа. И Донук покорно уступает. Чонгук прав: на него не следует давить — особенно, когда он сделал первый шаг навстречу к перемирию. Быть может, он действительно старается? Возможно ему нужно больше времени, чтобы разобраться со своими чувствами? И именно поэтому Чонгук собирается в Токио с ним? Чтобы всё наладить… Мысли теплятся надеждой в душе, будто за рёбрами спряталось тёплое солнце и нежными лучами прогревает изнутри. Нутро скупого на эмоции и чувства Донука. Апатия за последний месяц поглотила его живьём, окутала тьмой, которая сейчас в руках Чонгука наконец отступает. И проглядывается свет. Зажмурив глаза и мягко втягивая поочерёдно чувственные губы в рот, Донук шагает ему навстречу. И следом вспыхивает и взрывается, разлетаясь на куски, когда Чонгук точным движением, зная его наизусть, подводит к разрядке, так и не возбудившись должным образом. Но вода камень точит. Об этом думает Донук, сидя в одиночестве на развороченной кровати, пока за закрытой дверью ванной шипит вода. Сам он уже принял душ и переоделся в свежие серые брюки и белую рубашку. На душе легко, и от былого шторма не осталось и следа. Все тело налито нежной негой и расслабленно, но в то же время в нем небывалая энергия. Из распахнутого окна веет теплом и ароматом наконец затихшего дождя. Освещённая приглушённым светом бумажных торшеров на золотых ножках спальня погружена в тишину, и лишь слабый поток ветра разбавляет её шелестом молочных гардин. Времени до отлёта почти не остаётся. Донук поднимается с кровати. Заходит в гардеробную, завешенную ровными рядами брендовых костюмов, блуз и пиджаков, заставленную дорогой начищенной до блеска обувью и сверкающими склянками духов, и выдвигает ящик комода, вырезанного из орехового дерева. Затем достаёт ролексы, застегивает их, платиновые, на запястье, поправляет обручальное кольцо из белого золота, окидывает себя беглым взглядом в зеркале и замирает. Что ж. Вид у него, пожалуй, более сносный нежели в любой из дней минувшего месяца. Неужели секрет молодости кроется в регулярном избавлении от напряжения? Даже кожа кажется посвежевшей. Пропал бледный оттенок тоски с лица или, быть может, все дело в горящих глазах? Да и дышать стало намного легче. Вздохнув, Донук проводит ладонью по щеке. Кончики пальцев ведут сперва под одним глазом, затем под другим. И да. Они действительно горят. Взгляд изменился. И хоть отражение ему не улыбается, а на душе не унимаются сомнения, Донук, преисполненный надеждами на светлое будущее, покидает гардеробную, когда Чонгук впопыхах носится по спальне, беспорядочно скидывая заготовленную одежду в чемодан: крема, маски, брюки, рубашки, расчёска и… Донук ловит его за запястье. Их взгляды встречаются. Он притягивает Чонгука за талию к себе и, опустив глаза на его приоткрытые губы, тихо произносит: — Ты прав… — Затем он, едва касаясь, пальцем проводит по нижней и расцветает в улыбке. Такая мягкая. — Мне стоило тебя предупредить заранее о поездке. Позвать тебя раньше. После его слов в глазах Чонгука лишь на неуловимую долю секунды вспыхивает жадный интерес, но он быстро тушит его, отчего Донук так и не успевает заметить смены настроения. Тот продолжает: — Ты уже не успеешь собраться. Да и мне не хотелось бы, чтобы ты нервничал. Как насчёт того, чтобы прилететь ко мне завтра вечером или послезавтра утром? — Лететь без тебя? — переспрашивает Чонгук, и голос его пропитан неуверенностью и тоской. Одному ему всегда летать было скучно. — Мое сокровище, только если ты этого хочешь, — бархатисто отвечает Донук, поглаживая его по нежной щеке. — Уже завтра утром у меня запланирована деловая встреча. Если ты успеешь собраться за пять минут, — он выдерживает паузу, чтобы бросить многозначительный взгляд за спину Чонгука, где всё ещё лежит распахнутый чемодан, — то полетим вместе. — Не думаю, что за пять… — шелестит Чонгук со всё ещё влажными и растрёпанными волосами, а затем оглядывается и смотрит на кровать. — Да, наверное, ты прав… Не успею, — заключает он и, вернув внимание на ласковую улыбку Донука, дует губы. — Не расстраивайся, моя звёздочка, — тихо выдыхает тот, поглаживая по хрупкой спине, облаченной в махровый халат, и наклоняется, чтобы мягко чмокнуть в манящие губы. На удивление Чонгук, как прежде, обнимает его за шею, льнет к груди и продлевает ласку, приоткрывая рот, чтобы позволить тёплому языку проскользнуть глубже. Сердце разгоняет ритм, а в животе внутренности щекочут крылышками уже позабытые бабочки. Они целуются. Время бежит. Донук не хочет отступать, а Чонгук, кажется, от него отрываться. Оставить его сейчас представляется невозможным. Одна лишь мысль отдаёт тоскливо тянущим ощущением в груди, по которой Чонгук водит тёплой ладонью, отвечая на чувственный, нерасторопный поцелуй. Настолько нерасторопный, будто перед ними всё время мира. Но это не так. Времени нет. Потому Донук нехотя отрывается от любимых губ, чмокает в них ещё несколько раз, поглаживая Чонгука по скуле, а затем, прошептав «Не провожай меня, моя радость. Хорошенько отдохни. Я напишу насчёт билета», покидает спальню, выбравшись из игриво-липучих объятий. Чонгук машет рукой из-за двери и всё же выходит на лестницу, когда Донук вышагивает вниз по ступеням. На его сверкающие глаза спадают воздушные локоны угольных волос, а с худого плеча так и норовит сползти белый, такой подходящей ему своей мягкостью, халат. Ангел. Чонгук ангел. И Донуку несказанно повезло с ним. Махнув ему рукой, он спускается на первый этаж и в широком холле встречается с сухим осуждением в глазах Мёнсо, сложившего руки за спиной. Извиняться перед прислугой не в его привычке, но кажется тот прикипел к Чонгуку и беспокоится о нем. Забота о том, кто больше всего на свете Донуку дорог и ценен, топит лёд. И он, замерев посреди холла, устанавливает с Мёнсо зрительный контакт, а затем говорит: — Я не со зла. — Я знаю, господин Чон, — вежливо, как и полагается прислуге, отвечает тот. И повисает пауза. Извиняться перед прислугой всё ещё не в привычке Донука, но ему… — Мне жаль, что был груб с тобой. — Мне жаль, что вы грубы со своим супругом, — внезапно отзывается Мёнсо. Вкупе с почтительным тоном высказывание режет слух. Забавно, он не боится быть уволенным за дерзость. — Мне тоже, — тихо отвечает Донук, удивляя и себя, и его откровением. — Я этого не хотел и не хочу. Я бы не стал… — Не говорите мне того, за что сами не в силах отвечать. И не оправдывайтесь передо мной. Я всего лишь наёмный работник, а не ваш родитель, — твёрдо, но тихо произносит Мёнсо, уведя взгляд в сторону. Донук продолжает молча его разглядывать, а затем задумчиво произносит: — Позаботься о Чонгуке, пока он не улетит в Токио, — и разворачивается, чтобы уйти, но из-за спины доносится тихое: — Вы не так плох, как о себе думаете. Порой достаточно примириться с собой, чтобы помириться с окружающим миром, включая самых дорогих нам людей. Донук ничего не отвечает. Он и сам это знает. Он и сам всю жизнь пытается примириться с собой. Каблуки строгих ботинок чеканят мрамор пола. Входная дверь распахивается, а затем захлопывается, когда высокую и статную фигуру Донука окутывает сумрак улицы. Вслед за хлопком Чонгук чувствует, как внутри него что-то лопается, и натяжное напряжение, сковывающее тело все это время, отпускает. И только сейчас он делает свободный вдох, а затем — протяжный выдох. Когда Мёнсо, скользнув взглядом по чёрной мраморной лестнице, поднимает глаза на второй этаж, Чонгука уже там нет. На ослабших ногах он проходит в спальню, окутанную тёплым светом торшеров, и, оставив дверь нараспашку, падает на пол, так и не дойдя до кровати. Руки потряхивает. Да и всё тело тоже. Как после важного экзамена или даже хуже… Всё нутро охватывает чувство, похожее на падение с той башни-аттракциона, на которой он прокатился недавно. Вот только то было приятным и будоражащим, а сейчас из души будто вынули все эмоции, а из разума — мысли. Всё ещё необсохшие волосы густыми волнами разметаны по белому ковру. В них путается блеск тусклого света ламп. Развязанный халат, обнажив голое бедро, воротом неряшливо сползает с высоко вздымающейся груди, пока нечитаемый взор устремлен в белый потолок. В голове — вакуум. И среди этой глухой пустоты ярко выделяется лишь одна мысль:

Что я наделал?

Впервые Чонгук смог по-настоящему прочувствовать истинный смысл фразы «ходить по острию ножа». Всё это время, пока Донук находился в стенах их спальни, эмоции зашкаливали. Рвались наружу. А поджилки тряслись вместе с костями — настолько было страшно. И не верится, что всё закончилось. Или нет. Всё только начинается. Постепенно в голову одну за другой возвращаются мысли, и вскоре их становится так много, что не разобрать. Но среди суматошного вихря вопросов и восклицаний, обращенных к себе, выделяется одно и ярко:

Я, черт возьми, переспал с омегой.

Лицо пылает. Сердце колотится, как ненормальное, грузными ударами сотрясая грудь, пока сам Чонгук с безумной улыбкой пялится в потолок и думает лишь об одном человеке, от которого вынужден был уехать в попыхах. И кожа под халатом всё ещё пылает от его поцелуев. От его губ. От его шёпота. От воспоминания его взгляда колючий жар затапливает с головы до пят. И… Прикрыв предплечьем глаза, Чонгук не в состоянии обдумывать ни свои грязные манипуляции над Донуком, ни свой гнусный поступок, ни свои чувства в целом. Всего столь много, что он просто… Ветер, надув прозрачный тюль, сквозняком тянет по полу, и всё тело исходит мурашками. Чонгук чертовски хочет обратно. Не так важно: нравятся ли ему омеги в целом или один единственный омега на Земле. Сейчас он хочет к Чимину домой, к Чимину в постель, к Чимину в душу. Хочет спрятать лицо в его раскалённой, нежной, ароматной шее и полной грудью вдохнуть… Желания желаниями, но собрать себя по кусочкам после выплеска эмоций и жуткого напряжения, когда Донук готов был разразиться грозой, не представляется возможным. Вот бы Чимин просто оказался здесь. Рядом. Свободная рука ведёт по мягкости ковра в сторону, пропуская через пальцы овечий ворс, словно в надежде случайно натолкнуться на тёплую ладонь того, кто стал причиной его катастрофы. Но ожидаемо — пусто. И ладонь сжимается в кулак. Манипуляции. Как же Чонгук устал играть. Какой нахрен Токио? У него выдалась прекрасная возможность остаться наконец наедине с собой, снять маски, отдохнуть, не ложиться с Донуком в одну постель каждую ночь и побыть с Чимином наедине как можно больше. А теперь? Теперь из-за внутреннего отторжения, нежелания находиться в одном пространстве с мужем и дышать с ним одним воздухом, Чонгук вынужден будет улететь. И улететь не просто из Кореи. Улететь от Чимина. Но он сам отдался чувствам и позабыл о реальности, выпав из неё на пару дней. Вчерашний день тоже в счёт — сотня сладких первых поцелуев с Чимином не может не выбить из колеи. Из двух зол выбирают меньшее. И Чонгук, наученный горьким опытом «не обнажай свой страх, чтобы не вызвать подозрений» и хлесткой пощёчиной в исполнении когда-то любимого человека, из двух зол выбрал меньшее. Впопыхах. По наитию. Внутренне дрожа, как загнанная дичь. Из-за обрушившейся ледяными иглами тревоги Чонгук даже не успел понять, что чувствует, когда целовал Донука. Ни отторжения, ни тепла — ничего. Пустота. Привычно. Чонгук, как и всегда, с ловкостью спрятал свои эмоции и делал всё, чтобы буря обошла его стороной: давил на нужные рычаги воздействия, ловко манипулировал и первоклассно играл. И вот, скандала не было. Бдительность супруга усыплена. А следы преступления заметены. И сейчас в голове не находится места тому, кто безжалостно вырвал его из сладостной неги. Из объятий Чимина. Чонгук думает о себе — думает о нём — думает о них. Они целовались. И всё никак не могли остановиться, пока прощались. Чимин провожал поцелуями и жаркими объятиями сперва до порога двери. Затем до лифта. А после — до первого этажа и до самой машины, не в силах оторваться. Он с глупой счастливой улыбкой ещё долго стоял под дождём, пока Чонгук, кусая истерзанные им губы, давил педаль газа и смотрел на его фигуру, превращающуюся в точку по мере отдаления. Физического. Сейчас Чонгук под грузными ударами своего сердца чувствует Чимина меж рёбер. Так билось оно рядом с ним. Так бьётся и вдали от него. За всем этим на сознание и тело всей тяжестью наваливается вселенская усталость. Эмоции выжали из души всё. Все силы. Конечности слабнут и, наливаясь свинцом, тонут в пушистом ковре. Голова расслабленно поворачивается вбок. Рот приоткрывается. И вскоре в мягкой тишине спальни раздаётся размеренный шелест дыхания. Не став будить своего уснувшего на полу господина, Мёнсо аккуратно укрывает его пледом и тихо прикрывает дверь спальни, пообещав себе разбудить его через пару часов, чтобы тот перебрался на кровать. А пока он приступит к готовке. А над Сеулом сгущаются сумерки. Подступаясь к ночи, они окутывают оживлённые улицы темнотой, зажигая их тусклыми огнями, пока прохожие, всюду снуя, спешат в свои дома. Дует ветер, срывая с нежных крон вишен бледно-розовые лепестки. И те падают на мокрый асфальт, в лужах которого переливается холодный свет фонарей. Из-под шин, несущихся по автостраде в сторону аэропорта Бентли, разлетаются брызги. Поток оживлённый, но трафика нет. Мелкие капли дождя, разбежавшись по блестящему, словно прозрачное зеркало, кузову, медленно ползут вниз, точно непролитые слезы. Донук смотрит в окно. Облокотившись о подлокотник и сложив ногу на ногу, он, давя нарастающее волнение в груди, размышляет. Пульс отбивает беспокойный марш в висках, и ожидаемо простреливает лоб. Тупая боль — уже привычна. С ней Донук успел сродниться. И лишь она покидать не хочет, на добровольной основе поселившись в будничных днях. В руке до побеления костяшек сжат телефон. Мысли не дают покоя. И хоть Донук ощутил долгожданное облегчение от близости с любимым человеком, но именно оно, пусть и временное, подталкивает к тому, чтобы ослабшим пальцем снять экран с блокировки и набрать номер. Гудки. Протяжные они стягивают внутренности тугими узлами и облизывают изморозью меж лопаток. «Догадываться» и «знать наверняка» — несопоставимо разные вещи. Их вектор направления друг другу ровно противоположен, как северный и южный полюс. Но ведь… предупреждён — вооружён, не так ли? И если обрести полезное знание, отбросить чувства в сторону и, как и свойственно его натуре, с холодным рассудком верно им распорядиться, то можно выиграть не только бой, а всю войну. Чистый расчёт. А Донук прекрасный стратег — и в жизни, и в бизнесе, и, отныне, в семейных отношениях. Он же пообещал: — Я никогда не отпущу тебя, Чонгук. Никогда. Чонгук для Донука не просто пролитый луч света во мраке. Он и есть сам свет. Он — солнце. И если оно потухнет, остаток безвкусной скудной жизни Донук будет плутать впотьмах. Он не идеален. Чонгук не идеален. Идеальных и не бывает. Потому они — идеальная, стоящая друг друга пара, которая навсегда останется вместе. Донук не позволит свое забрать, если кто-то попытается. Трудные времена требуют решительных действий. Пора встретиться лицом к лицу с правдой. Он хмурится. Делает звонок. И тяжёлым взглядом из-под выбившихся прядей волос, уложенных ровным рядом, смотрит на несущийся мимо сверкающий город, не узнавая своего голоса. В нем сталь и не просьба — приказ: — Сообщите мне, если Чонгук покинет дом.