unholy

Нехотя разорвав поцелуй, Чимин хватает распалённого Чонгука за руку и, пока тот не успел опомниться, тащит к подъезду. По лужам раздаётся топот его потрёпанных кед, которым следом вторит цокот брендовых туфель. Брызги летят в стороны. Сердца грохочут. Они вваливаются в лифт. Опять целуются. Вдавив Чонгука в стену, Чимин уже совсем голодно вылизывает его рот, сжимает в тиски тяжёлые влагой кудри и, глотая стоны, свободной рукой слепо шарит по кнопкам этажей, пока не находит нужную. Двери закрываются. И следом исчезают силы, помогающие держать себя под контролем. Ведь до дрожи в коленях, до ударов сердца в висках, до боли в груди он хочет — хочет Чонгука. Всего. Без остатка. Себе. Втиснув бедро меж его ног, Чимин атакует шею. И не описать, каких непомерных трудов стоит не оставлять следов на его тёплой, ароматной и нежной, точно шёлк, коже. Голову кружит. Мысли испаряются, растворяется разум в сладостной истоме, и всё вокруг теряет смысл. Чимин чувствует это — чувствует, что сходит с ума, пока мир медленно меркнет, угасает и сужается до точки, где они, сплетаясь языками, сминают губы друг друга. Невыносимо. Чонгук невыносимый. Покорный, мягкий и чуткий. Его цветочный аромат феромонов, тихие стоны, тесная и душная кабина лифта и он — Чимин, жаждущий упасть на колени и покрыть поцелуями каждый сантиметр его тела. Чонгук течёт — Чимин тяжело вдыхает. Затем с рыком впечатывает его в стену: вжимается в пах, живот, грудь, будто желая проникнуть в самое естество, и выдыхает на ухо: — Теперь везде мокрый, да, малыш? — Хн-Ч-чимин, — скулит Чонгук, уже нагло лапая под джинсами его задницу. — Что, милый? — отзывается тот с хищной ухмылкой. Его детка, кажется, уже совсем потерялась: лицо горит, ресницы дрожат, взгляд плывёт и мерцает. С губ слетает капризный всхлип, когда Чимин потирается о его твёрдый член своим. Потрясающий. Взывающий к себе продрогшим тонким: — Х-хён… — Ах… Кто здесь капризная принцесса? — глумливо воркует Чимин, но Чонгук отзывается сразу же с характерным хныком: — Мх, я-я… я капризная принцесса, хён… Фраза, сказанная тихо, оглушает бомбой — бьёт в самое темечко. Мозг перемыкает, и член, характерно дрогнув в штанах, напрягается, словно готовый в любую секунду пролиться спермой. Чимин рычит: — Чёрт. Чонгук, ты дьявол в обличии ангела. Ты… — Их взгляды сталкиваются. И Чонгук, будто прочитав его мысли, внезапно расплывается в лукавом оскале. Всё становится ясно: кое-кто тоже любит лить масло в огонь. — Ты специально… — изумлённо выдыхает Чимин. — Конечно, — подтверждает догадки тот и, опустив глаза на его опухшие губы, шепчет: — но лишь отчасти… Мне нравится, как тебя ведёт. И выдержка твоя тоже… Затем он отрывает руки от его задницы и… и дальше Чимин перестаёт существовать. Потому что Чонгук, бесстыже расстегнув пуговицу на его джинсах, сразу проникает под белье и уверенно обнимает прохладной ладонью его горячий член. Судорожный вздох. Колени подкашиваются. Перед глазами вспыхивают искры. И пол, став жидким, утягивает стопы, будто трясина. Их общий стон дробит густой воздух кабины, и Чонгук в тот же миг забывает всё, что хотел сказать, опуская мокрый взгляд на возбужденную плоть в своей руке. Тёплая, гладкая, слегка влажная и запредельно твёрдая. Чёрт. Он дрочит… дрочит Чимину в лифте. Чимину — Чимину — Чимину, который стриптизёр, который омега, который гей, которого он терпеть не мог ещё месяц назад, которого избил подаренными цветами, обозвал шлюхой и педиком. Но главное вовсе не это: вовсе не факт наличия омежьего члена в его руке, а… — У т-тебя… что… и здесь пирсинг? — судорожно выдыхает он, ощущая себя бесконечно слабым. Тело так и тянет вниз, но Чимин, придержав, не даёт упасть, а затем, нахмурив брови, разбито стонет: — Ммм… сюрприз… Охренительный сюрприз: Чонгук, оказывается, тот ещё извращенец, ведь никогда прежде ему не хотелось настолько… — Блять, я хочу взять тебя в рот, — выпаливает он, размазывая предэякулят по бархатистой головке с крохотным шариком штанги, заставляя Чимина запрокинуть голову, раздаться новым и абсолютно грязным стоном и толкнуться в кулак. — Бэмби… что ты творишь? Пах жалит колючим жаром. Чонгук настолько сильно хочет… хочет… Непонятно даже, чего именно: взять в рот, ощутить Чимина в себе или… его трахнуть. Неторопливо надрачивая, он как заведённый наблюдает за пропадающей и появляющейся в его кулаке упругой головкой и горячо дышит. Такая вкусная, розовая, гладкая и сочная. А блестящий шарик, вымазанный в прозрачном предсемени, так и манит опробовать себя на вкус языком. Боже… У Чимина даже член красивый. И весь он сам, сладко стонущий, тяжело дышащий, плавно покачивающий бёдрами, — сплошной грех. Ещё секунда, и Чонгук не хозяин своим действиям. Он упадёт брендовыми брюками на мокрый пол и возьмёт в рот прямо в лифте. — Ты… ты такой красивый, — выдыхает он и поднимает глаза. И… блять. Лучше бы ему не встречаться с пожирающим, томным взглядом, который прибивает к месту точно гвоздями. Поджилки дрожат. В них запекается кровь, пока Чимин, смотря на него, укладывает руку на шею, сжимает и, закусив губу, твёрдо толкается, имитируя движения в сексе. Скулёж. Постыдный. Хоть у Чимина в голове ни одной мысли и полный хаос, он явно в курсе, какой эффект оказывает на Чонгука. Чонгука, который возвращает всё внимание его члену и, задержав дыхание, любуется блестящим шариком пирсинга в дырочке уретры и за таким же — над уздечкой. Душно. Дыхание спирает. На коже выступает испарина, а тело исходит мурашками. Уму непостижимо: Чонгук всегда считал данный прокол мерзким, громоздким и неэстетичным. Но у Чимина он выглядит совершенно иначе, чем на тех экстремальных снимках в интернете. Когда его палец дотрагивается до верхнего шарика и мягко проводит по кругу, то Чимину явно до дрожи в костях приятно. Красиво. На самом деле кто-то из них должен остановиться, потому что всё давно вышло за рамки приличия. Вряд ли, конечно, этим «кто-то» будет Чимин, развязно танцующий почти голым перед толпами людей с четверга по субботу каждую неделю вот уже лет шесть. Он, опустив голову, пожирает Чонгука взглядом и, ничуть не смущаясь своей наготы и того, что лифт может распахнуться в любую секунду, продолжает подаваться навстречу. — У тебя совсем стыда нет… — восхищённо выдыхает Чонгук. И тот с пьяной ухмылкой отвечает: — И это говорит мне невинная зайка, которая держит мой член? Верно. Он прав. Непонятно, в какой момент времени Чонгук потерял стыд, но сейчас, взяв себя в руки, он разжимает пальцы и внезапно впечатывается в стену, прижатый весом горячего тела. Чимин хватает его за щёки и шипит: — Я сожру тебя, слышишь? — Его феромоны с новой силой бьют по голове, и Чонгук, вынужденный прикрыть глаза, всхлипывает от переизбытка чувств, пока Чимин продолжает обещать: — Не отпущу, пока не вылижу до визга. Пока не проникну своим языком так глубоко, насколько возможно, и не выпью тебя до последней кап… Двери открываются — меж лопаток лижет холодом. Прошитый волной ужаса Чонгук встречается взглядом с альфой и цепенеет. На нём очки, как у ботаника, потёртая толстовка и треники. Кажется, ещё студент. Широко распахнув глаза и разинув рот, он пялится на них не дольше трёх секунд и выдыхает: — Воу… И душа покидает бренное тело, всё ещё прижатое Чимином к стене. Хочется зажмуриться, заткнуть уши и исчезнуть, но Чонгук стоит — не шевелится, пока Чимин с непоколебимым видом оборачивается и строго смотрит на их невольного свидетеля. Тот внезапно розовеет и робко восклицает: — Ох! Чимин-хён?.. Лифт предпринимает попытку захлопнуть двери, но альфа, к ужасу Чонгука, не даёт этому свершиться, вновь нажав на кнопку. Чимин бросает небрежно и мягко, словно происходящее его не очень волнует, но светить своим достоинством ему не особо хочется: — Привет, Ёнджун. Не мог бы ты…? — Ах, да! Простите… простите, — торопливо отзывается Ёнджун. Следом прикрывает ладонью глаза и отступает, чтобы они вышли. Откинув волосы назад, Чимин с тяжёлым вздохом заправляет всё ещё твёрдый член в узкие джинсы, застегивает пуговицу, вжикает молнией ширинки. После бросает лукавый взгляд на бледного как тень, Чонгука, берёт за ту самую ладонь, которая ему сладко дрочила минутой ранее, и вытягивает их из лифта. Наконец-то. Торопливым шагом они бредут по коридору, не разжимая рук, и уже у двери квартиры сконфуженный Чонгук выдыхает: — Ужас… — И умывает пылающее лицо ладонями, пока Чимин вводит пароль. Уму непостижимо. Как можно настолько потерять связь с реальностью, чтобы залезть в чужие штаны в общественном месте? Стыд сжирает изнутри и склеивает желудок. Чонгук горит весь: от кончиков ушей до пят. Но Чимин, ощутив смену его настроения, летит на помощь, не давая ни утонуть в самобичевании, ни потушить пылающий костёр в груди. Распахнув дверь, он притягивает Чонгук за шею и со всей нежностью, что тот вызывает в его сердце, целует. Мягко обхватывает губы поочерёдно и ласково проводит по ним кончиком языка, а затем заставляет соприкоснуться их лбами и с нежной улыбкой шепчет: — Эй… Всё в порядке, слышишь? Ни о чём не жалей и не думай. Мне было так хорошо в твоих нежных руках. Ёнджун взрослый мальчик, тем более, что он ничего не успел заметить, кроме наших обжиманий. — В его голубых глазах мерцает свет, словно блеск приливных волн. Феромоны окутывают сознание горячим, тягучим и сладким, будто вино. И паника стихает. Усмехнувшись, Чонгук прикрывает глаза, кивает и, когда чувствует, как пролегающую меж его бровей морщинку ласково целуют, льнёт в ответ. Прячет лицо в тёплой и ароматной шее, а затем выдыхает. Напряжение отпускает мышцы из оков — запах Чимина отчего-то кажется уже родным, будто Чонгук знал его всю жизнь. Он тихо делится: — Не понимаю, что со мной происходит. И Чимин, надавив на затылок, заставляет прижаться щекой к его груди и прислушаться. Тук-тук-тук — бьётся, как сумасшедшее. Кажется, будто его сердце сейчас взорвётся или проломит рёбра и вовсе вырвется на свободу — к робко улыбающемуся Чонгуку. — Я тоже, Бэмби. Слышишь? Но мне нравится это чувство. А тебе? — мягко мурчит Чимин, будто усыпляя бдительность и призывая поддаться. Не потому что коварен, а потому, что сам находится во власти эмоций. Когда он гладит по волосам, Чонгука покидают тревожные мысли. Затем ладонь ведёт от шеи к плечам, и напряжение испаряется, будто его и не было. Она прижимает меж лопаток, и разнеженному Чонгуку кажется, словно касания Чимина волшебные. Забирающие тяжесть, страхи и все надуманные невзгоды. Он обнимает в ответ и бормочет себе под нос, так и не открывая глаз: — И мне… нравится. Так сильно нравится, что пугает. Он не видит, как во взгляде Чимина мелькает ясность — ясность и понимание. А следом — и смирение. Он уже готов отступить: пригласить к себе выпить чай, переодеться в сухую одежду и в самом деле заварить рамён. Они могут обложиться мурчащими котами и залипнуть в нетфликс. В обнимку. Вдвоём. Даже так будет хорошо. С Чонгуком по-всякому хорошо, если вместе. Чимин может подождать. Хоть внутренности горят от острого желания прижаться к нему, нагому, всем телом, осыпать бархатную кожу поцелуями и вознести на небеса. Пальцами, губами, языком, лицом, членом, который всё никак не опадёт в штанах, — неважно. Даже объятиями — Чимин на всё согласен. Он не будет торопить. Из мыслей его вырывает взгляд. Чёрный, с поволокой истомы и влажный, он прошивает будто множеством электрических разрядов и заставляет ожить. Хотя Чимин вроде бы и не умирал, но сердце его заходится лихорадкой, когда он слышит тихое, но требовательное: — Поцелуй меня. За своими рассуждениями он не успел заметить, как Чонгук думает в совершенно ином направлении. В его глазах мерцает возбуждение, грудь высоко вздымается, а с приоткрытых губ слетает тяжёлое дыхание. Надышался. Чимином. А Чимин, хоть и не успел заметить перемен, не мешкая, выполняет просьбу: нежно прижимает его, податливого, к стене и целует так, словно не они последние сутки только и делали, что исследовали рты друг друга; словно уже успел соскучиться; словно минута без губ Чонгука ему была невыносима. Мгновение, и земля утекает из-под ног. Следом — перемыкает мозг. Сперва стонет Чонгук, а затем — Чимин. И всё дальнейшее происходит как в тумане, будто сознание включается лишь на короткие мгновения, и через шипящие помехи мелькают кадры: вот они голодно целуются, широко распахивая рты; вот — цепляются друг за друга так крепко, словно утопающие, сброшенные с судна в бездонное море, и проникают ладонями под одежду; и вот — прижимаются эрекциями и захлебываются мокрыми стонами. А затем жар, точно волна цунами, сносит с ног. И бьёт в голову. Они вваливаются в квартиру. Почти падают. Но всё же удерживают равновесие с помощью стен и захлопывают дверь. Обещание о неторопливом смаковании предстоящей близости, данное этажами ниже, смазывается в губах, слизывается с языков и тонет в тяжёлом дыхании. Стоны скребут горло. Сначала Чонгук пытается их сдержать, чтобы не быть столь очевидным, но когда слышит — чувствует, — что в своём безумии находится не один, то отпускает себя. А голос Чимина… Нет. Его тон. Его тембр. Низкий и мягкий. Грудной, с хрипотцой. Заставляющий дрожать и растворяться в чём-то липком и сладком рассыпается по коже мурашками. Тихий шелест растекается под кожей раскалённой патокой и тяжестью оседает в паху. Он говорит: — Я кажется сошёл с ума. Чувствуешь, что делаешь со мной, малыш? — и потирается о твёрдое возбуждение своим. Его томный шёпот обжигает кожу: — Меня не покидает ощущение, что ты не можешь быть реальным. Не можешь существовать… — Его руки блуждают по влажному шёлку рубахи, сжимая через тонкую ткань кожу. Через рваное дыхание Чимин продолжает говорить: — Не можешь быть здесь. Со мной… — Пышные губы поднимаются по огненному горлу. — На этой земле. В моей квартире… Боже… как я слаб перед тобой. Щёки жалит жаром. Слышать подобное из уст Чимина — маленькая смерть Чонгука. Сразу вспоминается выражение, которое Чонгук прочитал однажды в книге: «разбиться вдребезги среди слов». Именно оно лучше всего передаёт то, что он сейчас чувствует. Каждое слово будто острым наконечником вонзается в сердце, простреливает пулями напряжённые мышцы и, подобно гранате, разрывает в клочья. И вот: Чонгук разбит вдребезги. Не то чтобы ему никогда не дарили комплиментов или не восхищались им — нет, конечно же, нет. Но… в тандеме с ароматом, который источает Чимин; с его взглядом, с его хриплым голосом, с его касаниями и поцелуями каждая произнесённая фраза звучит как признание — признание в самых нежных чувствах. Нечто неизведанное накрывает с мощной силой, заполоняя собой всё естество, и топит-топит в густой пучине наслаждения. Сущность, потерянная и надломленная, запертая и спрятанная глубоко внутри, оживает рядом с ним — с ней: с омегой Чимина. Будто очнувшись ото сна, Чонгук слышит, чего на самом деле жаждет всей душой. И дышится наконец-то полной грудью. Глаза мокнут от истомы — Чимин атакует шею укусами. Зубы мягко прихватывают нежную плоть и затем отпускают, не оставляя следов, пока Чонгук, запрокинув голову, глотает раскрытыми губами воздух и, прижав Чимина к себе, шепчет, как в бреду: — Так горячо… слишком-мх– слишком, Чимин… Настолько, что если сейчас же не избавиться от мокрой одежды, то она расплавится на его пылающей зноем коже. А сам Чимин, рассыпаясь мокрыми поцелуями, льёт масло в огонь, выдыхая томное: — Мой райский цветок… Хочу, чтобы твой аромат впитался во все поверхности моего дома. Чонгук, я возьму тебя в каждой комнате. Слышишь? Хочу умыться тобой… Чимина ведёт. У него развязываются язык и руки. Уверенный в своих словах он непременно собирается наконец посетить в свой персональный Эдем и вкусить самый сочный плод с запретного дерева. И если Чонгук разбивается столь сладкими стонами всего лишь от поцелуев, то что же станет с ним, когда Чимин испробует его на вкус? Проникнет в его тесный жар языком, а затем выбьет из него душу своим… — Блять… я сожру тебя, Чонгук, — рычит он, озверев только от одной мысли, как совсем скоро ощутит его горячую глубину, о которой пылко грезил. И Чонгука сносит. Не в силах даже поднять потяжелевшие веки, он растворяется в сладости малинового аромата и рассыпается в горячих объятиях, а затем едва слышно произносит: — Да… Пожалуйста, сожри… Сожри меня… И следом сжав волосы Чимина, поднимает его голову и целует. Сам. Покусывая упругую мягкость губ, втягивает их поочерёдно в рот и подаётся бёдрами навстречу. Влажные пряди мерзко липнут к щекам и лезут в глаза, но Чонгук ничего не чувствует, кроме бархатного языка, который обещает подарить ему совсем скоро незабываемое наслаждение. И не только он. Чимин — сплошной грех. От кончика языка до упругой головки члена с сексуальным пирсингом. И удивительно, но Чонгук испытывает острое желание вылизать всё его тело, не пропустив ни единый участок обнажённой кожи. Вот Чимин — дерзкий альфа в грубой косухе на байке и уверенный обольститель с прямым и томным взглядом, ставящим на колени, но вот — задеваешь пирсинг в его соске, и вся спесь сбивается, трескается скорлупа, и вырывается наружу трогательный омежий стон. Тонкий и мягкий, словно сладкая песня ангела. Удивительно, как Чимин сочетает в себе две грани и, кажется, живёт в мире и согласии с ними. Невыносимый. «Это он — невозможный. Это он не может существовать с ними, обычными смертными, на земле», — думает Чонгук, отчаянно целуя его в губы и прижимая к себе со всей силы. Кожаная куртка падает на пол. Клацает заклёпками. Следом тихим шорохом валится пальто. От смущения не остается ни следа. Оно испаряется в стенах, пронизанных природным ароматом омежьих феромонов. Ягодных. Пряных. И тёплых. Голову уже не мягко кружит, а сшибает с плеч сладостным опьянением. И когда раскат грома, упав на дом, застывает дребезжанием в окнах, Чонгук наконец с мокрым чмоком разрывает поцелуй и, запрокинув голову до глухого стука затылком, тяжело вздыхает, словно вынырнув из воды. Небо похрустывает и мелькает зарницей, освещая полумрак коридора блёклым сиреневым светом. В крапе дождя тонет тяжесть сбитого дыхания, и Чонгук, разинув рот, позорно скулит и исходит дрожью, когда горячие губы Чимина атакуют кожу под челюстью и, спустившись по горлу вниз, заменяются языком. Шарик штанги скользит по дрогнувшему адамову яблоку, а затем на том нежно смыкаются зубы. Прикусывают. Колени слабнут. Вдоль позвоночника раскатом проносится огненный шар, и бёдра, словно живя отдельной от сознания жизнью, подаются вперёд. Возбужденная плоть вжимается в твёрдый член Чимина. Одно касание — и по венам разлетается волна тока, прошибая колкими разрядами нервные клетки, пока Чонгук через подёрнутую поволоку истомы видит довольную ухмылку. Чимин тянет подол блузы вверх. Медленно и нерасторопно. И лицо обжигает жаром. Голову мгновенно пронзает будто острыми иглами. А удары сердца, сотрясая грудь, поднимаются по трахее к горлу. Внутренности склеивает волнением, ведь сейчас Чимин увидит его. Его всего. И всё то, что ему было уготовано заботливой рукой Чонгука. Но ему же сказали: «наряд не менее горячий»? Так что, ответственность за дальнейшие события отныне не на его плечах. Она на плечах Чимина. Чимина, который забудет, как дышать, когда наконец увидит желанное тело обнажённым. Охваченный внезапной похотью Чонгук чувствует, как пульсация огня пронизывает всё нутро насквозь, и покорно поднимает ослабшие руки. Подол медленно задирается выше, и Чимин задерживает дыхание, когда видит узкую талию и плоский живот, окольцованный чёрными лентами пояса. Пресс невольно напрягается. Перед глазами плывет — Чимин смотрит… смотрит на поблёскивающий пирсинг в пупке и сглатывает. Воздух сгорает в лёгких. Подумать только: не он один умеет удивлять. Бегло стрельнув взглядом в притихшего Чонгука, Чимин хрипит севшим голосом: — Её не было в прошлый раз… — Не было… Я снимаю иногда, и сегодня решил… для тебя… — окончание предложения Чонгук произносит одними губами, потому что внезапно горло сдавливает и не даёт продохнуть, но Чимин слышит. Видит. Он с замиранием сердца поднимает блузу выше и тихо выстанывает: — Нет… Нет-нет… Что ты… Чонгук уже не видит его лица, исчезнув на короткое мгновение за шёлком струящейся ткани. И сердце проваливается вниз, а затем разбивается на осколки, когда раздаётся грудной, тяжёлый, тонущий в раскате грома стон и смятая вещь летит в сторону. А Чимин обнаруживается в обжигающей близости с серьёзными, как у хладнокровного убийцы, глазами, и тело стягивает напряжением. Едва касаясь, пальцы очерчивают перекрёстные ленты двойного пояса портупеи и скользят выше. В усилившемся аромате феромонов Чонгук теряет последние крупицы стыда и следом, запрокинув голову, захлёбывается грязным стоном. Впервые чувствует себя так. Таким: желанным, красивым, соблазнительным и бесподобным. Сумасшедшим и безумным. Едва держа ослабшее тело на ватных ногах, Чимин и впрямь забывает, как дышать, когда, подцепив сережку в пупке, поднимается пальцами выше и очерчивает чёрную ленту бра. Грудь Чонгука, ничем не скрытая, кроме сплетения тонких ремней, высоко вздымается, а Чимин, очарованный её красотой, ласково прихватывает указательным и средним пальцем горошину соска. Вздох. Тело, будто оголённый нерв, отзывается на невесомое касание, как на хлёсткий ожог. Склонив голову, Чонгук смущённо прячет глаза за кудрями и, схватив Чимина за запястье, раздаётся тихими всхлипами, но руку не отталкивает. Позволяет ласкать себя. Течёт. Дрожит. Скулит: — Чим-мин… Пожалуйста… Что «пожалуйста» — он и сам не знает. Всего кажется недостаточно, но вместе с тем — слишком много. Поймать фокус не выходит, ведь пряный, будто выдержанное вино, аромат не позволяет собрать мысли в кучу. Он терпкой сладостью забивается в лёгкие, впитывается в поры и, оседая на корне языка, всасывается в кровь. Пока сознание, заволочённое горячим туманом, распадается на молекулы и тает, словно кубик льда, упавший на раскалённый песок. Притянув Чимина к себе, потерянный в новых ощущениях Чонгук зарывается в его шею лицом и судорожно выдыхает: — Ах… Почему… почему ты так вкусно пахнешь?.. Что это? Что?.. Вот так. Собрался поймать на крючок, а попался сам. Как наркоман он втягивает носом сладкий дурман феромона и, обнажив худое плечо от ворота футболки, трётся об него щекой. Странное и приятное ощущение, словно тысячи горячих игл, вонзившихся в тело, побуждает льнуть, чтобы слиться — раствориться — стать единым целым. Голос Чонгука сладко рябит: — Мой бог… как хорошо… Ты тоже чувствуешь это, Чимин? А Чимин в попытках взять контроль над эмоциями с усилием воли не двигается с места. Да, он чувствует. И чувство это пьянящее, как глоток жгучего яда. Отголоском оно напоминает зыбкое, искусственное, пугающее и обманчиво сладостное — Чимин однажды предпочёл его забыть. Выжечь из памяти. И вот опять: сознание уплывает будто… будто под действием мощного эйфоретика, когда каждая клетка отзывается даже на прикосновение воздуха восхитительным томлением — мягкой негой. Настолько мягкой и чарующей, что Чимин не в силах совладать с ним, будто падает в бездонную пропасть. И великолепное чувство полёта и невесомости охватывает естество, пока под стопами — всё ещё твёрдый пол. Чимин понимает: это он вспыхнул, загорелся и, став первопричиной их безумия, повлёк за собой цепную реакцию. Теперь Чонгук, благоухая, как грёбаный рай, сводит с ума, взывая к себе. И кто такой Чимин, чтобы отказывать своей омеге в ласке, в которой она сейчас так нуждается? С покорным стоном он преклоняет голову — роняет её, сгребая Чонгука в охапку, зарывается лицом в его шею и вдыхает полной грудью пленительный аромат пионов. Хорошо. Слишком хорошо, что кажется сном. В тесных касаниях тело горит и будоражит нервы. Барабаня по окнам, ливень превращается в шипящий шум, поглощающий сбитое дыхание, всхлипы, скулёж и шелест совершенно лишней одежды. Притянув Чонгука за волосы, Чимин впивается в его безвольно распахнутый рот и, скользнув глубоко, сглатывает каждый рвущийся наружу стон. С ума сойти. Кажется, будто жизни до сего момента и не существовало вовсе. Как заблудшие странники, нашедшие оазис в пустыне, они упиваются моментом, пытаясь утолить жажду сполна. Под действием феромонов теряются друг в друге, но тут же находят в крепких объятиях и жарких поцелуях. Чонгук вновь незаметно, будто боясь быть пойманным, аккуратно расстёгивает пуговицу на джинсах Чимина, но его руку отталкивают. Мягко кусают за язык. Лёгкая боль приводит в чувства и наконец позволяет увидеть очертания лица напротив. Ленно моргая, он сначала не понимает, что происходит и вздрагивает, когда с него сдирают брюки. Резко. Слишком неожиданно. Плечи обжигает холод. Он же отрезвляет полностью и заставляет стыдливо прикрыться, но Чимин, схватив за запястья, не позволяет сделать этого и грозно рычит: — Нет. Когда Чимин, мягкий, игривый, вечно сохраняющий спокойствие даже в самых волнительных ситуациях, рычит, Чонгук только и может, что, превозмогая смущение, покорно поддаться. Отпустить руки и голову, чтобы дать себя оглядеть. В крапе дождя и вое ветра за окном затихает вся квартира. Кажется, что само время замирает, пока Чимин, отступивший на пару шагов назад, прижав ладонь к своим губам, в изумлении разглядывает его, разбитого, разгорячённого, красивого, обнажённого. Воздух стоит неподвижно, будто задержав дыхание, и мир перед глазами превращается в туманный развод. Контуры растворяются, смазывая чёткие линии в зыбкие пятна. И, когда Чонгук наконец показывает своё лицо, запрокинув голову, Чимин чувствует, как пол утягивает в себя его ослабшие ноги, словно трясина. А губы Чонгука тем временем тянутся в бесстыжую ухмылку. Доволен. Реакцией. Тряхнув густыми волосами, он зачёсывает их назад уже уверенно и, вышагнув из брюк, босой ступнёй отшвыривает в сторону, облокачиваясь гордо расправленными плечами о стену. Из лёгких вышибает весь воздух, словно нечестным ударом под дых — ладонями, скользящими по почти нагому телу. На Чонгуке предпологаемо нет трусов: лишь одно подобие из чёрной портупеи, обтягивающей узкую талию, бока, бёдра и область паха с плавно очерченным поясом аполлона. Его член, ровный, гладкий, тяжёлый возбуждением, стоит так же гордо, как его обладатель. И у Чимина пересыхает в горле. Сглотнув, он прослеживает за движением татуированной ладони, что обхватывает указательным и средним пальцем основание. Дразнит. На упругой, розовой головке мерцает капелька предсемени и так и манит опробовать себя на вкус языком. На губах Чонгука — всё та же ухмылка. Он видит, чувствует свою власть над ним, над Чимином, который, не выдержав напряжения, надламывает брови и оседает на колени. В глаза набегает горячая влага, и Чимин придвигается ближе. Смотрит снизу-вверх, а в его затуманенном взгляде — обвинение, похоть и благодарность. Чонгук со своими растрёпанными волосами, обрамляющими кукольное лицо иссиня-чёрными волнами, выглядит как небесное создание, упавшее прямиком сверху в их бренный мир. Глубокий оттенок глаз, словно скрытый океан ночи, утягивает на дно. Нежное свечение, окутывая хрупкий росчерк ключиц и рельефные стройные плечи, делает его совсем неземным. Нереальным. А на левой руке витиевато сплетаются цветы от плеча до кисти — пионы. Вот Чимин и увидел их во всей красе. В той красе, когда с земли испаряется весь кислород и исчезает возможность дышать как прежде. Чимину кажется, что его больше не существует. Он вне времени и пространства. А всё, что ниже, — сплошной грех: изящное, стройное, подтянутое тело, налитая грудь со вставшими горошинами сосков, узкая талия, впалый живот с плавными линиями мышц и сверкающий пирсинг в пупке. Восторженная судорога пронзает насквозь, когда Чимин дотрагивается до гладких, словно шёлк, бёдер, опоясанных ремешками портупеи, и вспоминает, что ему нужно дышать, чтобы не погибнуть вовсе. Он делает вдох. Голову кружит. Стройные ноги, будто произведение искусства великого скульптора, подрагивают, как у новорождённого оленёнка, и источают саму нежность, осыпаясь мурашками, вслед за его невесомо скользящими вверх пальцами. Прикрыв глаза, Чонгук выдыхает, и его напряжённый до предела член призывно вздрагивает. Прозрачная капля стекает по головке к уздечке, а затем — по длине, и Чимин, успевает её поймать неуловимым касанием губ. Вкусный. Какой Чонгук вкусный, умопомрачительный и потрясающий. Его мокрый всхлип режет густой сумрак коридора. Их взгляды встречаются, и Чимин, не уводя свой, дарит нежный поцелуй бархатной коже над острой коленкой. Не описать, сколько раз эти ноги мелькали в его самых смелых фантазиях. Он уже покрывал их поцелуями. Уже сминал в своих пальцах. Уже закидывал на свои плечи. Уже облизывал и кусал. Но представлять и делать — не одно и то же. Потому, сомкнув веки, он покрывает их, как мечтал, поцелуями и полностью растворяется в моменте. Ароматная кожа, её жар, её дрожь, её упругость и гладкость разжигают необузданный пожар в груди, и Чимин, как хищный зверь, подкрадывается губами к долгожданному лакомству. Ведёт ладонями по задней стороне от колен к ягодицам, всё выше и выше, пока не замирает вовсе, ощутив характерную влагу. Чонгук дрожит, и Чимин, подняв тяжёлый взгляд, ощущает, как горит всё его естество. И всё это из-за него: из-за Чимина, который множество раз уговаривал себя выкинуть из головы такого сложного Чонгука. Как хорошо, что задуманному не удалось сбыться; что теперь они здесь и сейчас в одной точке. Чувствуют и вкушают друг друга. Когда Чимин подступается к стыку бедра и паха, сперва он невесомо касается запаховой железы кончиком носа и вдыхает цветочный аромат. Но затем, как только насыщенный концентрат феромона бьёт разрядом в голову, вжимается плотнее, сминая ягодицы, и уже бесконтрольно оттягивает их в стороны. Пальцы скользят по влажной расселине — стон. Член Чонгука призывно вздрагивает. Следом в пепельные волосы зарываются его пальцы, грубо сжимают у корней и тянут Чимина уткнуться всем лицом в его горячую кожу. Бесстыже. Зарыться, втянуть покрепче и умереть. На обратной стороне век пляшут звёзды, взрываются искры. И голову сносит. С плеч. Пока Чимин, не отдавая себе отчет, уже массирует нежный проход, размазывая вокруг сочащийся сок. У Чонгука горят вены. Горят глаза. Горит душа. Его мелко потряхивает, словно в лихорадке, и он прогибается в пояснице, желая ощутить долгожданную заполненность, и следом скулит, когда первая фаланга легко проникает внутрь. Затем вторая. И третья. Войдя по костяшку, Чимин давит по нужной точке и ухмыляется, услышав изумлённый стон. Он выдыхает с рыком: — Чёрт… И, ласково оглаживая податливые стенки, прощупывает Чонгука изнутри, будто знакомясь, с чем придётся иметь дело. Горячо. Тесно. Влажно и гладко. Он поднимает абсолютно пожирающий взгляд и кончиком носа игриво ведёт по паху к основанию напряжённого члена. — Скажи, милый, ты хотел убить меня? — сладко мурчит он, намекая на откровенный вид, пока его лицо меняется до неузнаваемости. Утратив мягкие черты, заостряется, и Чимин становится похож на хищника. А ещё — Чонгук готов поклясться — у его члена оно выглядит более чем бесподобно. Гладко выскользнув из прохода, Чимин оглаживает его ягодицы и ведёт кончиком носа от основания по длине, вдыхая тёплый аромат кожи. У Чонгука слишком явно трясутся колени — предатели. Замирает само сердце, когда Чимин, не разрывая зрительного контакта, горячо выдыхает над головкой: — Ответь. — Н-нет… — скулит Чонгук. И Чимин бросает глумливое: — Врунишка. А затем его невозможно пышные губы накрывают член, и тот глубоко скользит внутрь. Вид настолько крышесносный, что Чонгук по дурости впивается взглядом в противоположную стену коридора и разлетается на куски. Потому что рот Чимина — бесподобен. Влажный, горячий и мягкий, словно струющийся шёлк блузки, валяющейся комом рядом с ним на полу. Он вбирает плоть сперва до середины, и потом — по основание. Покачивая головой, Чимин не щадит слюны и горячих вздохов, пока Чонгук, вцепившийся в его волосы как за спасательный круг, не понимает: хочет ли оттолкнуть или притянуть ближе. В момент пронзает осознание, что вот то, чего он тайно желал, уже происходит с ним. Они… они уже начали… И Чонгук не в состоянии понять, какую реакцию дать и как следить за лицом, которое хочется смять будто бумагу, ведь ощущения захлёстывают настолько, что все мысли рассыпаются в разные стороны, и черты лица дрожат. Обняв его плоть аккуратной и нежной ладошкой, Чимин распределяет по длине слюну и предсемя, подсказывая: — Расслабься, милый. Теперь получай удовольствие. Посмотри на меня… Чонгук сразу покорно опускает взгляд. И видит у своих ног сплошной пиздец. Теперь ни о какой высокопарности не может быть и речи, потому что Чимин с его членом в руках, с его членом у своих губ, с плотоядной ухмылкой высовывает проколотый язык и игриво поддевает пирсингом чувствительную уздечку. Кровь от восторга застывает в жилах, глаза широко распахиваются, и тело бросает в крупный озноб. Возбуждение накрывает настолько сильное, что становится невозможно дышать. Чимин добивает: — Отпускай себя… Давай, мой ангел… — и ускоряет движения кулаком. — Ммм, я сделаю сегодня с тобой такие грязные вещи, какие только придут тебе на ум… И мне. Знаешь, я… — Ч-чимин… — прерывает он, ощущая, как полотно реальности рябит, и мир резко начинает заваливаться в сторону. — Тихо, детка. Тихо, — воркует тот, поняв лишь по интонации его состояние. Отпустив член, Чимин снова атакует бёдра Чонгука трепетными поцелуями, переключая внимание на нежную ласку, чтобы расслабить. И острое напряжение вместе с лёгкой паникой мгновенно отступает. Но Чонгук для лучшего эффекта тянет Чимина к себе, а тот сразу поддаётся, вставая с колен, обнимает и даёт себя обнюхать, покорно запрокинув голову. Затем он срывает футболку, бросает в сторону и, приложив ладони Чонгука к своему горячему торсу, побуждает себя пощупать. Потрогать. Погладить. И сжать. Такой гладкий и тёплый. А кожа молочная, ароматная и мягкая — так и хочется укусить. Мышцы под ней напряжённые, словно стянутые тугие жгуты. Его сердце колотится как ненормальное. А Чонгук всё смотрит и смотрит — гладит и гладит. Водит ладонями по груди и нежно прихватывает пальцами поблёскивающий пирсинг в сосках, заставляя Чимина чувственно отзываться и исходить мелкой дрожью. Тот гладит его по щекам и намеренно усиливает свой аромат, чтобы избавить от пугающего возбуждения. Чонгук не замечает, как начинает пьянеть в сладкой истоме, вслушиваясь в шелест шёпота: — Вот так, моя зайка. Ты молодец. Всё хорошо, чувствуешь? Я здесь… — Он прижимает разомлевшего Чонгука к себе и, слегка покачивая в объятиях, выдыхает: — Вот так. Ну, что за чудесная омега? Последняя фраза служит мощным катализатором, вырубая сознание, будто нажав на выключатель. Как тогда: возле клуба, когда Чонгук вцепился мёртвой хваткой в Чимина и неосознанно пытался его обнюхать, умываясь слезами. — Скажи ещё, — хрипит он, уткнувшись носом в тёплое место под его челюстью. И не видит, как на губах Чимина расцветает улыбка. Он гладит по взбитым волосам, а затем тянет за них и обжигает ухо дыханием: — Моя сладость… Мой дивный цветок. Моя прекрасная омега… Такая красивая, самая желанная. Я на коленях перед твоим очарованием, Чонгук… — Чимин зарывается носом в его волосы, обнимает покрепче и тихо говорит: — Если бы была возможность, хотя бы на минуту позволить тебе влезть в мою голову и увидеть себя моими глазами, ты бы понял, как я пленён тобой. Насколько я изнемогаю от желания касаться тебя каждую секунду. Целовать. Дышать. Как я мечтаю подарить тебе наслаждение. Его ладони скользят вверх по бёдрам, сминают бока и талию, гладят поясницу. Пальцы ведут вдоль позвоночной впадины, пока разомлевший Чонгук, уложив голову на его плечо, тяжело дышит и нежится в ласке. Откровенность всё ещё остаётся для него загадкой. Почему Чимин не боится озвучивать то, что чувствует? Не боится, что из-за этого у его партнёра может пропасть интерес. Папа учил Чонгука, что нужно всегда оставлять лёгкий шлейф недосказанности, чтобы его пытались разгадать. Он ещё не осознает, что и это грязный вид манипуляции, лишь оттягивающий время до момента, когда пара влюблённых столкнётся лицом к лицу без масок и поймёт, что друг другу без этих игр совершенно не интересна. Тем временем нежный шёпот Чимина набирает глубину и томность. Он, как песнь, нарастает в накале, начав с нежного и заканчивая: — Ах… Я заставлю кричать тебя так сладко, так громко… Ты будешь задыхаться в удовольствии. Веришь? Я обещаю тебе, милый. Ты сможешь уйти отсюда, только когда будешь полностью опустошён. Чёрт, как я хотел тебя всё это время, ты даже представить себе не можешь. — Его ладони, оглаживая ягодицы, прижимают теснее. А Чонгук, ощутив, как его член втирается в грубую ткань джинсов, скулит и неосознанно подаётся навстречу. — Да… вот так, детка. Сделай себе хорошо. — Войди в меня, — просит он, прикрыв глаза, и тут же роняет тяжёлый вздох, когда Чимин покорно выполняет его просьбу. Два его средних пальца, скользнув по расселине, надавливают на влажный проход и медленно проникают внутрь. Нежные края податливо расступаются, раскрываясь на фалангах, и обволакивают горячей глубиной. В паху сворачивается тяжесть и начинает покалывать, будто множество острых игл впивается в плоть, но не прорывает кожу. Чонгук толкается назад, чтобы ощутить большее. А Чимин — Чимин только внешне излучает непоколебимое спокойствие, каждый раз напоминая себе, что нужно дышать. Что нельзя пугать напором. Не сейчас. Хотя, признаться честно, ему до дрожи в костях хочется развернуть Чонгука, вжать в стену, спустить свои штаны и слиться с ним воедино. Боже, как же в нём горячо и мягко… как влажно и тесно. Эластичные стенки уступчиво расходятся на длине пальцев и, обнимая фаланги, так и манят ощутить их нежность чем-то более весомым. — Тебе хорошо? — хрипит Чимин, оглаживая его изнутри. И притихший Чонгук сначала кивает, а затем шепчет: — Очень. — Хочу сделать тебе ещё лучше. Позволишь? Я здесь, — ласково произносит он, успокаивая разнеженного Чонгука. Затем дарит мягкий поцелуй и, встретившись с ним взглядами, вновь оседает на пол. — Держись, зайка. Не бойся направлять меня, — воркует Чимин, укладывая его ослабшие руки себе на голову. Следует помнить: он у Чонгука первый. И нужно, чтобы их опыт отпечатался в памяти исключительно как положительный. Тот не успевает опомниться, как по телу разлетается разряд тока и прошибает каждую нервную клетку, когда Чимин вбирает его в жар своего рта. И с тяжёлым вздохом Чонгук послушно расслабляется, облокачиваясь о стену. Пышные губы, скользя по длине, плотно сжимаются, обнимая напряжённую плоть со всех сторон. Втянув щёки, Чимин, не разрывая зрительного контакта, плавно подаётся назад и намеренно поддевает шариком штанги уздечку. Пах туго стягивает узлами. — Ах… — слетает с покусанных губ Чонгука, и брови его трогательно надламываются, пока у Чимина лишь от одного вида алого румянца на его щеках плавится под коленями пол. Он подключает руки. Обнимает ладонями длину и мягко прокручивает, насаживаясь ртом до середины, чтобы следом скользнуть обратно и облизать упругую головку, словно леденец. Вкусный. Чонгук до невозможного вкусный. Никогда в жизни Чимину не приносило такое сильное удовольствие кому-то отсасывать. Глаза слезятся, но оторвать взгляд кажется невозможным, чтобы сморгнуть накопившуюся влагу. И мир опять плывёт и смазывается. А Чонгук тихо скулит: — Как хорошо… Ммм… — и сжимает в пальцах его пепельные волосы. Сердце заходится рваным ритмом, и Чимин больше не в силах держать глаза открытыми. Он наконец смыкает веки и не сдерживает довольного стона, пуская по напряжённому члену вибрации. Горло распирает, трудно даже продохнуть. Головка скользит внутрь, и Чимин, уткнувшись носом в пах Чонгука, сглатывает. И тот громко стонет. — Ах! Ещё… сделай так ещё, пожалуйста. Сделай, — судорожно шепчет он, нетерпеливо толкаясь в тугое горло. И Чимин, подняв на него красные глаза, повторяет действие. Сглатывает и, плотно сжав стенками упругую головку, замирает. — Ммм… Господи… — скулит Чонгук, мелко скользя на глубине. «Похвали меня. Похвали», — мысленно просит Чимин, преданно смотря на него снизу-вверх. И Чонгук, разбитый и изнемождённый от оральных ласк, будто прочитав мысли, выпаливает: — Нх-хён… хён… Так хорошо, — и опускает на него глаза. Он зачёсывает чёлку и завороженно шепчет: — Как ты можешь быть таким… таким красивым? Блять… видел бы ты себя сейчас… И Чимин, довольно хмыкнув, отстраняется, только чтобы глотнуть воздуха и снова взять глубоко. Уткнувшись носом в пах, он прикрывает глаза и сглатывает опять и опять, вслушиваясь в мокрые всхлипы и стоны, пока колени Чонгука не ударяет крупная дрожь, а член во рту характерно вздрагивает, будто уже готовый излиться. Нет. Рано. Но ещё немножко можно. Аккуратно скольнув по длине, Чимин выпускает запредельно твердую плоть изо рта, ласково гладит бёдра и хрипит: — Не кончай пока что. Потерпи немного. Если что, одерни меня, хорошо? «Дай ещё капельку тобой насладиться», — не договаривает он. Но Чонгук читает по глазам и кивает, чтобы вновь раствориться в сладостном мгновении, где его члену впервые дарят так много внимания. Чимин, будто наслаждаясь процессом, обнимает длину ладонью и покрывает трепетными поцелуями от основания до головки, внимательным взглядом изучая смену эмоций на его лице. Ох. Знакомо. Кажется, Чимин делает так, когда танцует для кого-то. Смотрит-смотрит и впитывает, а затем вбивает в место точно гвоздями, просчитывая тактику дальнейших действий. Его горячий язык лижет по длине, губы посасывают головку, а щёки втягивают, создавая эффект вакуума, пока Чонгук стоит, подперев своим бездыханным телом стену, и с замиранием сердца наблюдает, как его поедают, словно самый вкусный на свете десерт. Приподняв член, Чимин прикрывает глаза, и, когда голодно лижет мошонку, его брови надламываются так, будто ему болезненно приятно ощущать вкус Чонгука языком. Он втягивает поочерёдно яички, и Чонгук, не в силах сдерживать высокие стоны, затыкает себя ладонью, запрокидывает голову и жмурится в удовольствии. Такого он точно никогда не испытывал. Да даже при мастурбации особого внимания этой части тела не уделял. Чёрт. Рот Чимина тёплый и мягкий. В нём непременно хочется греться до конца веков. Шарик пирсинга скользит по шовчику, и колени предательски подкашиваются. Изнутри исходит жар, словно где-то меж органов спряталось раскалённое ядро, и греет тело. А кожа покрывается испариной. И по ней рассыпаются мурашки, когда Чимин, уже не поднимая глаз, вновь захватывает в плен своего рта каменную плоть и, аккуратно придвинувшись, заглатывает глубже, сжимая в пальцах напряжённые бёдра Чонгука, точно в тисках. Чувствительная головка проскальзывает в тугое горло, и Чимин, привычно сглотнув, обнимает длину стенками. Чонгуку кажется, что его кожа превращается в жидкий огонь и стекает с мышц, оставляя его биться в мелком ознобе, точно оголенный нерв, когда аккуратный кончик носа вырисовывает замысловатые узоры по его гладкому, как шёлк, лобку. Татуированная ладонь отпускает наконец рот, давая стонам вырваться наружу, и зарывается пальцами в пепельные волосы. Сжимает в кулак, и Чонгук, уронив угольные кудри на своё пылающее лицо, грязно стонет, силясь не закончиться здесь и сейчас. Пах туго стягивает. Сознание смывает жаром. Раскат грома, столкнув облака, дребезжит в окнах и, оседая в стенах квартиры, вибрацией проникает через поры до самых костей. Чонгук во все глаза смотрит на Чимина, который, в свою очередь, никуда не смотрит, самозабвенно отсасывая. Слюна, смешанная с предсеменем, мягко чавкает, создавая своеобразную музыку, заставляющую вслушиваться в свой выдержанный ритм. Слишком грязно. По-сладкому грязно. Чонгук готов излиться. Он молит: — Ч-чимин… Стой… прошу стой-стой-стой. И тот, будто очнувшись от забвения, прерывает сладкую пытку, скользя губами назад, пока не отстраняется вовсе. Воздух вышибает из лёгких. Их влажные взгляды сталкиваются, и Чимин, высунув кончик розового языка, с лукавой ухмылкой шлёпает по нему головкой. Играется: хлоп-хлоп-хлоп. И каждый шлепок ощущается как розг плетью. Пах прошивает огнём. И Чонгук, предчувствуя скорый конец, подбирается к пику своего наслаждения. Мгновение, и он запятнает кукольное лицо Чимина. Но его же просили… — Нет-нет, я не могу больше… не могу, правда, — скулит Чонгук, насильно отодвигая его от себя. Проход пульсирует, увлажняясь новыми порциями природного сока. А сердце учащённо бьётся в груди, отдавая в ушах стуком крови, словно барабанная дробь в ритме нарастающего волнения. Мир кренится в сторону, а тело охватывает колючее пламя. И Чимин, заметив его состояние, торопливо утирает опухшие губы ладонью и поднимается. Он не успевает ни сказать, ни выдохнуть заготовленных слов, как его притягивают, зарываются в волосы пальцами и целуют. Неистово и пылко. Будто Чонгук уже успел истосковаться. Словно совсем не брезгует вылизывать рот, который мгновением ранее дарил ему удовольствие. И — ах — как сладок его поцелуй, как крепки его объятия, как разжигает он пожар в груди своим ароматом, что Чимин, застонав, внезапно подхватывает его на руки и вжимает в стену. В груди жжёт так, словно её пронзают ножом, смазанным ядом. Чимин не в себе. Чонгук, впрочем тоже, скрестив ноги позади его спины, наклоняет голову и врывается языком глубоко, желая поглотить — сожрать его без остатка. Где-то в глубине квартиры мяукает кот. За окном, омываемым дождём, хлопает вспышка света, кривой линией расчерчивая тучные облака, а у Чимина — солнце в руках. Самое жаркое. Самое ясное, тёплое и нежное. Греет своими яркими лучами саму душу, продрогшую и замёрзшую после бесчисленных дней одиночества. Чимин даже не подозревал, как был одинок. Он не тосковал по близким, не чувствовал холод постели по ночам, не искал того, с кем разделить жизненный путь. Он по праву может называть себя самодостаточным, независимым и счастливым. Но всё, что происходит с ним сейчас, не идёт в сравнение с тем, как было до объятий Чонгука, до губ Чонгука, до аромата Чонгука. Ему хочется разорвать поцелуй и заорать «давай жить вместе?!», но, конечно же, безумный порыв давится в зачатке. — Хочу тебя внутри, — судорожно выдыхает Чонгук и, соприкоснувшись лбами, прикрывает глаза, пытаясь отдышаться. «Я умер? Попал на небеса? Сплю?» — клише, крутящиеся на языке. Потому Чимин с нервной улыбкой молчит, покрывая поцелуями его пылающее лицо: переносицу, кончик носа, рот, подбородок, щёки, — а затем шепчет: — Конечно, милый. Ты получишь всё, что хочешь. Позволь только ещё полюбоваться тобой. И ставит Чонгука на ослабшие ноги. Те дрожат и едва держат потяжелевшее от возбуждения тело, которое Чимин медленно поворачивает лицом к стене. И закусывает губу — совершенство. Чонгук совершенство. Его рельефные плечи, крепкая спина, переходящая в тонкую талию; поясничный прогиб с едва выступающими ямочками венеры, упругие ягодицы, аппетитные бёдра, стройные гладкие голени и худые лодыжки — всё совершенно. Невыносимо. Пальцы скользят вдоль позвоночной впадины, рассыпая за собой мурашки, и опускаются на опоясанную перекрёстной лентой талию. Цепляют одну из них — отпускают, мягко хлопая по нагой коже. Вздрогнув, Чонгук поворачивает голову, и, окинув его, зачарованного, взглядом из-под густых ресниц, поступает нечестно: с лукавой ухмылкой приподнимается на носочки и плавно виляет влажной от соков попой. — Эй, что ты делаешь? — прислоняется всем телом к нему Чимин и целует в плечо. А Чонгук, подавшись назад, трётся о его всё ещё неуместно спрятанную в джинсах эрекцию и сладко тянет: — Завлекаю тебя… Веки падают, и под ними глаза невольно закатываются в удовольствии — от голоса, от тона, от смысла сказанного, от запаха цветов, что источает его хрупкая шея. Обняв Чонгука, Чимин скользит ладонями по его впалому животу и царапает короткими ногтями, когда пресс напрягается, обжигая ухо хриплым, но мягким: — Да? Но ты уже. — Тебе нравится? — шёпотом. Ширинка Чимина, втираясь в расселину, мгновенно мокнет, впитывая в грубую ткань влагу. — Я без ума от тебя. Готов повторять это вечно, — со слабой ухмылкой мурчит он и, надавив на тазобедренные косточки, прикусывает мочку, пока Чонгук с судорожным всхлипом подаётся навстречу. — Хочешь, чтобы я вошёл сейчас? — дразнит. — Ммм… Очень. — Придётся подождать, милый. У меня большие планы на тебя, — ухмыляется он и вжимает каменное возбуждение меж ягодиц будто в попытке проникнуть в его нутро. Прикрыв глаза, Чонгук прогибается в пояснице и даёт трахать себя через навязчивый слой одежды. Их дыхание сбивается и слетает с приоткрытых губ. У Чимина действительно грандиозные планы на остаток дня. Как бы грубо не звучало: завлечь — это его цель, а не Чонгука. Подсадить на иглу с первого раза — так говорят. И для этого нельзя спешить. Он сейчас как хищник, долгими днями выслеживающий добычу, подступается на мягких лапах неспеша. Один неверный шаг, лишний шорох — провал. Думать так — коварно. Но, как быть, если желание настолько неистовое, что сама мысль об ускользающей из рук долгожданной цели пугает до дрожи? Чимин не святой. Не идеальный. И всё, чего он хочет — счастья. Простого и человеческого. Быть любимым и любить самому. — Сними… — просит объект его грёз, подстраиваясь под темп, пока мокрые поцелуи Чимина исследуют его плечи, спину и шею. Собрав тяжёлые кудри в кулак, тот поднимает их и касается губами выступающих позвонков, втягивая носом нежный аромат пионов. — Хён, прошу… пожалуйста. Кажется, Чонгук тоже с лёгкостью находит его слабые места. «Хён, пожалуйста, прошу», — в одном коротком предложении собрано всё, что заставляет кости восторженно дрожать: кротость, покорность, мягкость, податливость и нежность. Сам Чимин, как ему казалось, вчера всего лишь пошутил, потребовав обращаться к себе должным образом, но хитрый Чонгук, ловко прощупав в беззаботной шутке посыл, уже сегодня давит по нужным точкам, распаляя пожар в его сердце. И снова жарко. Душно. Нечем дышать. И по венам — не кровь, а настоящий яд. Несильно сжав горло Чонгука рукой, Чимин утыкается в неё носом и, втянув покрепче аромат феромонов, ухмыляется, ощущая, как адамово яблоко под ладонью дрогает. — Скажи, что хочешь меня, — со сладким стоном выдыхает он, и Чонгук покорно отзывается: — Х-хочу… — Ещё, — требует, твёрдо толкаясь. — Я хочу тебя, Чимин… Хочу, — откинув голову ему на плечо, шепчет Чонгук с закрытыми глазами и потирается о возбуждение. — Неужели не чувствуешь? — Малыш, я чувствую это с первой встречи… — Их взгляды встречаются. Чимин тянет довольную ухмылку и смотрит прямо. Прямо в его влажные, мерцающие глаза, в которых вспыхивает непонимание, прикрытое лёгким испугом. Будто его поймали за руку за списыванием на контрольной. Чонгуку ответить нечего. Меж ребер влетает стрела и, пробив кости, вонзается горячим наконечником в замершее сердце. — Ты… — выдыхает он, цепляясь за руку Чимина на своей шее. — Ты не можешь знать. Даже я не знаю. — Не могу знать. Но могу чувствовать. Мог догадываться. Милый, я не насильник и, поверь, способен распознать во взгляде скрытый интерес, — мурчит Чимин и, ласково проведя кончиком носа по его щеке, совсем неласково вжимается эрекцией в пульсирующий проход, вырывая новый всхлип из глубин груди и заставляя веки сомкнуться, а ресницы затрепетать. Чонгук вспыхивает, и его аромат вспыхивает следом. — Я тебя ненавидел, — отсекает он, но в тоне нет ни единой нотки зла, лишь — будоражащее нервы желание. Голову кружит-кружит-кружит, и каждый участок кожи покалывает. Раздаётся обжигающий шёпот: — Да… И меня это заводило. Невозможно описать словами, что происходит с Чонгуком после столь откровенного признания. Ему кажется, что тело его превращается в песок и рассыпается на песчинки, ускользая сквозь крепко сжатые пальцы Чимина прямиком на пол коридора. Душа исходит дрожью, и затем загорается. Хоть лица и не видно, но Чонгук слышит лукавую ухмылку в тоне: — Ммм… Вижу, тебя тоже? — Нет, — с готовностью выдыхает Чонгук, но в противовес отрицанию зарывается в его волосы пальцами и трётся о твёрдый член. — Мне хотелось разбить твоё лицо. — Да-а-а… Определенно хотелось, — глумится Чимин, сжимая его шею. — Я помню. Ещё помню, как ты трогательно… льнул… и жался ко мне, — вспоминает сцену у клуба он. — Тыкался в мою шею своим мокрым носом, точно слепой котёнок. — Томный голос меняется на ласковый, когда Чимин начинает пародировать себя: — «Что за чудесная омега? Почему ты плачешь?» — Ты клише… — сквозь рваное дыхание выпаливает Чонгук и, уложив руку на его ладонь, вынуждает сдавить шею сильнее. — Да, детка. Я клише, и тебе нравится это. Или… нет. Ты это обожаешь. Пришёл сам в мои руки. Такой лощёный, наряженный, наверняка весь вечер готовился, как к свиданию. Уселся в кресло своего муженька и взывал меня взглядом. Чего ты добивался? Ах, зайка, тебе следует быть честным, ведь именно так… — От напора, от обжигающего шёпота, от тяги, от волнения, от пьянящего разум аромата, от того, как с него сдирают слой за слоем маски, у Чонгука готова разорваться душа, а Чимин беспощадно продолжает: — Я смогу узнать о твоих самых заветных желаниях, чтобы исполнить каждое… Внезапно воздух в коридоре, в квартире — нет — во всем мире заканчивается. И когда дышать становиться нечем, Чимин наконец разжимает хватку на горле и опускает ладонь на грудь, туда, где отзываются сладким трепетом все тайные влечения Чонгука. Как настоящий змей-искуситель Чимин исследует самые нежные, сокровенные и потаенные уголки его подсознания. Его ладонь скользит ниже, цепляет пальцами ленты бра и следом — пояса. Затем поддевает серёжку в пупке и царапает короткими ногтями напряжённый живот. А Чонгук, подняв голову с его плеча, следит за каждым движением, затаив дыхание. Пальцы очерчивают линии пресса… опускаются к паху, и томный шёпот обжигает ухо: — Знаешь, мне нравится твой романтичный флёр загадочности, за которым кроется маленький омега, пытающийся разгадать те странные вещи, что творятся с вашим телом, когда ты, Чонгук, остаёшься наедине со своими мыслями. — Его ладонь обнимает напряжённую плоть, и Чонгук, не зная куда деть свои руки, пытается зацепиться за стену. Чимин нежно проводит кулаком по длине, заставляя стать запредельно твёрдым, и раскалывает на куски правдой: — Будь честен, думал ли ты обо мне? — Д-да… — будто находясь под заклятием, отвечает Чонгук, толкаясь в его руку. — Ммм… Как это было? — мурчит Чимин в шею и свободной ладонью поглаживает живот. Вынуждает покаяться. И Чонгук сперва признается робко, сбиваясь на тяжелые вздохи: — После… той перепалки с цветами… Мм… я думал о т-тебе… — склонив голову, едва слышно ведает он и, пряча пылающие глаза за кудрями, концентрируется на ласковых движениях на члене. А Чимин подхватывает мягко и подталкивает раскрыться: — Да?.. Как часто? — Постоянно. — Чистосердечное признание заставляет чувствовать себя уязвимо. Чонгук такой нуждающийся, но Чимин сглаживает нежно: — Я тоже думал о тебе, малыш. Постоянно. Каждый день. И каждую ночь, особенно, когда смотрел на тёмное небо. — Он говорит это шёпотом, но громким, будто раскрывая давно известный секрет. Чонгук замирает на мгновение, потому что вспоминает, что тоже думал о Чимине, когда смотрел на небо. Правда, оно не было тёмным. Серым или голубым. Вырывает из мыслей вопрос: — Тебе понравился мой танец? И перед глазами Чонгука уже не небо, а образы недавней ночи. Чимин ловко, словно путеводная звезда, направляет мысли в нужное русло. Кажется, что даже сердце начинает вторить тем взволнованным ударам, которые сопровождали Чонгука, когда он собирался в клуб. Когда поднимался по лестнице. Когда впервые увидел его, переливающегося в неоновом свете пурпурных софитов, как бриллиант. — Д-да… — Ты хотел бы, чтобы я его повторил для тебя в более интимной атмосфере? — спрашивает Чимин и, отпустив член, массирует мошонку. В паху сладко стягивает крохотными узелками, и Чонгуку бы ответить простое «да», но вместо этого он, как худший враг себе же, сдаётся с поличным: — Я-я проснулся мокрым… нх- на следующее утро после… после твоего танца. И всё затихает. В шуме дождя тонет их тяжелое дыхание. А затем сердце Чонгука проваливается вниз и следом взмывает к самому горлу, когда руки Чимина исчезают; когда позади раздаётся шипящий звук молнии ширинки и следом шорох, стягиваемых штанов. — С тобой опасно иметь дело, — усмехается Чимин. И в его ухмылке, хоть и скрытой от глаз Чонгука, читается тот самый греховный изгиб. Щёки обдаёт жаром. Сорванные джинсы летят в сторону, и Чимин, схватив Чонгука за ослабшие руки, укладывает их на его задницу и требует: — Держи. Никаких лишних слов. Никаких прелюдий и прекрас. Оттянув ягодицы в стороны, Чонгук раскрывает себя и скулит, ощущая влажным проходом сетку полупрозрачной ткани, за которой скрыта твёрдая плоть. Та скользит сперва нежно, но в следующий миг, когда пальцы Чимина вновь смыкаются на его шее, вжимается со всей силы. Они стонут — в унисон. Вспыхнув, феромоны бьют по голове и выгоняют все ненужные мысли. Чонгук жмурится, уперев лоб в стену, и подаётся на встречу. Горит. Пульсирует. Течёт. И скулит: — Блять… Блять, Чимин… А Чимин, опустив сосредоточенный взгляд, едва держит в руках себя и его, перекрыв доступ к кислороду огненными ладонями. Ведёт членом медленно вверх по расселине. А затем так же плавно вниз. И следом — снова вверх. Полупрозрачная ткань белья мгновенно мокнет и, неаккуратно сползая, оголяет багровую головку. Чимин не препятствует, каждым движением опуская её всё ниже и ниже, пока раскалённая плоть не оголяется вовсе и шарик пирсинга возле уздечки не задевает нежные края прохода. Обоих пробирает сладкой судорогой. Тонкая штанга, пролегающая в канале, проворачивается, и из глаз Чимина сыпятся искры. — Ёбаный… пиз-здец… ммм, — сквозь зжатые зубы рычит он, нахмурив брови, а Чонгук звонче стонет, сильнее сминает ягодицы и оттягивает их в стороны, словно приглашая вкусить жар своего тела. С каждым движением в паху становится предательски туго. Буйное пламя, облизнув поясницу и низ живота, поднимается к самой груди и охватывает сердце. То, отмерев, принимается метаться и, словно пытаясь избежать огня, грузно биться о рёбра. Почти больно. Но в то же время — невыносимо приятно. В голове набатом стучит кровь. Ритмичное биение посылает волны тепла к члену, тесно скользящему меж упругих ягодиц. Чимина трясёт. Чимин чувствует, как разум покидает его тело и как Чонгук растекается в его напряжённых руках, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Похоже на самый сладкий сон. Смоляные кудри спадают на взмокшие в испарине плечи, и Чимин, отпустив горло, льнёт к его спине. Целует шёлковую кожу и, уткнувшись носом в запаховую железу, плавно, но жёстко втирается плотью в призывно расслабленный проход. Покрывает длину природным соком. Давит головкой. Цепляет нежные края. И те покорно расступаются, готовые принять в себя большее. Повернув голову, Чонгук встречается с ним затуманенным взглядом и подаётся навстречу. Они не произносят слов. Говорят телами. Целуются. Тяжело дышат. Слизывают с языков и губ тихие стоны. Становятся быстрее и горячее. Задевая каждый раз нежную кожу у входа, пирсинг посылает разряды тока по венам. Проникнуть в пульсирующий жар было бы так легко и просто, лишь слегка направить рукой и надавить головкой. Края расступятся, а мягкие стенки тесно обхватят плоть и тогда… — Ммм… Ч-чимин… — надломив брови и прикрыв глаза, выдыхает Чонгук, ощущая лёгкое растяжение. — Да, мой ангел? — Несмотря на ласковую ухмылку, взгляд Чимина тяжелый, как те нависшие грозовые тучи за окном. — Т-ты… Мх-ты входишь. — Да… ты прав. Вхожу, — уткнувшись носом в его раскалённую щёку, шепчет Чимин, вдавливая головку. — Господи… — он горячо выдыхает, силясь не двинуться дальше, а Чонгук, задержав дыхание, сжимается, словно пытаясь затянуть его глубже. — Малыш, в тебе так хорошо… Его ладони мнут и оглаживают напряжённые бёдра. Те мелко дрожат. И Чонгук, теряя связь с реальностью, отпускает ягодицы. Схватив свободной рукой Чимина за голову, он утягивает его в поцелуй, невольно подаваясь назад. Принимая плоть в себя лишь на долю секунду глубже, но та сразу покидает его тело, и следом вновь скользит по расселине. Это невозможно. Невозможно терпеть. Чонгук хнычет в поцелуй и в знак протеста обхватывает губами проколотый язык и прикусывает. А Чимин с улыбкой царапает короткими ногтями его торс, скользя по нёбу, и вновь надавливает на проход, проникая лишь на головку. Вспышка света, хлопнув за окном, освещает сумрак коридора, когда Чонгук мокро разорвав поцелуй, скулит, пока Чимин, обхватив заботливой рукой его член, толкает к первой разрядке. — Давай, зайка. Кончай, — сладко тянет он на ухо и двигается в его теле на поверхности, растягивая чувствительные края, но не проникая глубже. — Ах-н… Хён, — надломив брови, тихо стонет Чонгук, горя щеками, шеей, плечами, грудью, животом и пахом — всё тело пылает в огне. Колени и пальцы пробивает крупная дрожь, и пламя, скрутившись вихрем внизу, вспыхивает и взрывается, разлетаясь во все стороны. Стенки ануса, запульсировав, сжимают кончик члена, и Чимин, грубо вцепившись в распахнутый рот Чонгука, болезненно хмурится и точным движением кулака подводит к концу. Первые капли спермы, попав на стену, растекаются по молочным обоям кляксами — Чонгук становится громким. Мычит в поцелуй, подаётся назад, хаотично цепляется за Чимина — за его шею, волосы, запястье — и силится не рухнуть на пол, утопая в кипящем наслаждении. А тот, выскользнув из его тела, с оскалом не позволяет себе большего, заменяя член пальцами. Вводит сразу два и, беспрепятственно найдя сладкое место, усиливает оргазм. — Ах-чёрт! Мхм… Чим-мин… Он жмурится. Зрачки закатываются. Перед ними вспыхивают звёзды, и Чонгука разбивает на осколки. Распахнув рот, он глотает раскалённый воздух с густым ароматом малины, а затем, когда последние капли семени падают на пол, обмякает в тёплых объятиях и на долю секунды потухает в темноте. Его, освобождённого от оков напряжения, гладят по животу, целуют в шею, волосы и плечи. Окутывают теплом и сладкими феромонами. Голос Чимина, словно нежная прохлада воды, оседает на коже, когда он вкрадчиво произносит: — Вот так… Тихо-тихо, милый. Ты молодец. И тогда Чонгук понимает, что дрожит. — Мне хорошо, — едва слышно спешит заверить он, сжав руки Чимина на своём животе. — А ты? — А мне нужно чуть больше времени, Бэмби, — мягко воркует тот, отодвигая его от стены. Неприятный укол вонзается в самолюбие: выходит, ему нужно было не так много, чтобы кончить, а Чимину недостаточно? Из мыслей вырывает ласковый смешок и поцелуй в щёку. — Твои грузные мысли витают в воздухе, — нежно тянет причина его беспокойства. — Мне нужно больше времени из-за пирсинга в члене, а не из-за того, о чём ты успел подумать. — Пирсинга? — удивлённо переспрашивает Чонгук, повернув к нему голову. Чимин ластится к плечу. — Мгм. Не знаешь, зачем его делают? Внезапно все силы исчезают, и потому Чонгук просто качает головой. Разве не для того, чтобы было красиво? А Чимин тем временем, заправив эрекцию во влажное бельё, ведёт их в гостиную и, обняв за плечи, тихо говорит: — Помимо приятных ощущений, которые получает принимающая сторона, он делает меня особенно чувствительным, но вместе с тем и более выносливым. Понимаешь, что это значит? — Чонгук отчего-то смущённо молчит, и Чимин принимает молчание за отрицательный ответ, подталкивая его к дивану. — Я могу подарить тебе незабываемое удовольствие. Могу очень хорошо позаботиться о тебе. Их взгляды встречаются, а затем медленно опускаются на губы. Удивительно, Чонгук только кончил и ещё пребывает в послеоргазменной неге, а уже готов к большему. И Чимин… Боже, он слишком невыносим. С невинным ангельским лицом, взглядом демона и развязным языком, которым вылизывал его член минутами ранее. Сейчас Чимин им соблазнительно облизывает уголок приоткрытого рта и подходит ближе. — С ума сойти, — выдыхает он, приобняв Чонгука за поясницу. Его пальцы, скользя вверх вдоль позвоночной впадины, посылают за собой волну микроимпульсов. — Хочешь ещё? Чонгук молчит. Ведь ответ столь очевиден, что даже простое «да» будет звучать нелепо. Он разглядывает Чимина вблизи. Вид у того так себе: взбитые волосы, влажные глаза, съехавшая бретелька с плеча и шея, раскрашенная засосами. Но, признаться честно, Чонгук не представляет, как будучи столь потрепанным, он продолжает выглядеть неотразимо. Из мыслей вырывает щелчок за спиной. Дрогнув, Чонгук оборачивается и вспыхивает — его уже избавляют от бра. — Что ты делаешь? — судорожно выдыхает он, но поддаётся. Нежные ладони Чимина нерасторопно и почти любовно оглаживают его плечи, стягивая с них ремешки. — Разве не очевидно? — с ухмылкой так же тихо спрашивает тот. — Избавляю тебя от того, что больше нам не понадобится. Топ падает на пол. Клацает застёжками. Следом слетает пояс. Присев перед ним на колени, Чимин не упускает возможности провести по его бёдрам вверх прежде, чем начинает стягивать нижнюю часть комплекта. Эрекция Чонгука, не успев опасть, вновь наливается возбуждением и тяжелеет. Он послушно вышагивает из портупеи, и та тоже летит в сторону. А Чимин торопливо встает и отступает, чтобы вновь случайно не взять в рот то, что уже успел испробовать. Иначе они никогда не доберутся до десерта. Молчание. Оно тонет в грохоте грома. Чимин берёт паузу, чтобы запомнить Чонгука таким: полностью обнажённым и беззащитным посреди его гостиной. Чувство восторга трепещет под кожей. Чонгук, впрочем, беззащитным себя не считает и, купаясь в восхищённом взгляде, расцветает такой улыбкой, что в его глазах, похожих на безлунную ночь, зажигаются звёзды. Искорки дрожат в зрачках, а Чимину кажется, что дрожит он сам, заворожённо подступая ближе. Так странно. Он уже видел Чонгука голым. Почти без одежды, если несчастные ремешки можно за таковы считать. Но вот: теперь перед взором абсолютно нагое тело, и выглядит оно иначе, чем в вызывающем комплекте. Чимин не верит, что заслужил такое. Такое совершенное. В Чонгуке столько нежности. Омежьей чувственности и плавности в изгибах. Воздушные и в то же время тяжёлые влагой кудри спадают на лицо, и Чимин их, едва касаясь, аккуратно убирает за ухо, чтобы впитать весь образ его в себя. Улыбка Чонгука потухает. Но гаснет она не как увядающий цветок, а как замирающее в преддверии раската грома небо. С его румяных губ слетает тихий вздох, когда Чимин проводит по луку купидона пальцем и шепчет: — Ты так красив… Пушистые ресницы Чонгука опускаются, как и его влажный взгляд. — Да? — выдыхает он и, дождавшись кивка, прихватывает зубами подушечку его пальца. Скольжение упругого языка и сбитое дыхание стягивают низ живота тугим узлом, и Чимин, затаив дыхание, погружает фаланги в тёплый бархат рта. Его вбивает в место прямой зрительный контакт. Чонгук поднимает глаза — сердце вздрагивает. Хватает за запястье. Смыкает губы. Втягивает щёки. И начинает посасывать палец так, будто конфету: с совершенно невинным видом. В паху тяжелеет и сворачивается жгучее желание. Чонгук знает, какую имеет власть над ним. Над ним, совершенно обессиленным от похоти в каждом действе. Палец погружается в рот, по нему скользит язык, затем — губы, и Чимин, рвано дыша, представляет на его месте свой член. Член, который напрягается и призывно вздрагивает в белье, желая ощутить обволакивающее тепло. И тёплая ладонь Чонгука, накрыв его, исполняет желание. Палец Чимина выскальзывает из его рта. Их лбы соприкасаются. Прикрыв глаза, Чимин втягивает воздух сквозь зубы, когда его твёрдую плоть сжимают, и судорожно выдыхает, толкаясь навстречу. Кажется, он попался. Ловко расставил сети, но угодил в них сам вместо Чонгука, льнущего к нему, всё ещё запечатанному в тесное бра, пояс, стринги и подтяжки, своим голым телом. Чонгук отпускает член. Обнимает Чимина за талию и, уложив кудрявую голову на его плечо, гладит по спине. А затем выдыхает горячо и игриво: — А ты…? — Его пальцы очерчивают ямочки венеры, следом цепляют стринги и… — Хочешь раздеться для меня? — Чёрт, да… — разбито стонет Чимин, когда Чонгук уже без тени стеснения сминает его наливные ягодицы и оттягивает в стороны, заставляя резинку стринг утонуть во влажной расселине. Проход пульсирует, выделяя природный сок. Как странно, волнительно и горячо: Чимин тоже омега, как и он сам. Его тело готовит себя для проникновения. И почему-то эта мысль вызывает трепетный восторг настолько, что глаза мокнут от возбуждения. Впрочем, как и весь Чонгук. А Чимин тем временем, нежась в его крепких объятиях, с замиранием сердца ждёт продолжения. Он прикрывает веки. Ресницы дрожат. Колени слабнут. Подгибаются. Чонгук вжимает его в себя и, подцепив ниточку стринг, отодвигает в сторону, чтобы следом провести между ягодицами. Воздух застревает в горле. Пронзив поясницу и пах, пламя взмывает к груди и, лопнув, как раскалённый шар, растекается по лёгким вязкой лавой. Сжигает в пепел. Чонгук горячо выдыхает: — Тебе нравится такое?.. Или… ты всегда сверх- — Нравится. Очень нравится, — перебивает Чимин, прогибаясь в пояснице, но добавляет: — с тобой. Я уже говорил, что с тобой могу, как захочешь. — Ммм… что ж, в таком случае… — сладко тянет Чонгук, подбираясь к точке невозврата. Туда, куда Чимин обычно никого не пускает кроме себя — кроме него. Размазав обилие смазки по нежному проходу, он задерживает дыхание, как перед прыжком, и надавливает, проникая в пульсирующую узость. И… Ах… Как же внутри горячо и мягко. Как тесно и скользко. Уму непостижимо: ещё вчера Чонгук краснел, точно девственник, перед тем как решиться на свой первый негетеросексуальный поцелуй, а уже сегодня он вовсю исследует потаённые места Чимина. Гладит, давит, выскальзывает и проникает вновь, прижимая его, разомлевшего, к себе. Всё тело исходит мурашками. Дышать тяжело. Мягкое чавканье смазки ласкает слух и, будоража нервы, заставляет самого течь и пульсировать. Да… Момент не из лёгких: Чимина хочется продолжать трахать пальцами так же сильно, как ощутить его плоть глубоко в себе. — Хорошо, хён? — горячо шепчет Чонгук, ускоряя движения. И Чимин, вцепившись в его плечи, отзывается тонко, тихо и разбито: — Ах… Да-да, детка… А затем захлёбывается стоном, когда Чонгук прицельно давит в нужном направлении и, схватив его свободной рукой за тыльную сторону шеи, массирует сладкую точку внутри, не позволяя от себя отодвинуться. Сок срывается с розовых краев — пачкает ладонь. Изумительно — всё намного проще и легче, чем представлялось. Никаких отличий. Чимин дрожит, мычит и слишком аппетитно прогибается в пояснице, подаваясь назад, когда Чонгук проникает в его тесный жар вторым пальцем. Атакует хрупкую ключицу поцелуями, а затем слизывает испарину вдоль запаховой железы и, ускорив движения, хрипит: — Хорошо? — Ах! Да… Так х-хорошо… Не останавливайся, прошу… Потерянный в удовольствии Чимин растекается в его крепких объятиях лужей и становится неожиданно мягким, нежным и ласковым, но не таким, как был минутами ранее. А податливым и… Ведомым. И Чонгук не в состоянии описать, насколько сильно его заводит сей факт: дарить, а не принимать. Впрочем, он и так любит делать всё сам. Обожает быть активным в постели. Перенимать инициативу, глубоко брать в рот, седлать, объезжать или энергично подаваться назад. Но всё то не идёт в сравнение с тем, что происходит с Чонгуком сейчас, пока хён издаёт трогательный хнык, когда на его проход давят уже три пальца. Дыхание сбивается, и пульсирующий жар легко принимает в себя фалангу за фалангой, раскрываясь на ширине. Чимина пробивает дрожь. Его стон, высокий, скрипучий, мягкий и тихий, растворяется в звенящей тишине квартиры, а затем обрывается, как крик подстреленной в полете птицы, когда Чонгук, надавив на простату, массирует её по кругу. — Больно? — Нет! Ах… нет… ммм… Быстрее, — задыхается Чимин, цепляясь за его плечи и подаваясь назад. И в данное мгновение Чонгук понимает отчетливо: — Боже, я правда хочу трахнуть тебя… Фраза повисает в воздухе не то вопросом, не то утверждением. Сам Чонгук, не веря своим словам, проникает твёрже и, чавкая обилием соков, впитывает в себя всё: сладкие звуки стонов, шелест судорожного дыхания, шлепки голой кожи и тарабанящий по окнам крап дождя. Чимин такой горячий. Огненный, точно жерло вулкана. И каждый вдох терпкой сладости его феромонов бьёт по голове похлеще соджу. Перед глазами плывёт. — Хён? — тихо зовёт Чонгук, вонзая фаланги и мечтая пробраться как можно глубже. Тот отзывается сбито: — Мх-х. Да? Да… — Давай на диван, — звучит требовательно, что даже Чимин, подняв голову с его плеча, смотрит изумлённо. — Ты что, хочешь сейчас…? — «трахнуть меня?» окончание вопроса так и остаётся непроизнесённым. В распахнутых голубых глазах вспыхивает восторг и смешивается с удивлением. Но Чонгук, покинув его тело, сминает на прощание ягодицы и, мотнув головой, с кроткой улыбкой спешит заверить: — Нет… Не сейчас. Я… не умею. Но могу пальцами, — выдыхает он, опустив влажный взгляд на опухшие губы. Такие огромные. Все покусанные. Не удержавшись, Чонгук наклоняется и целует их поочерёдно — нежно и слишком трепетно для разгорячённого состояния. Но Чимин, в итоге, схватив за щёки, утягивает его в полноценный поцелуй и спиной начинает вести в нужном направлении. Вообще, у него были другие планы. И пальцы Чонгука, бесспорно, невероятны и ощущаются неописуемо хорошо внутри, но Чимину пора избавиться от одежды. И сделать он это намерен самым экстравагантным способом. Толкнув Чонгука на синий диван, он покидает его лишь на короткое мгновение, пока тот не успел опомниться. — Куда ты? — Сейчас-сейчас, зайка, — тараторит впопыхах Чимин, освобождая пространство в центре комнаты. Кофейный столик с книгами и вазой, в котором стоят подаренные Чонгуком пионы, отодвигается к противоположной от дивана стене с висящим на ней экраном проектора; кресло винного оттенка отталкивается ближе к коридору. Бежевое кресло притесняется к окну в пол, за которым сквозь водяные разводы тонет в дожде хмурый Сеул. — Ты что, собрался… танцевать для меня? — догадывается Чонгук, откидываясь на спинку дивана. Нагой вид отчего-то его совершенно не смущает — напротив, заставляет чувствовать себя как никогда желанным и привлекательным. Лежащий на животе член, налитый тяжёлым возбуждением, ноет и манит сжать себя, но Чонгук давит порыв, расслабленно закинув руки за голову, чтобы не сорваться. Пусть сегодня его тело получает удовольствие только от их ласк. — Да… — отзывается Чимин и наклоняется к проигрывателю, стоящему на консоли под экраном. На ней же располагаются небольшие картины, стопки книг и какие-то растения, но Чонгук не успевает окинуть их взглядом, потому как тот стекленеет и приковывается к конкретной цели — сочной заднице. За короткое мгновение, которое даже не длится и трёх секунд, в мыслях пролетают образы. Образы того, как Чонгук, уткнувшись лицом меж этих ягодиц, пробует Чимина на вкус… А тот продолжает щебетать: — Да, собрался. Хочу, очень хочу станцевать для тебя, милый. Ты против? Наспех включив музыку на проигрывателе, подключённом через блютус к телефону, он выбирает заготовленную песню. Да, Чимин готовился к тому, что они внезапно могут оказаться у него дома, и что? Пусть он не особо верил в подобную перспективу, но всё же… И пусть приват Чимин обычно не танцует и сейчас слегка нервничает — особенно из-за того, для кого собирается танцевать, — но подрагивающие пальцы и колени точно не помешают задуманному сбыться. А тишина тем временем затягивается, и Чимин, взволнованно обернувшись, цепенеет, потому что масляный, пожирающий взгляд Чонгука выбивает все лишние мысли из головы. Вздёрнув бровью, Чимин с дерзкой ухмылкой повторяет вопрос, что задавал в парке: — Ты что, пялился на мою задницу? — Да, — нагло отвечает Чонгук, так и оставаясь полностью открытым и расслабленным с закинутыми за голову руками. Чимину как нельзя кстати вспоминается первое впечатление на его счёт во фразе, небрежно брошенной Хосоку: «Готов поспорить, если бы в его рту оказался мой член, то он продолжал бы смотреть на меня свысока». Но Чонгук смотрит не свысока, а так, словно ему принадлежит сейчас целый мир. Обычно он много флиртует, краснеет и показательно смущается, но не сейчас. Сейчас он тот самый Чонгук, которого Чимин встретил однажды на пороге клуба. Непоколебимого, уверенного в своем превосходстве. Ах, как заводит. И то, судя по всему, была не маска. Чонгук знает себе цену даже тогда, когда разбит и уничтожен обстоятельствами. И сейчас его вздёрнутый подбородок, расправленные плечи и томный взгляд из-под ресниц, полный желания, — заставляет огонь вспыхнуть под кожей и языками пламени лизнуть самые сокровенные места. — Твои глаза горят, — подмечает Чимин и, покачивая бёдрами, плавной поступью подходит ближе. — Потому что я смотрю на тебя, — отвечает Чонгук, протягивая руку. И Чимин, закусив губу, даёт утянуть себя на колени. — Только не говори, что собрался танцевать в центре комнаты. — А где же ещё? — сладко мурчит Чимин в его приоткрытые губы. Боже, такой Чонгук ему до безобразия нравится. Хотя, каждый Чонгук вызывает в нём массу чувств. Но этот — этот заставляет трепетать и даже слегка робеть. Уверенный в себе. Притягательный. Омега. Чимин пленён. Чимин околдован. Чимин дрожит. — Например, там где ты уже сидишь, — шепчет Чонгук, оглаживая его бархатную кожу торса, проникая ладонями под сетку топа, задевая пирсинг в сосках, заставляя сердце биться в лихорадке. — Ты больше не смущаешься? — ловко переводит стрелки Чимин. — Раз мы уже в процессе, то зачем тратить время на смущение, если куда приятнее насладиться друг другом? Тем более, я вижу, как ты кайфуешь от меня, — с лукавой ухмылкой выдаёт он. И Чимин, вскинув брови, смотрит на него наигранно возмущённо. О нет, они поменялись ролями. Заметив лёгкие нотки волнения, Чонгук приподнимает уголок рта, и его плотоядная ухмылка становится похожей на оскал. — Вау, хён. Мне удалось смутить тебя? — Ты наглый, — кокетливо выдыхает Чимин. — Кто же говорит так прямо и уверенно о чужих чувствах? — Хорошо. Давай я скажу о своих, — опустив взгляд на его мягкие губы, хрипит Чонгук. И его низкий голос рассыпается по плечам мурашками. — Я кайфую от тебя не меньше. У меня перед глазами плывет, когда я смотрю на тебя. А сердце, — он берет ладонь Чимина, прижимает к своей груди, где суматошно стучит и бьется о ребра, а затем ведет их ладони ниже. Чимин готов потерять сознание. Свет внезапно гаснет. Отключается рассудок. Карамельная кожа Чонгука на ощупь гладкая, как шёлк. Тот обхватывает их руками свой член, сжимает и шепчет: — Сердце стучит во всём теле. Чимин не замечает, как грудь его высоко вздымается, когда они вместе нерасторопно ведут по каменной длине вверх-вниз. Нарастающее желание жалит виски, шею, лёгкие и пах настолько, что перестаешь ощущать себя человеком. Чимин впервые бесконтрольно течёт и сжимается в стремлении ощутить в себе распирающую заполненность, которую уже ласкает в одиночку своей рукой, пока Чонгук с запрокинутой головой, нахмурив брови, растворяется в наслаждении. — Я впервые настолько сильно хочу ощутить кого-то в себе, — признается Чимин, размазывая предсемя по упругой головке. — Что ж… А я впервые хочу вылизать кого-то. Выходит, мы оба в чём-то первые друг у друга, хён. Приоткрыв глаза, Чонгук бросает на него томный взгляд, но в следующее мгновение надламывает брови и скулит, когда тот ускоряет движения. Схватив за шею, он рывком притягивает Чимина к себе и впивается распахнутые губы. Сплетается языками. Вжимает в себя, пока Чимин зарывается в его волосы и становится развязнее, больше не боясь спугнуть лишним шорохом и неаккуратным движением. Позволяет себя направлять, мять грубо бёдра, сочные ягодицы, втираться в свою изнывающую плоть своей и сладко постанывать в рот. — Чёрт. Разденься уже, — рычит Чонгук, схватившись за мешающие стринги, но его руки отталкивают, и следом слезают с колен. — Терпение, милый, — уже в привычной манере ухмыляется Чимин, встав напротив него. Его влажный взгляд мажет по растрёпанному Чонгуку, и сердце пропускает удар. Эта чёртова ленточка на его шее — чокер — теперь единственное, что на нём осталось. Сглотнув, Чимин устанавливает прямой зрительный контакт, и на его лице рисуется привычный оттенок греха. Плавно подняв руки, он проводит ладонью по предплечью и затем опускает их вниз. Его бёдра покачиваются. За окном взрывается вспышка молнии, обнимая его хрупкий стан сиреневым светом лишь на мгновение. И следом громыхает гром. Чонгук подтягивается на диване, приковывая всё внимание к Чимину, пока тот дарит ему свой первый приват, который успел задолжать. Их путь с отправной точкой «Не часто встретишь омег здесь. Может, сделаем исключение, и я станцую ему приват?» и с брезгливым откатом «Нет, благодарю. Развлечения такого рода меня не интересуют» замыкается наконец здесь, где Чонгук, абсолютно нагой, влажный, взбудораженный, поглощает каждое движение взглядом. А Чимин, повернувшись к нему спиной, наклоняется и, стрельнув в него глазами, с ухмылкой присаживается. И в груди Чонгука взрываются фейерверки, когда он видит, как меж мерцающих природной смазкой ягодиц пропадает полоска стринг. Внезапно в комнате сгорает весь воздух. Заменяется их ароматом. И сносит голову с плеч. Перед глазами мир плывёт, кренится в сторону, и весь танец проходит, как во сне. Под Чонгуком уже мокрое пятно на диване — Чимин отстегивает ремешки подтяжек и, стянув пояс через сочные бёдра, откидывает в сторону. Затем садится перед ним на колени и принимается раскачиваться, имитируя движения в сексе. Его взгляд вбивает в место. Его пальцы — стягивают бретельку топа. Пах пронзает сладким ядом. Скорее всего, когда последний элемент одежды спадёт с его совершенного тела, от Чонгука останется лишь лужа. Намеренно усилив аромат, Чимин с дьявольской ухмылкой стягивает вторую бретельку с плеча, а затем, заведя руки за спину, расстёгивает топ. Зрачки расширяются. В горле становится сухо, как в сахаре, а на лбу, напротив, выступает испарина. Наливаясь свинцовой тяжестью, тело тонет в диване. А Чимин уже в одних стрингах, не дав возможности рассмотреть свой пирсинг, наклоняется и, скользнув по полу корпусом, прогибается как кошка, задирая молочные ягодицы выше. Стреляет глазами в Чонгука и, увидев его застывший взгляд на нужном месте, игриво виляет попой, завлекая теперь его. Затем он ложится на спину и, приподняв таз, мягко покачивает им в воздухе, ведя ладонями от бёдер к талии; от талии к груди; от груди к плечам, пока не вытягивает руки над головой, раскрывая себя всего под пристальным вниманием чёрных глаз. По позвоночнику крадутся странные мурашки — Чонгук боится шелохнуться. Зачарованный изящными изгибами тела он, не дыша, впитывает смены эмоций на лице Чимина — Чимина, который, изнемогает в сладкой истоме и плавится в его восхищении. Он не танцует — он отдаётся. Двигая бёдрами, обнимает себя руками и, приоткрыв плюшевые, как подушечки зефира, губы, глотает раскалённый воздух, а ещё — хоть за музыкой и не слышно, но Чонгук уверен, — стонет. Похоже на недавний сон, где даже пальцем пошевелить казалось невозможным; где коснуться Чимина хотелось невыносимо сильно, но он всё никак не шёл к Чонгуку. К Чонгуку, который сейчас, сидя в объятиях языков пламени, любуется им издалека, не зовя, не протягивая рук, но впитывая образ, чтобы отпечатать его в памяти. Навсегда. Но Чимин сам направляется к нему. И движения его, как у хищника, напряжённо-резкие, но плавные и непринуждённые. Они заставляют сердце волнительно заколотиться, провалиться вниз и жаркой пульсацией разлиться в паху. Из лёгких вышибает воздух, а пряный аромат малины, ударив по рецепторам, оседает вязкой сладостью на корне языка и пьянит сознание. Взгляд, лицо, дыхание — уже невозможно контролировать. Прикрыв веки, Чонгук судорожно всхлипывает, когда Чимин, развернувшись спиной, падает на его колени и начинает ритмично тереться о его возбуждённую плоть. Та покрывается характерной влагой: горячей и вязкой. Тело будто бросает в печь, и Чонгук, сжав Чимина в объятиях, зарывается лицом в его шею и вдыхает. Огненный. Распалённый. Сладкий и жаркий. Несмотря на скованность в движениях, он продолжает тереться своей воздушной задницей о член и скулить, а Чонгук, нырнув в его стринги ладонью, с нажимом проводит по длине каменного возбуждения. Мягко давит пальцем на шарик у уретры и ведёт покругу, заставляя штангу скользить по каналу. — Приятно? — выдыхает с ухмылкой он, хотя видит, как Чимина потряхивает от ощущений, как его мышцы застывают сладкой судорогой, как голова запрокидывается на его плечо и как из распахнутого рта вылетает грязный стон вперемешку с: — Да! Ах-да! Чёрт-ммм… Чонгук впечатлён. Никогда прежде он не испытывал столь крышесносные эмоции от простого петтинга и прелюдий. Возможно, всё дело в том, что у омег эмоциональный интеллект куда более развит, чем у альф? Быть может, Чимин задаёт и накаляет атмосферу намеренно, принимая в счёт данную особенность? Подогревает и давит по нужным точкам, как это, впрочем, обычно делает и Чонгук. Секс с омегой — не секс. Секс с омегой — это оголённые нервы и чувства, когда каждое движение: трение, скольжение, всхлипы, стоны, дрожь и даже надлом точёных бровей и трепет ресниц — отзывается чувственным волнением, сравнить который с жёстким, грубым и диким напором альфы было бы слишком сухо. Чонгуку кажется, что именно сейчас он понят как никогда прежде, растворяясь в каком-то абсолютно новом, но вместе с тем в едином безумии, где в звуках музыки по комнате танцуют вспышки света от зарницы. А Чимин, дрожа в руках его рассыпавшейся тенью, продолжает втираться в напряжённую эрекцию, натягивая их как струны, готовые вот-вот лопнуть. Сжав кудри в кулак, он проводит по щеке Чонгука пробитым языком, а затем, грязно стонет, когда даёт сдвинуть в сторону резинку от стринг и вжаться головкой в свой проход. Сердце обжигает. Оно заходится лихорадкой, грозясь пробить в груди дыру. Губы втягивают тонкую кожу на запаховой железе, оставляя за собой новые алые следы, которые Чонгук, нахмурив в удовольствии брови, зализывает и покусывает, пытаясь впитать концентрат феромона. Сладкий яд, свернувшись в паху, разливается под кожей и устремляется вверх. Прожигает живот, лёгкие, шею и голову, а затем освобождает сознание. Мягко оттянув пирсинг в сосках, Чонгук целует тяжело дышащего Чимина в щёку и облизывает вожделенным взглядом его нагое тело. Мышцы торса напрягаются. Следом втягивается впалый живот. И Чонгук стягивает с послушно поднятых, стройных, гладких и аккуратных ножек стринги и отшвыривает в сторону. А хён внезапно растекается в его руках однородной массой. Горячей, липкой и готовой принять всё то, что ей дадут. Сжав горло, Чонгук перекрывает доступ к кислороду, и пока Чимин опрометчиво пытается сделать вдох, он подаётся вверх, вжимая член в мокрую расселину. Его шёпот обжигает слух: — Хён… хён, я, кажется, схожу с ума. Так хочу тебя. Стоном Чимин отвечает: «бери». Бери всё, что хочешь! И ритмично двигается, ощущая, как налитая головка опасно растягивает нежные края, будто в стремлении проникнуть глубже. Потолок и окна кружат перед взором, как чёртова карусель, с которой уже невозможно сойти. И Чонгук, запрокинув в наслаждении голову, подаётся навстречу, уже мечтая ощутить обволакивающий жар распалённого тела. Опьянённый похотью, всё ещё придушенный его ладонью Чимин хрипит: — Ммм… Хочешь… хочешь попробовать, малыш? — Я не умею, — стонет Чонгук и, лаская подушечкой пальца головку его члена, нажимает на шарик штанги, а затем вздрагивает, когда Чимина пробирает сладкая судорога. Тот, уперев пятки в диван по бокам от его бёдер, скользит по эрекции особенно интенсивно, будто пытаясь насадиться. И в этот момент Чонгук понимает, что мечтает увидеть его такого: разбитого, обезумевшего, потерянного на себе. На своём члене. Ощутить его мягкость и податливость. Услышать его ласковые стоны. Он шепчет: — Только если сам. И Чимину больше слов не нужно. Он привстаёт… Чонгук помогает, придерживая его под руками. Пальцы потряхивает. Вспышка молнии, хлопнув рядом с окном, освещает их напряжённые и влажные в испарине тела. Дождь усиливается. Громыхает гром. Чимин, обняв плоть нежной ладонью, пристраивает упругую головку к проходу и, послав весь свой выстроенный план к чёрту, оседает. Кончик члена прорывается сквозь покрасневшие края, и распирающая длина медленно проникает в нутро. В голове взрывается вспышка. Уперев лоб в плечо Чимина, Чонгук жмурится до цветных звёзд перед глазами и стонет сквозь сжатые зубы. Как же приятно, дьявол. Внутри Чимина мягко, гладко, влажно и до одури тесно. Теснее, чем в его кулаке и горле вместе взятых. Его тяжёлый стон пробирает до самых костей, когда их тела — влажная кожа — соприкасаются плотно; и Чонгук сжимает его, уже разбитого и хрупкого, в крепких объятиях. Запрокинув голову на его плечо, Чимин хватает воздух ртом и хмурится, концентрируясь на ощущении — моменте их первого полного единения. — В тебе так хорошо, — едва волоча языком, мычит Чонгук, не в силах раскрыть глаз. — Мхн… На тебе не хуже… — отзывается Чимин и укладывает его руку на свой впалый живот. Неизвестно, сколько проходит времени. Оно растягивается бесконечностью и схлопывается ничтожной секундой. Чимин, окружённый ароматом райского сада, кажется, и впрямь устремляется на небеса, оставляя свое бездыханное тело здесь, на коленях Чонгука, покрывающего его шею и плечи трепетными поцелуями. Казалось, бы они оба предполагали, что всё будет иначе. Но, пора уже зарубить на носу, что в их случае планирование — наивная ошибка, которую они постоянно допускают. Поэтому плевать. В ушах поднимается шум, а тела топит сладкий экстаз. По коже рассыпаются горячие иглы, вонзаясь остриём в поры. Как оголённый нерв Чонгук, ощущая всё особенно ярко, особенно остро, особенно чувственно, поднимает взгляд и пытается сфокусировать его на Чимине, но ничего не выходит. А тот, обняв своим тугим жаром плоть, делает первое ленивое движение, посылая волну тока по венам. Они стонут в унисон. Чимин приподнимается, плотно сжимая длину, и опускается. Затем опять. И опять. И опять. И далее всё превращается в полный хаос. Сознание включается лишь на короткие мгновения, где мелькает худая спина с пролегающими вдоль позвоночника фазами лун, растрёпанные пепельные волосы и пышные ягодицы, в которых появляется и исчезает член Чонгука. Чонгука, сжимающего омежью талию, бока и бёдра и даже подающегося навстречу. В груди разливается яд, сжигая лёгкие дотла. Чимин становится громче. Его грязные звонкие стоны оплетают чавканье смазки и мокрые шлепки. Грубо схватив его за волосы, Чонгук приподнимается с дивана и врывается в него уже сам. И тогда Чимин распадается на куски, разбиваясь в жёстких толчках, в тяжелом дыхании и в пленительном аромате пионов, как и мечтал, давая трахать себя. Зрачки под закрытыми веками закатываются. Ловят звёзды. Тысячи звёзд, которые Чимин никогда в жизни не видал даже на самом тёмном небе. Но с Чонгуком всегда: в поцелуях, объятиях и моменте их единения. — Ммм… блять, малыш… — мычит он, вновь откинувшись на Чонгука и, когда тот тянется к его члену, чтобы помочь подвести к разрядке, отталкивает руку. — Нет-нет… Мне не нужно… — Хён, я хочу кончить… — скулит тот, продолжая толкаться на глубине. — Кончай, милый. Давай, — закусив губу, он поворачивается к Чонгуку и, запустив пальцы в его кудри, сжимает у корней. — Но ты… — Я следом. Давай. Сделай это в меня, как альфа. Не описать, что происходит с сознанием после этих слов. Отчего-то комната размазывается в сплошное пятно, а бёдра, будто зажив отдельной жизнью, подаются вверх, когда Чонгук, схватив Чимина за шею, притягивает к себе и целует. Вылизывает его рот, как голодное животное. Ладони скользят по вздымающейся груди, проходятся пальцами по ореолам и, послав шпарящие разряды импульсов, заставляют Чимина разорвать поцелуй, вцепиться в его кудри и ускориться, подводя к черте. Несмотря на то, что «снизу», всё равно остаётся «верхним», заботясь о потерявшемся в удовольствии Чонгуке. А тот, ощущая каждой клеткой тела сбивающее с ног наслаждение, откидывается на спинку дивана и почти проваливается в темноту. Гладкие стенки, обволакивая длину со всех сторон, сжимаются, будто побуждая оросить себя горячим семенем. И щёки, грудь, живот и пах топит жаром. Огонь, охватив лёгкие, сжигает их в пепел за считанные секунды, потому что стонущий Чимин вновь начинает благоухать особенно пряно и терпко, как крепкое вино, выбивая все до единой мысли. В мозгах перемыкает. Нахмурив брови, Чонгук притягивает его в последний момент и, сжав в удушливых объятиях, рывком пронзает истерзанное нутро, чтобы следом мощно излиться. Чимин давится стоном и, ощутив, как всё тело охватывает колючая дрожь, предвещающая конец, ослабшей рукой пережимает у основания член. Вспыхивают искры. В голове, груди, паху — везде. И даже перед зажмуренными глазами. А внутри разливается незнакомое прежде тепло: да, Чимин не раз пробовал нижнюю позицию, но позволяет кончить в себя впервые. И, кажется, он уже подсел на это чувство — чувство Чонгука внутри. А тот, всё продолжая короткими рывками подаваться вверх и посасывать его бархатный язык, сладко стонет в рот. И замедляется, лишь когда тугие узлы, стягивающие пах, слабнут и отпускают вовсе, но Чимин сквозь сжатые зубы шёпотом молит: — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И Чонгук, болезненно надломив брови, продолжает двигаться сквозь оргазм, слыша: — Ах… Да… детка, вот так… — Хорошо? — Лучше… Лучше, чем х-хорошо… Откинув голову на его плечо, Чимин, всё ещё сжимая свой член, не позволяет себе кончить и зарывается свободной рукой в волосы Чонгука. Отчаянные всхлипы, смешиваясь с влажным чавканьем скольжения, оседают на молочных стенах гостиной и тонут в рваном дыхании. Сперма и смазка — он забит полностью. Такой откровенный и открытый, без тени стеснения подрагивает, напрягая бёдра, и сводит в судороге колени, но тут же расслабляет. Тяжело дышит и упивается сладкой болью: удовольствие от гладких движений внутри пронизывает нервы, словно раскалённым остриём водят по нежным стенкам. Когда силы кончаются, Чонгук роняет голову на спинку дивана и, кажется, проваливается в темноту. На нём обмякает и Чимин, отпустив наконец свой изнывающий член из оков. Тяжёлое дыхание тонет в сумраке комнаты. В голове — ни одной мысли. По окнам тарабанит дождь. Загораются первые огни небоскрёбов, фонарей, ресторанов и магазинов. Интересно, мог ли кто-то видеть их из противоположных домов? Вряд ли. Повернув голову, Чонгук думает, как было бы здорово попросить Чимина в будущем трахнуть себя у одного из этих окон в пол. В солнечную погоду. Соседние здания стоят далеко, но сам факт… — О чём задумался, Бэмби? — вырывает из мыслей мягкий и севший после громких стонов голос Чимина. И Чонгук отвечает честно: — Думал о том, чтобы попросить трахнуть меня возле окна. Обняв его щёку ладонью, Чимин ненавязчиво заставляет посмотреть на себя. И от одного его вида взгляд мгновенно тупеет и наливается горячей влагой. Красиво. Изнемождённый и разбитый он выглядит, как ангел, которого столкнули с неба и осквернили за неземную красоту. Таким, как он, в их мире места нет. Алые губы, непристойно опухшие от их укусов; багровые пятна, пылающие на чувственной шее; треснутые белки лазурных глаз и волосы, серебристо-влажные, спадающие на гладкий лоб — всё это выглядит завораживающе. Чонгук поглощает плавные линии черт лица, словно пытаясь навечно запечатать в памяти разнеженный образ Чимина после их первого раза. Он не замечает, как восхищённо и будто даже с вопросом выдыхает: — Ты такой красивый… — Что? — вскинув брови, с улыбкой переспрашивает Чимин. Чимин, который отчего-то с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой становится всё привлекательнее. А ещё в груди оседает странное чувство, что они знакомы не пару месяцев, а уже всю жизнь. И Чонгук, слегка скосив затуманенный взгляд на его слабую улыбку, хмурит брови, словно пытаясь что-то понять, и шепчет: — Я будто помню тебя. — Ммм… Зайка сошёл с ума от гормонального всплеска, да? — мягко журит Чимин, прихватив его за щёку, но затем, отпустив, проводит по ней кончиком носа и выдыхает: — Хотя я тоже сейчас это чувствую. Чонгук целует его в лоб. Они переплетают пальцы, и комната вновь погружается в уютную тишину, пока Чимин тихо не отвечает на раннюю реплику: — Я бы мог вылизать тебя у окна, если хочешь. — Хочу. Но не сейчас. — Выдохся? — ухмыляется Чимин. Чонгук качает головой и, зарывшись носом в его светлые волосы, хрипит: — Нет… Сейчас я хочу… — он замолкает, подбирая слова, потому что на языке крутится одни «взять тебя в рот» и «попробовать тебя языком». Кажется, Чонгук догадывается о причинах оттягивания оргазма, но чтобы убедиться, уточняет: — Почему ты не позволяешь себе кончить? — Ах… Ну, на то есть несколько причин, — деловито заявляет Чимин и, закинув ногу на ногу, заставляет его улыбнуться. — Во-первых, это твой первый сексуальный опыт с омегой. Мне хочется полностью сосредоточиться на тебе. И нам обоим будет лучше, если я до конца буду в крайне заведённом состоянии, чтобы… — Он лукаво ухмыляется и, стрельнув в Чонгука хитрым взглядом, играет бровями, а затем заканчивает томным: — Ну знаешь, вложить всю свою силу и мощь, когда я окажусь там, где давно мечтал. А то последние дни я себя так расхваливал, не хотелось бы ударить в грязь лицом, — иронизирует он, а затем вздрагивает, когда его нежно обнимают со спины, целуют в шею и сбивают напускную дерзость. — Хён так старается для меня, — ласково шепчет Чонгук, осыпая его плечо поцелуями. — Спасибо. Ты не ударишь, даже если мы сейчас закончим. Так хорошо, как сегодня, мне давно не было. Ты всё делаешь замечательно. У Чимина застывает всё: дыхание, сердце, взгляд — все жизненные процессы в организме, а от откровенной похвалы Чонгука — Чонгука, который ещё недавно не мог ответить на вопрос, красивый ли Чимин; увиливал от признаний, что пялился и лапал его задницу — в глаза набегает восторженная влага. Сердце принимается барабанить по рёбрам, что даже Чонгук, ласкающий его грудь, удивлённо приподнимает голову. — Нравится, когда тебя хвалят? — Не замечал за собой раньше, — с улыбкой честно отвечает Чимин и заглядывает в его глаза. — Но, когда это делаешь ты, Бэмби — определённо, да. Скажешь что-то ещё? — Он хлопает ресницами, а Чонгук внезапно робеет. Выходит, не только ему нравится купаться во внимании Чимина, но и ему в его. Логично, но всё равно… — Ай, я специально не могу. Особенно, когда ты так смотришь. — Как? — Нет-нет, прекрати. Ты сейчас собьёшь настрой! — Ох, милый, а ты уже настроен на продолжение? — продолжает смущать Чимин, пытаясь заглянуть в глаза, которые Чонгук старательно прячет. — Да. Пойдём в спальню? Я начинаю замерзать… Усмехнувшись, Чимин и впрямь отстаёт. Его член начинает немного опадать, но это не проблема. Так как для него сексуальное напряжение всё ещё остаётся неразрешённым, поднять его можно в считанные мгновения. Пока они отлипают друг от друга, пока встают с мокрого дивана, пока прерываются на поцелуи, Чонгук успевает рассмотреть дом Чимина получше. Дом, где он живёт, проводит каждый день своей жизни; где завтракает, просыпается и засыпает; где всё дышит им. В гостиной вместо телевизора висит белый экран на противоположной от синего дивана стене, под ним располагается длинная консоль из бежевого дерева в стиле ретро, а сбоку от неё, ближе к коридору — высоченная стопка книг, напоминающая декоративную стойку для цветка — папоротника, который на ней и стоит в белом горшке. В центре комнаты обычно располагается тёмный кофейный столик, который Чимин в спешке сдвинул в сторону. На нём — подаренные Чонгуком пионы в прозрачной вазе. Бутоны уже во всю распустились, но всё ещё свежи, нежны и радуют глаз. На столике ещё много всякой всячины: косметичка, книги, журналы и телефон, забытый, видимо, в спешке. Кресла винного и бежевого цвета остаются небрежно сдвинуты в разные стороны. Гостиная Чимина совсем крохотная, не сравнится даже со спальней, нет, даже с ванной, прилегающей к спальне Чонгука. Она, заставленная зелёными растениями и небольшими причудливыми картинами, явно нарисованными кем-то из современных азиатских художников, является центральной комнатой квартиры, в которую входишь почти с порога, минуя небольшой холл, где на полу валяются их позабытые вещи. Слева от гостинной, где висит экран от проектора, прямо по коридору порог спальни с таким же окном в пол. И около неё располагается ванная комната. А справа, за синим диваном — небольшая, но светлая из-за окон на обеих сторонах стен обеденная зона, ограждённая невысокой стойкой. Между ней и диваном на тумбе с пластинками стоит виниловый проигрыватель. Кухня… Вернее сказать — кухонька, вход в которую располагается между холлом и обеденной зоной, совсем узкая и крохотная с маленьким окном, светлым гарнитуром и цветами на подоконнике. Чонгуку удаётся её рассмотреть, когда Чимин, накинув на его плечи плед, предлагает выпить воды и, подав наполненный бокал, скрывает половину лица за кружкой, незаметно пытаясь считать его реакцию. Удары сердца в ушах дробят тишину. Собственная нагота не смущает так, как Чонгук без утайки разглядывающий, кажется, каждый участок небольшой комнатки, скользящий взглядом по поверхностям, будто ищейка. И Чимин старается не приписывать негативный окрас данным действиям, но волнение, так невовремя проснувшееся в груди, заставляет проронить: — Тесно? — И следом закусить язык, когда Чонгук, удивлённо подняв на него свои невозможно чёрные, как звёздная ночь, глаза, раскрывает рот, чтобы ответить хоть что-то, но не произносит ни слова. Чимину уже жутко жаль, он уже себя ругает, но затем Чонгук спасает скромной улыбкой, которую спешит спрятать за бокалом, и тихим: — Тесно в тебе, хён. А здесь уютно. Сначала кухня застывает молчаливым звоном. А затем Чимин даже не понимает, как взрывается, разрывая глухую тишину квартиры своим звонким смехом. Его голова падает на плечо довольного Чонгука, а тело, согнувшееся пополам, начинает тянуть к полу. Но его подхватывают под руку, прижимают к себе и делятся половиной пледа. Смех, впрочем, почти сразу затихает, как только их неостывшая после секса кожа соприкасается. Будто провалившись в кротовую нору, Чимин упускает момент, как его вжимают в гарнитур, как они соприкасаются лбами, как бездонные черные омуты смотрят в душу горячо и пристально, словно хотят проглотить без остатка. Бархатный голос ему говорит: — Мне так нравится твой смех. И твой дом, и ты. Чимин приходит в себя только тогда, когда Чонгук увлекает их в нежный, нерасторопно-ленный, но в то же время пылкий поцелуй. Его рот, его язык, его нежный аромат, его дыхание, его руки, кожа, волосы, слова, тепло, тело и душа — всё это делает Чимина безумно слабым. А Чонгуку и впрямь плевать на огромные и пустые пространства, ведь здесь, в маленькой квартире дышится легче, чем в золотой клетке дома. Прежде чем уйти в спальню, они заглядывают в ванную, где Чонгук, умыв пылающее лицо и липкий член, влажными пальцами зачёсывает кудри назад и ухмыляется в отражение Чимину, подпирающему косяк и беззастенчиво его разглядывающему, как тогда, в раздевалке бутика. Он так же, не моргая, облизывает его стройное, подтянутое тело мокрым взглядом, скрестив руки на груди, и, будто прочитав мысли, нараспев довольно тянет: — Господин Чон, какая встреча. — Чимин, — выдыхает Чонгук, театрально нахмурив брови. А Чимин, наигранно приподняв свои, отлипает от косяка и подходит ближе. — Польщён. Приятно, что вы запомнили моё имя, Чонгук. — Он останавливается позади и, невесомо скользнув пальцами вдоль его талии, оставляет мягкий поцелуй на плече. Беспрепятственно. Как хотел сделать тогда. И Чонгук выходит из игры, переплётая их пальцы, укладывая ладонь Чимина себе на живот и спрашивая: — А меня всё же интересует, откуда тебе стало известно моё имя. — Я нашёл тебя тем же утром в инстаграме, — горячо шепчет на ухо Чимин, а затем прикусывает мочку, заставляя Чонгука мгновенно ослабнуть и откинуть голову на его плечо. — После той ночи нашей первой встречи. — Тем же? Серьёзно? — Серьёзно. Удивляет, что я запал на тебя с первого взгляда? — ухмыляется Чимин и целует в горячую шею. В груди припекает, а внизу всё уже в боевой готовности. И Чимин себе не отказывает в том, чтобы вжаться в упругие ягодицы, покрытые характерной влагой, членом. — Вижу и ты уже готов? — Да… Не знаю, что со мной. Как только чувствую тебя, мгновенно становлюсь готовым. — Чонгук горячо дышит, и каждый его судорожный вздох рассыпается мурашками по коже Чимина. Аромат феромонов кружит голову, заставляет веки потяжелеть и опуститься. Игра с оттягиванием оргазма была затеяна зря: похоже, как только он окажется в Чонгуке, его тело разлетится на атомы в то же мгновение. А причина его скорой катастрофы, развернувшись в объятиях, увлекает в поцелуй и тянет в спальню, намереваясь теперь взять всё в свои руки. И когда Чонгук толкает его, ничего не подозревающего, на кровать, а сам опускается перед ним на пол, в комнате повисает глухая тишина, пока Чимин судорожно не спрашивает: — Ты чего? — Ничего, — игриво улыбается Чонгук, пристраиваясь между его ног, и заправляет непослушные кудри за уши. — Сможешь придержать, если начнут мешать? — невинно уточняет он, все ближе придвигаясь лицом к члену. К. ч. л. е. н. у. Ч. и. м. и. н. а. Осознание пронзает голову насквозь будто остриём иглы. Да так, что мир начинает крениться в сторону и смазываться в зыбкие пятна. Затем перед глазами вспыхивают белые точки — предвестники давления. Сердце заметавшись по груди, грузными стуками поднимается по трахее к горлу, и Чимин, готовящийся вот-вот выплюнуть его через рот, как дурак хрипит: — Что ты делаешь? Потому что ни в одной из вселенных он не представлял, что во время их первого раза Чонгук действительно опустится перед ним на колени, возьмёт его член в свой рот и будет сосать. Даже те грязные разговорчики в лифте Чимин не воспринял всерьёз, списав всё на момент. Но вот Чонгук — реальный Чонгук, состоящий из плоти и крови — облизывает свой капризный изгиб губ, аккуратно берёт его напряжённую эрекцию у основания и, стрельнув в него взглядом из-под ресниц, сладко улыбается, отвечая: — Разве непонятно? Хён так хорошо позаботился обо мне, теперь и я хочу позаботиться о нём, — он намеренно берёт паузу, задавая интригу, которая ни черта не интрига, придвигается ближе и, не разрывая зрительного контакта, невесомо касается горячими губами шарика штанги под уздечкой, а затем заканчивает: — своим ртом. Ты против? У Чимина перемыкает мозг. Останавливается сердце. Застывает взгляд, устремленный на Чонгука, который, ласково придерживая пульсирующий член, хочет. позаботиться. о Чимине. ртом. Тот самый Чонгук, который в первую встречу подарил ему свой фирменный незабываемый взгляд «ты грязь». Тот Чонгук, который безжалостно уничтожил цветы, подаренные им, Чимином. Тот Чонгук, который… — Ненавижу! Ненавижу вас всех! Вы уроды! Звери! А ты ёбаная дешёвка! — выплевывает он, выкручивая свои руки из хватки. — Что помимо смазливого лица и огромной жопы ты вообще имеешь?! — Что ты блять сказал?! Чонгук, как идиот, ухмыляется и, дерзко вскинув голову, чтобы смахнуть упавшую на глаза прядь, глумится: — Повторить? Даже если ты ёбаный педик, это не отменяет того, что ты просто продажная шлюха! Тот Чонгук, который не дождавшись ответа, накрывает своим горячим, влажным, мягким, точно шёлк, ртом чувствительную головку и проводит ласково по ней языком, заставляя грязно застонать и запрокинуть голову в наслаждении. Чёрт. Это не может быть правдой. Не может быть… Но, впрочем, это и есть она. Накрыв пылающие глаза ладонью, Чимин проводит ей по лицу и, зажав рот, опускает дикий взгляд на Чонгука, мокро облизывающего длину от основания до головки. Он намеренно цепляет шарик штанги: сперва у уздечки, следом — у уретры, — и пристально смотрит из-под ресниц. В паху жжёт, будто там сворачивается сладкий яд, а в голове взрываются вспышки. В спальне мгновенно сгорает воздух, и Чимин, убрав дрожащую руку ото рта, не выдерживает напора. Потому что Чонгук, сидящий перед ним на коленях, как самая покорная омега на свете, сводит с ума. Он хватает его за волосы почти грубо, тянет к себе и с хрипящим рыком впивается в губы. И Чонгук охотно поддаётся, наклоняя голову, пока жар охватывает всё тело. Чимин течёт, Чимин стонет, Чимин шипит и смыкает пальцы на шее Чонгука, пока тот, ласково надрачивая, подушечкой пальца поддевает пирсинг в головке. Поцелуй обрывается на сладкой ноте. Соприкоснувшись лбами, они смотрят друг на друга сквозь мутную пелену возбуждения и, тяжело дыша в распахнутые рты, прерываются на короткие мазки губ. Чимин шепчет: — Хочешь сделать хёну приятное? А Чонгук смотрит томно из-под ресниц и кротко, но часто кивает. — Тогда иди сюда. Принцессам не место на полу. И в этом весь Чимин. Каждое слово, каждый взгляд, каждое действие, каждый жест — пронизан теплом, и Чонгуку кажется, будто он не всего лишь любовник, а любимый. Внутренности сворачиваются в тугие узлы, цепляющие за самые глубинные струны души. С чужим членом в руке ему хочется уронить голову и завыть: «ну почему ты такой?», — ведь Чонгук уверен, что таких людей, как Чимин, больше не существует. А тот тянет его на кровать с ласковым: — Давай-давай иди сюда. Ты только недавно говорил, что замёрз. — Но… — подаёт голос Чонгук, но всё же поднимается с колен и перебирается на мягкую постель. Странным образом она пахнет цветами. И Чонгук, нависнув над Чимином, хмурит брови и с улыбкой спрашивает: — У тебя что, кондей с ароматом… — Да. У меня всё с ним, — перебивает тот, заправляя непослушную прядь ему за ухо. У Чимина блестят глаза, будто два глубоких озера. Его стройное, подтянутое тело, рельефные плечи, хрупкий росчерк ключиц, чувственная шея, от которой оказалось безумно сложно оторваться; пепельные волосы, рассыпанные по белому одеялу; мягкие губы, которые Чонгука вывели из себя в их первую встречу; по которым он проводит пальцем, а затем, наклонившись, целует — и всё, абсолютно всё из перечисленного делает Чимина похожим на ангела. Не верится, что он часом ранее шептал всякие непристойности. Не верится, что Чонгуку действительно нравится эта омежья сущность. И Чимин, который внешне на него ничем не похож, лежит перед ним обнажённый не просто телом, а душой, отчего кажется, что они — отражения друг друга. Нежные, но резкие, ласковые, но грубые. И грубые от того, что привыкли защищаться. Но здесь в постели Чимина оборона теряет смысл. И возможно у Чонгука на фоне стресса, усталости, отсутствия разрядки и гормонального всплеска лишь от одного взгляда на Чимина в груди сжимается и щемит с такой силы, что он не сдерживается от: — Ты красивый, — шепчет Чонгук, невесомо касаясь его щеки. Губы Чимина дрожат в улыбке, а в глаза набегает радостный блеск. Он загорается, как яркое солнце, и хочет заорать, но вместо этого говорит глупое: — Что? — чтобы Чонгук повторил. И тот повторяет, мягко скользнув пальцами по шее: — Ты невозможно красивый. У меня ощущение, что я был слеп или не хотел открывать глаза, отрицал то, насколько сильно всё в тебе отзывается во мне. Он замолкает. А чувств, разрывающих грудь изнутри, становится так много, что Чимин, не выдержав их напора, с судорожным вздохом прикрывает глаза. Под кожей оседает жар, а сердце начинает быстро стучать, и Чонгук усложняет положение, обрушиваясь на него поцелуями. Чимин понимает, что, если тот заберёт слова обратно, если спишет всё на импульс и «момент», то он убьёт сначала себя, а затем его. Да. Именно в данном порядке. А пока… пока Чимин решает насладиться сладкой пыткой, отпуская себя. Приподнявшись на локте, он притягивает за шею Чонгука в немой просьбе уделить внимание и его губам и всхлипывает, когда тот внемлет, нежно обхватывая верхнюю, после — нижнюю и следом проникая в рот языком. И Чимин, закинув ногу на бедро Чонгука, приподнимается, чтобы следом потереться о его возбуждением о горячую и напряженную плоть. Чтобы после простонать тихо и надломлено в самый сладкий, но в то же время солоноватый из-за слизанного предсемени поцелуй. Чтобы потом проглотить ответный полустон-полувсхлип Чонгука и ощутить, как его мелко потряхивает. Горячо дышит. Нежно, но в тоже время голодно щупает Чимина в ответ: плечи, шею, ключицы, родинку на одной из них, а затем — грудь и застывшие в напряжении ареолы проколотых сосков. Он намеренно поддевает пирсинг, чтобы услышать, как Чимин тонко скулит; чтобы почувствовать, как он мгновенно загорается, разрывает их поцелуй и откидывается на подушки. Теперь очередь Чонгука позаботиться о нём. Весь такой румяный, горячий, гладкий, нежный и слабый. Слабый под тяжёлым взглядом Чонгука плавится, как забытое мороженное в июльский зной, стирая привычное самодовольство с лица. Чимин. Вызывает непередаваемое чувство трепета. И пока он, наклонив голову, подставляет шею, Чонгук облизывает её, шумно вдыхая сладость малины, и мокро целует — много-много раз, опускаясь губами всё ниже и ниже. Бесконечно поднимает взгляд, надеясь заметить исступление на его лице, но Чимин, запрокинув голову, не позволяет застать себя врасплох. Дрожа, выгибается в спине и тихо постанывает, будто каждое прикосновение к его шёлковой коже — хлёсткий удар плетью. Окутанное дождливым сумраком тело почти не видно. Лишь вспышки зарницы на короткие мгновения обнимают его стан холодным свечением, отчего кожа мерещится такой бледной и тонкой, словно её легко порвать. Одно неосторожное прикосновение — и треснет. Её, ароматную и горячую, Чонгук исследует ладонями и губами, ощущая в каждом своём движении правильность происходящего. Недавно Мёнсо сказал: «На нашем пути встречаются люди, с помощью которых мы знакомимся с собой». Так что если Чимин был дан Чонгуку, чтобы тот открыл в себе то новое, что всегда было в нём; чтобы он познакомился и с этой частью себя? Узнал, как ему нравится нерасторопная нежность, узость омежьей талии, которую он сжимает в руках; мягкие линии мышц на впалом животе, по которым он с нажимом проводит большими пальцами; худая грудь с розовыми горошинами сосков; которые он поочередно целует и обводит проколотые ареолы языком; аккуратный член, который и впрямь немаленький, как и заверял Чимин, а ещё тяжёлый, крепкий и горячий. И длина его не меньше, чем у альфы до узла, приносящего физический дискомфорт при сцепке. На его головке сверкает серебряный шарик штанги. Выглядит эстетично и вкусно. И пока Чонгук, сев на колени перед разведёнными ногами, аккуратно берёт плоть в руки и нежно поглаживает, Чимин, кажется, не дышит, внимательно следя за его реакцией. И от взгляда, тёмного, томного, полного восхищения, которым его изучают, в груди что-то начинает дребезжать, распирая изнутри. Стон. Оно выходит со стоном, когда подушечка большого пальца нажимает на шарик и мягко массирует по кругу. Чонгук спрашивает шёпотом, будто боясь разрушить момент: — Тебе приятно? — Мх… д-да, очень, — надломив брови, судорожно выдыхает Чимин. — Она… где она проходит? Прям там? — Он наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. Кудри, спав, прячут его лицо, но Чимин, запустив в них пальцы, зачесывает назад, чтобы ничего не упустить из внимания. — Прям там, Бэмби, — его голос не перестает дрожать, но тон мягкий и ласковый. — Штанга пролегает в канале и выходит под головкой, вот тут, видишь? — Чимин указывает пальцем свободной руки на пирсинг. Чонгук вглядывается, кивает, а затем после нескольких мгновений тишины говорит: — Как ты решился на это? Было больно? — М-м, — отрицательно мычит Чимин. — Это один из самых безболезненных проколов. Соски было больнее колоть. И заживало дольше. А этот всего лишь месяц. Чонгук кивает. Чимин закусывает губу, ощущая, как в паху тяжелеет. Член сладко покалывает от тёплого дыхания, и… Вид крышесносный: омега мечты, нависшая над его эрекцией в томительном ожидании, будто не решается зайти дальше. Куда исчезла былая решимость, и откуда появилась неожиданная робость? Тем не менее, Чимину нравится всё происходящее. Он чувствует жажду, голод, желание и восхищение собой в витающем в воздухе аромате пионов. Нежно пропустив кудри Чонгука через пальцы, он подталкивает шёпотом: — Смелее, Бэмби. Хочешь что-то ещё узнать? И Чонгук, коротко кивнув, стреляет в него взглядом из-под ресниц и, не уводя его, ослабшей рукой отпускает член. Брови Чимина едва заметно приподнимаются в немом вопросе, а затем ползут выше, когда Чонгук, не разрывая зрительного контакта, обхватывает бёдра, разводит их шире и шепчет: — Могу я… Но не дожидаясь ответа, задирает ноги, заставляя Чимина откинуться на подушки, сложиться пополам, подхватить себя под коленями и позволить рассмотреть себя там. Ток прошибает вены. В паху становится предательски туго, а мышцы стягивает в жгуты, когда пальцы Чонгука, едва касаясь, скользя по внутренним сторонам бёдер, замирают у промежности. Сердце вспыхивает и прожигает грудь. Начинает стучать в шее, ушах, голове, в каждой клетке тела — везде. Закусив губы, Чимин жмурится, сдерживая скребущие горло стоны, но всё же постыдно скулит, прикусывая язык, когда Чонгук касается чувствительного прохода и, размазывая сок вокруг, надавливает на колечко мышц. Чимин всего лишь человек. Чимин давно не кончал и мечтает освободиться с момента их «тёрок» в машине. Чимин пугает Чонгука тяжёлым стоном, когда тот напробу проникает фалангой внутрь. — Прост… — робко шепчет он, но Чимин сквозь сжатые зубы перебивает: — Не прощу, если ты не дашь мне кончить сейчас же. Дай мне кончить, Бэмби… клянусь, я больше не выдержу… Верни-верни… И Чонгук возвращает. Возвращает внимание его пульсирующей узости, но не пальцами… — Чёрт! Ах-мх… блять да… Чонгук! — выплёвывает почти инородное из своих уст Чимин вместо привычных «зайка», «ангел», «милый», «Бэмби», «солнце». Потому что всё — всё до единого стирается из затуманенного разума, когда Чонгук, погрузившись глубоко, вжимается лицом в его промежность и стонет с ним почти в унисон, слизывая ароматную природную смазку со стенок. Вот так сразу. Убивает Чимина безжалостно выстрелом — в голову, в сердце, в живот. Расстреливает всё его тело, сжимая в своих пальцах бархатные ягодицы, оттягивая их в стороны, проникая языком глубоко-глубоко, насколько способен. А Чимин только и может, что, отпустив свои ноги, вцепиться в его кудри и ненасытно вжать лицом в свою задницу. — Дьявол! Боже… — надломив брови, скулит он, задыхаясь. Так повелось, что своему сокровенному месту Чимин привык уделять внимание сам. Он с радостью даёт в рот и трахает узкие течные задницы, но вот своё сокровище подставлять под ласку не очень-то любит. Да, ему, как и большинству омег, приятна анальная стимуляция. И нет, у него за душой ни единой мнимой травмы, чтобы отказываться от римминга намеренно. Скорее Чимин один из тех, кто, в силу характера, считает, что знает лучше, как действовать в сексе, чтобы ему и его партнёру было максимально хорошо от их взаимодействия. Снизу он обычно не может должным образом расслабиться. Так что, это совершенно точно не первый его отлиз, но, пожалуй, первый, от которого он распадается на молекулы, вкушая истинное удовольствие. — Господи, какой ты вкусный, — восторженно выдыхает Чонгук, оторвавшись на долю секунды от мокрой промежности, чтобы следом прижаться вновь и начать целоваться с ней не менее пылко, чем с губами Чимина. Чимина, которого прошивает разрядами, будто под кожу загоняют ток. Раскинув руки, он запрокидывает голову и раздаётся грязными стонами, не боясь вспугнуть соседей. Сейчас ему хочется, чтобы весь мир знал, как ему хорошо. Как ему хорошо отлизывает Чон — мать его — Чонгук! — Мх… блять-блять… Ты… ёбаное нечто, — мычит он, прикрыв предплечьем алое лицо. Потому что так невовремя от наслаждения наворачиваются слёзы и обжигают солью щёки. А Чонгук, попав под мощное влияние всего: вкуса, запаха и звуков, — не вслушивается в смысл сказанного и хмурится, будто поедает самый вкусный на свете десерт, вонзая язык то глубоко в его сочный жар, то играясь кончиком на поверхности, растягивая вокруг своей мягкой, упругой плоти эластичные края. «Какой же, блять, сюр» — мелькает мысль на задворках сознания. Чимин мечтал отлизать Чонгуку. Мечтал вогнать в него свой член, мечтал довести его до потери рассудка, мечтал о многом, но в итоге всё — абсолютно всё — из задуманного делает Чонгук с ним сам. Целует подрагивающее колечко мышц, всасывает нежную кожу вокруг в рот, мягко ласкает языком и трахает им же быстро и глубоко, пока Чимина мелко потряхивает. Его налитый возбуждением член мажет кожу напряжённого живота предэякулятом. И он чувствует, как в паху всё болезненно стягивает-стягивает-стягивает, грозясь лопнуть в любое мгновение. Явно с довольной ухмылкой, заменив язык двумя пальцами, Чонгук выдыхает: — Ммм… хён, я всё делаю так? Тебе хорошо? Дьявол во плоти. Будто скулёж, стоны и хриплое дыхание ему ни о чём не говорят. Но Чимин, уже ничего не соображающий, сжимает свои волосы, будто в желании выдрать их с корнями, доверительно скулит: — Ах… Да… Оч-очень-очень хорошо, малыш… И безмолвно молит подарить больше ласки, бесстыже раскрывая себя перед ним, Чонгуком, явно до конца непонимающим, что вытворяет с ним своим ртом. Мокро вылизав мошонку, он прихватывает губами яички и втягивает в рот, а затем с ухмылкой стонет, когда слышит капризный хнык. Чимин невозможный. То коварный соблазнитель на высоченных стрипах, то дерзкий альфа на байке, то лучистый мальчишка с заливистым смехом, то нежный и робкий влюблённый, то страстный любовник. Чонгук знаком со многими его гранями, и каждая ему до умопомрачения нравится. Ещё больше нравится признаваться себе в этом… и в том, что разбитый, сладко стонущий, текущий на его пальцах Чимин нравится ему как омега, нуждающаяся, нежная и трепетная. И в силу отсутствия сексуального опыта с представителями своего пола, Чонгук волновался, что у него сегодня не получится раскрыть себя. Но всё оказалось куда проще. Проще, приятнее, легче, чувственнее. Будоражит сама суть: он абсолютно точно знает, как принести омеге удовольствие. Потому, опустив ноги Чимина, он нависает над его членом и, не вынимая пальцев из прохода, вбирает длину в рот, прикрыв в наслаждении глаза. Чимин в бреду. Чимин стонет, пока его атакуют со всех сторон. У него дрожат колени. Ему не нужно много, чтобы освободиться сейчас же. Но нельзя позволить всему закончиться вот так, когда Чонгук жадно его поглощает. Обхватив головку, играется кончиком языка со штангой и, оглаживая пальцами податливые стенки, намеренно проходится рядом с простатой. Но не давит на неё, вынуждая Чимина метаться по постели. Хмуря брови, тот всхлипывает, мычит и стонет, бесконечно облизывая и кусая опухшие губы, а затем горячо шепчет: — Мх… детка… пожалуйста… пожалуйста, быстрее. Грудь сжигает жар. Под влажную кожу вонзаются разряды тока. И Чонгук, взволнованный мольбой, слушается. Но сперва замедляет движения пальцами, чтобы вобрать всю длину члена в тесное горло. Когда упругая головка скользит по задней стенке, Чонгук хмурится. Но затем, выдохнув, медленно опускается до конца, пока не касается кончиком носа гладкого паха. Какой же Чимин вкусный, какой горячий, ароматный, нежный и сладкий. Глаза слезятся от переизбытка чувств. Грудь распирает от… обожания. Да, Чонгук именно в этот момент в полной мере понимает — нет — ощущает, насколько обожает Чимина. Непонятно за что. Просто. Просто потому что он есть вот такой. А тот, распахнув глаза, видит, как потолок исходит волнами, будто его сознание, душа и тело сгорают в предсмертной агонии от интенсива… Всего. Бёдра напрягаются и ненамеренно подаются вверх, когда Чонгук возобновляет движения в нежном нутре, целенаправленно нажимая и поглаживая чувствительную точку. — Ммм… — вновь сомкнув веки, скулит Чимин. — Это слишком, Гука… Чонгука пробирает до самый костей от нежности тона и обращения. От разбитых и надломленных нот. Он выскальзывает и, подставив третий палец, проникает обратно, переходя на короткие мелкие фрикции, и в то же время начинает выводить невидимые круги кончиком носа по лобку. Умыв ладонью пылающее лицо, Чимин прогибается в пояснице и, распахнув рот в немом стоне, не может выдавить из себя ни звука. И тогда Чонгук плавно выпускает его изо рта и, обняв ладонью основание, начинает отсасывать так, словно его член самое вкусное лакомство в мире. Пока рассудок Чимина раскалывается на части; пока под его кожей оседает колючий жар, а тело растворяется в огне, будто кубик сахара, кинутый в кипяток, сам Чонгук тоже сходит с ума и пылает, словно его всего облили бензином и подожгли. Не отрывая от Чимина взгляда, он гонится за неуловимым желанием подарить ему ещё больше удовольствия. Отчего-то весь его невменяемый вид, его отчаянные стоны, пульсирующая влажная узость и каменный член во рту делают Чонгука до страшного счастливым. Его движения, то пылкие, резкие и дикие, сменяются на нежные и мягкие. Он хочет позаботиться о том, кто его долго и сильно желал; кого и сам потаённо желал не меньше. И сейчас, казалось бы, в примитивных действиях Чонгук находит то самое долгожданное чувство свободы и упивается ей, выжимая насильно из Чимина первый оргазм. — Нет-нет-нет… мх- нет, п-пожалуйста, — мычит тот, но в противовес своим словам то насаживается на пальцы, то толкается в рот глубже. И затем… Он кончает, орошая вязким, солоновато горячим потоком горло Чонгука, когда тот умело прокручивает в его проходе пальцы и надавливает на сладкое место. Мокрый взгляд замирает на потолке. Всё тело пробирает огненной дрожью, словно по венам проносится волна разряда, и Чимин разбивается на осколки в собственных стонах, стискивая в кулаки мятое одеяло. Уши закладывает. Сердце, готовое вылететь наружу, мечется по груди и отбивает ритм во всех конечностях. Те слабнут постепенно и немеют, словно Чонгук забирает в себя всё напряжение, которое копилось в Чимине с их первой встречи. Затем, когда всё затихает, Чонгук вновь увеличивает скорость, с напором вбивая пальцы в мокрый расслабленный проход. Выходит, запомнил особенную любовь своего хёна к гиперстимуляции. И тот, зажмурив глаза, скулит: — Чёрт… Да-да-да, боже… Каждую нервную клетку простреливает колким разрядом. На щеках ощущается влага. Комната наполняется мокрыми звуками, и Чимин за всем этим не сразу понимает контраста: Чонгук нежно целует его напряжённый живот, тазовые косточки и стык бедра и паха, продолжая вбиваться в него и с прицельной точность попадать по простате. — Хорошо… Хорошо… — как умалишённый выдыхает Чимин, пряча мокрое от слёз лицо в ладонях. Его член не успел опасть, как вновь твердеет. И Чонгук, решив прекратить сладкую пытку, внезапно выскальзывает из него, хватает под коленом, поднимает ногу и заменяет пальцы языком. — О боже… Чонг-… — хнычет Чимин, покорно подставляя себя. Убрав ладони с лица, он дрожащими пальцами зарывается в мягкие кудри и выдыхает. Чонгук вылизывает начисто. Не оставляет за собой ни капли ароматного сока. То проникает языком глубоко, то ласкает на поверхности раздражённую от напора кожу, пока его не тянут наверх. Он не успевает ничего сказать, когда их взгляды встречаются, потому что говорит Чимин: — Иди ко мне. Сядь на меня… На моё лицо. Глаза Чонгука лишь на мгновение распахиваются шире, но он быстро берёт себя в руки. Ожидаемо. Всё это было ожидаемо, но сложно объяснить, насколько откровенное предложение смущает. Стоит отметить, что Чонгук хоть и обожает римминг и всегда охотно подставляет себя, но он никогда не сидел на чьём-либо лице. А на прекрасном лице Чимина сидеть даже будто греховно. Но, тем не менее, он садится. Очень неуверенно, с его помощью, повернутый к нему спиной, для большего удобства. А затем, как только влажной расселины касается тёплое дыхание, у Чонгука покалывать начинает даже пятки. Закусив губу, он смотрит на расслабленные ноги Чимина, на его тонкие гладкие голени, на его аккуратные ступни. Переводит взгляд на упругие бёдра, затем — на твёрдый член, лежащий на животе, и неловко опускает руки, не зная за что схватиться, пока позади ничего не происходит. Дыхание спирает. Но Чонгук не нарушает тишину. А Чимин в этот момент понимает, что у него горят даже глаза. Что ж, он уже был сегодня здесь, хоть и неглубоко, мимолетно и на поверхности. В горле пересыхает. Но сам Чимин становится влажным настолько, что становится стыдно. Оттянув ягодицы в стороны, он проводит большими пальцами совсем рядом с нежным проходом, размазывая сок, и ухмыляется, когда слышит тонкий всхлип. Всё же Чимин добрался туда, куда хотел. И он не извращенец, но вид течной задницы Чонгука заводит до безобразия, потому что течет она из-за него: Чимина. — Ты дрожишь? — шепчет он, массируя рядом с проходом. — Т-ты медлишь… — тихо отзывается Чонгук. — Волнуешься, значит? — ласково воркует Чимин и нажимает пальцем на нежные края, погружая фалангу внутрь. Веки, будто налившись свинцом, закрываются от удовольствия. Чонгук внутри жаркий, пульсирующий, мокрый и тесный. Всего лишь палец, а Чимину так хорошо, как никогда не было. И Чонгук больше не отвечает словами, зато — телом, голосом и смазкой, которой становится больше. А стоны с тихих переходят на звонкие. И Чимин в этом всём чувствует, как растворяется. Голова становится тяжелой, феромоны её кружат и придавливают к подушкам. Сомкнув веки, Чимин падает в темноту и приступает к долгожданному десерту. — Ах! Чёрт… Чонгук от неожиданности хватается за свои раскалённые щёки и опускает голову, ощущая первое мягкое прикосновение. Оно кружит лениво вокруг пульсирующего входа, слизывая сок, и затем кончик языка давит на края. Те покорно расступаются, пока не… — О нет… нет-нет-нет, — скулит Чонгук и в противовес словам нетерпеливо подается назад, прогибаясь в пояснице. Чертова штанга, о которой он успел забыть, вжимается в проход, не позволяя языку проникнуть глубже. Внезапно тело покидают все силы, и Чонгук хватается за бёдра Чимина. Тот, приподняв их, сгибает ноги в коленях, чтобы удобнее было держаться и, снова массируя большими пальцами вокруг прохода, хрипит: — Могу ли я повториться? Ты на вкус как рай, малыш. — Пожалуйста, помолчи… — хнычет Чонгук, чувствуя, как раскалённая алая краска поднимается с груди к шее, щекам и охватывает всё лицо. — Как скажешь, — хмыкает Чимин и занимает язык куда более полезным. И Чонгук уже стонет громче — его нежные края оттягивают в стороны указательными пальцами, и упругий язык погружается в глубину. Вот так. С пирсингом. Чонгук вспыхивает точно спичка, сжигая своим огнём и былое стеснение. Прогнув поясницу, он упирает ладони в напряжённый живот Чимина, запрокидывает голову и подаётся назад. — Хн–н… хорошо… — шепчет он, концентрируясь на приятных ощущениях, и Чимин горячо выдыхает в ответ. Густые кудри рассыпаются по напряжённым плечам. За окном вспыхивает молния и, скользнув по спальне дребезжащим светом, потухает. Заряд адреналина разгоняет пульс и наполняет сердце волнующим жаром. Тот разливается в груди жидким огнём и устремляется вниз: в эпицентр удовольствия. Аромат малины кружит голову с новой силой, и Чонгук, не отдавая себе отчета, делает первое короткое движение бёдрами. Его поощряют грудным стоном. И он нерешительно повторяет. Разведя пальцы в стороны, Чимин цепляет шариком штанги верхнюю стенку прохода и сам весь напрягается, когда Чонгук раздаётся абсолютно грязным стоном. Высокий тон дрожит. Прерывается мокрым всхлипом. Как же Чонгук сладко голосит. Сладко виляет ягодицами, желая получить большее. С ума сойти, Чимин полагал, что ему нескоро предстоит возможность лицезреть столь прекрасный вид — столь восхитительный вкус. Нежный аромат пионов путает мысли. Смывает напрочь рассудок. В голове — белый шум. И непреодолимое желание, вспыхнув под кожей, пробивается через поры и оседает на ней горячей испариной. Непреодолимое желание погрузиться в Чонгука полностью. Беспрепятственно скользнуть в глубину — в саму суть. Прижать к лицу, испить до дна и заставить кричать и метаться в нетерпении. Хочешь — действуй. — Привстань, милый, — выдыхает Чимин, с мокрым чмоком оторвавшись от входа. И когда Чонгук покорно приподнимается, он высовывает язык и непослушными пальцами принимается раскручивать пирсинг. Поддаётся плохо. Соскальзывает. Давно Чимин его не снимал, но ради такого дела даже не жаль швырнуть его в глубь комнаты на пол. Клац. — Что ты делаешь? — взволнованно спрашивает Чонгук, повернув голову на звук. — Расслабься, — шепчет Чимин, игнорируя вопрос. Его ладони скользят по напряжённым бёдрам, рассыпая вслед за собой мурашки, и давят, чтобы Чонгук вновь опустился. Тот слушается. А затем, ощутив бархатное прикосновение языка, выдыхает громко: так, словно из лёгких выбивает весь воздух нечестным ударом. — З-зачем… ты снял? И Чимин отвечает действием. Прикрыв глаза, он целует ягодицы: нежно, поочередно, будто пытаясь унять дрожь волнения. И получается. Скованность из мышц хоть не уходит совсем, но Чонгук чувствует, как расслабляются натяжные струны в груди, грозящие лопнуть в любую секунду. Чимин — его не нужно бояться. — Моя умница… Расслабляйся. Вот так, — шепчет тот и, едва касаясь, проводит кончиками пальцев по гладким бёдрам, не надавливая, но побуждая опуститься полностью. Алый жар приливает к щекам. Спускается вниз по шее — к груди. И всё тело затапливает огонь, когда Чимин начинает дарить внимание ему, чувствительному и распалённому, своим языком. Горячим ртом. И мягкими, как шёлк, губами. Прикрыв глаза, Чонгук всхлипывает — Чимин не торопится. Смакует. Явно получает удовольствие. Движения его легко и незаметно набирают обороты, пока пронизанное напряжением тело обмякает в его руках — на его лице. Пройдясь от мошонки до расселины, мокрый язык скользит обратно и на пробу толкается кончиком в тесный жар. И Чонгук разбивается на стоны. И те застывают в глухой комнате, как дребезжащий гром, хлопнувший за окном. Пробирает озноб. От звуков удовольствия, которыми одаривает Чонгук, от его надломленного тона голоса Чимин рассыпается мурашками. Они, скользнув по упругим бёдрам, устремляется к паху. Чонгук сквозь пелену следит за ними, вцепившись в острые колени, и гулко сглатывает, уставившись на член. Член Чимина. Вздрогнув, тот напрягается, будто ощутив на себе пристальное внимание. Такой красивый: ровный, гладкий, горячий, крепкий и тяжёлый. Пирсинг блестит. Упругая головка так и манит ощутить свой бархат языком. Чёрт. Чонгук больной. Он всё никак не может оторваться от омежьего члена, от омежьей задницы, от омежьей плавности и изящества. Чимин будто прелестная фарфоровая фигурка, которую ставят на письменный стол или полку, чтобы любоваться. В то же время он как скульптура, высеченная из мрамора. Смотришь на неё и думаешь: как возможно сотворить столь идеальные формы из грубого камня? Как возможно быть настолько твёрдым и непоколебимым, но в то же время источать саму нежность и хрупкость? Чонгук дрожит. Тяжело дышит, ощущая обжигающий жар внизу живота. Гладит его колени и бёдра с каким-то неуместным благоговением, пока Чимин во всю голодно и неэстетично вылизывает его задницу. А язык погружается глубже, минуя эластичные края прохода, и исследует податливые стенки на вкус. Слизывает сок. Глотает. — Давай, малыш, — хрипит Чимин, шлёпнув вздрогнувшего Чонгука по ягодице. — Моё лицо в твоём распоряжении. Одна фраза срывает тормоза. Глаза мокнут. Перед поплывшим взором всё искажется. И Чонгук, оглянувшись из-за плеча, хватает Чимина за волосы и заставляет уткнуться промеж своих ягодиц. Впечатывает лицом. А тот довольно мычит, со всей отдачей впиваясь в проход мокрым поцелуем. Он всасывает тонкую кожицу в рот, высовывает язык и проникает глубоко. А когда Чонгук начинает двигаться, они оба разбиваются стонами. За окном мелькает. Едва пережив первый оргазм, Чимин чувствует, как второй уже наступает на пятки, пока их движения становятся резче, а звуки — громче. Стоны. Скольжение кожи. Влажный шелест смазки и сбитого дыхания. Под застывшей кожей полыхает жар. И уже непонятно, кто кого трахает: Чимин Чонгука языком, или Чонгук Чимина своей задницей. Сознание разрывает горячими вспышками. Их смешанный аромат кружит голову. — Глубже… — требует Чонгук, пластично выгибая поясницу. Совсем не хуже Чимина. Тоже великолепный наездник. Тот с ликующей ухмылкой, хватает его за бёдра, чтобы Чонгук замер, и погружается резко и глубоко, проникая языком в пульсирующую узость. Стенки сжимаются на упруго-мягкой плоти. И тишину разрезает звонкий стон. Запрокинув голову, Чонгук распахивает рот и напрягается всем телом, концентрируясь на ощущениях. Мышцы стягивает. Мелко сокращаются. Язык у Чимина восхитительно длинный. Кажется будто он пробирается туда, где сам Чонгук никогда не бывал. Навыки в отлизе у него на высшем уровне. Ну, конечно, он же омега. Да и ещё и гей. Чонгук ещё не знает, что Чимин не такой большой любитель дарить наслаждение языком. Особенно вот так: сняв пирсинг и проникнув так глубоко, насколько возможно. Брови его надламываются в удовольствии, а губы жадно прижимаются к розовым краям, растянутым и подрагивающим вокруг языка. Он глотает, будто и впрямь пьёт сок, а затем, смяв бёдра Чонгука напоследок, отпускает их и звонко шлёпает, призывая двигаться. И дальше всё происходящее превращается в бесстыдное безумство, потому что столь откровенно в сексе Чонгук прежде себя никогда не чувствовал. Он опускается и поднимается на языке, задавая нужный ритм, и, запрокинув голову, хрипло стонет, прогибаясь в спине. Движения его, тягучие и чувственные, сводят с ума. Упругие бёдра напрягаются, и на карамельной коже, покрытой мурашками, проступают плавные линии мышц. А Чимин, раскалённый, алый и весь вымазанный в омежьей смазке, ловит звёзды, утопая в удовольствии. Он скользит языком вглубь, лижет снаружи, играется кончиком на поверхности. Лапает, сжимает и сминает Чонгука в своих руках, помогая с направлением. А тот, войдя во вкус, уже во всю объезжает его мокрое лицо и протяжно стонет. Правда, его не хватает надолго. Бёдра мелко потряхивает. Ритм сбивается. С губ слетает капризный хнык. И Чимин приходит на помощь, отталкивая его от себя. Укладывает на спину и нависает сверху. — Мой нежный цветок устал? — горячо шепчет он, а Чонгук, весь потерянный и распалённый, тянется к нему вслепую, как настоящий цветок к солнцу, чтобы поцеловать. Его мягко отталкивают. — Подожди, милый. Я весь в… — Ой, да заткнись, — выпаливает он и, притянув за шею, впивается в истерзанные губы. Слизывает с них собственный сок. Плевать. Сейчас на всё наплевать. На слюну, смазку, испарину и пот. Чимина хочется зацеловать до потери сознания, хочется вдохнуть его полной грудью, хочется вылизать его язык, искусать губы и горячо прошептать: — Ты самый вкусный на свете, клянусь. Хочу съесть тебя. Их взгляды встречаются. Потерянные в удовольствии через поволоку истомы они пытаются поймать фокус друг на друге, и, когда у Чимина получается, он расцветает самой необыкновенной улыбкой: его воздушные губы медленно растягиваются в ширь, обнажая белоснежный ряд зубов, а голубые глаза превращаются в ласковые полумесяцы. И от всего его внешнего вида: взбитого и опьянённого в переизбытке чувств, — грудь распирает и следом с треском рвёт на части. — Что я слышу? — бархатисто отзывается он. — Хочешь съесть меня? — Не смейся. Я и сам знаю, что несу чушь, — прикрыв глаза, выдыхает Чонгук, поглаживая его по тыльной стороне шее. — Ничуть. Я-то тебя съесть собираюсь. — В голосе Чимина читается усмешка, и Чонгук не успевает на него взглянуть, как тот опускается вниз. Покрывая влажными поцелуями впалый живот, он вдыхает аромат горячей кожи и, вобрав сережку пирсинга в пупке, прикусывает. — Ах… — слетает с губ Чонгука. Его пальцы закрываются в пепельные волосы и сжимают. Веки падают. Ресницы дрожат. Сладость феромонов окутывает невидимой дымкой. И Чонгук тонет в ощущениях: в тягучих поцелуях, осыпающихся на его влажную кожу; в касаниях горячих ладоней, скользящих по узкой талии; в нежных пальцах, сминающих мягкость бёдер. Стрельнув в него хищным взглядом, Чимин снова прижимается губами к каменной плоти и, когда та призывно напрягается и вздрагивает, проводит от основания до головки мокрым языком и следом вбирает её в рот. Ноги Чонгука сами раздвигаются перед ним шире, открывая доступ к самому сокровенному. И Чимин не пренебрегает приглашением, глубоко вбирая член и вводя два пальца в истекающий проход. — Хн… Хён, — надломив брови, скулит Чонгук и, запрокинув голову, рассыпает смоляные волосы по белоснежной глади постели. Он течёт и непроизвольно сжимается, когда Чимин, верно подобрав угол проникновения, оглаживает чувствительную точку внутри и, покачивая головой, заглатывает член по основание. Пошло хлюпает смазка. Налитая головка погружается в горло и сочится предсеменной жидкостью. Чимин голодно сглатывает и раздается стоном, который вибрацией проносится по напряжённой плоти, заставляя Чонгука бесконтрольно сдвигать колени. Пламя жжёт грудную клетку, живот и… впрочем, всё тело, прошивая разрядами удовольствия оголённые нервы. Выпустив изнывающую плоть изо рта, Чимин вылизывает мошонку и, втягивая поочерёдно яички, продолжает ритмично толкаться пальцами в мокрое нутро, пока не опускается поцелуями ниже. Пальцы сменяются языком, и глаза Чимина смыкаются в наслаждении. Обведя кончиком обод, он слизывает природную смазку и, смакуя её нежный вкус, погружается глубже. И именно сейчас, вжатый в промежность грязно стонущего Чонгука, Чимин по праву чувствует себя победителем. Счастливчиком, урвавшим зыбкую мечту. Который день? Среда. Вчера Чонгук, прячась в шкуре невинной овечки, подарил свой первый гомосексуальный поцелуй Чимину, а уже сегодня он, бесстыже раскинув ноги в стороны, пачкает собой его свежее белье и даёт самозабвенно целоваться со своей задницей. А в прошлую среду Чонгук прилетел в парк с цветами, как самый настоящий романтик из фильмов нулевых, и будто без единого намёка подарил их Чимину: пионы, которыми благоухает сам. Да, возможно, в его действиях не было двойного дна и потаённого смысла. По крайней мере, осознанного. Но Чимину нравится, как Чонгук путается в своих чувствах, смущается их, а затем — сдаётся, пленённый чарами. Сдаётся настолько, что не стесняется больше ни своего желания, ни стонов, ни того, как обильно течёт, принимая в себя омежий язык. Он мечется по постели и захлёбывается воздухом. Размазывая пальцами сок по пульсирующему проходу, Чимин шепчет: — Какая прелесть… Тебе нравится? — Да… Да! Ч-чимин, пожалуйста, не останавливайся… — Не останавливаться, да, детка? — кокетливо мурчит он. Его тяжёлый взгляд, мокрое лицо, медовый тон, сладкий аромат и лукавая ухмылка — катастрофа для перевозбуждённого Чонгука. Тот, приподнявшись на локте, кусает щёку изнутри и, раскрываясь на пальцах, часто кивает. Угольные пряди спадают на его глаза, мерцающие истомой, и Чимин, закусив губу, пронзает его кипучим взглядом. — Секс с омегами не секс? — спрашивает он. — Не знаю… — внезапно не уступает Чонгук с игривой ухмылкой, явно подначивая. — Ты ещё не всё мне показал, чтобы я мог дать более точный ответ. — Вот как? — Брови Чимина театрально взлетают вверх. Как не стыдно? Не стыдно течь на его пальцах и говорить такое. — Знаешь, кажется, впредь мне не понадобится кондиционер. Думаю, после тебя весь мой дом будет благоухать… — Он вынимает пальцы и, не разрывая зрительного контакта, слизывает смазку, пока Чонгук тихо стонет и снова падает на спину. Очистив пальцы языком, Чимин с ухмылкой заканчивает фразу: — Тобой. — Помнится, ты этого и хотел, — судорожно выдыхает Чонгук. И Чимин не отвечает. Схватив его за бёдра, приподнимает над кроватью и вновь вжимается лицом между ног. Скользя по гладким стенкам, слизывает выделения, кружит на поверхности и снова ныряет внутрь, заставляя Чонгука трогательно хвататься то за подушки, то за пододеяльник. Его напор грозится порвать тонкую ткань. Ливень бьёт в окна. Ломаная вспышка света, расчертив небо, освещает сумрак спальни и потухает. Сжав талию Чонгука, Чимин стонет с ним в унисон и самозабвенно лакает смазку, обводя языком пульсирующие стенки, пока по венам носятся раскаты тока и простреливают сердце, пах и голову. Его язык ощущается запредельно глубоко. Не прекращая заходиться стонами, Чонгук чувствует, как новая волна накатывает и накрывает, выбивая последние крупицы рассудка. Мир плывёт. Хотя, быть может, плывёт и он, и комната в пучине удовольствия. Губы сохнут. Сохнет и горло от частого дыхания. Но сам Чонгук весь взмокший, обезумевший и шальной. Кожа осыпается будто раскалёнными иглами, а аромат малины пробирается в затуманенное сознание и оседает в лёгких. Духота спирает дыхание. Пот, выступая на лбу мелкой испариной, скатывается каплей по виску и пропадает в спутанных кудрях. Невидящий взор впечатывается в потолок, но перед ним темнота. Непроглядная. И каждое касание в этом сладостном мгновении ощущается особенно ярко и чувственно. Тело бьёт озноб. И Чонгук, не в силах больше терпеть, хватает Чимина за волосы. Грубо. Резко. Голодно. Не отдавая себе отчёт. И тянет на себя. — П-пожалуйста, пожалуйста… я больше не могу! Хочу кончить так сильно, Чимин-Чимин… — Его тёмные, бездонные, как чёрные дыры, глаза, расщепляя на атомы, поглощают пространство, время и душу. Саму суть. Если у Чимина на дне голубых глаз видно дно, пусть и глубокое, то во взгляде Чонгука, тяжёлом и пристальном, не видно ни дна, ни бывалого блеска звёзд — ничего, кроме оголённого, как сталь острого ножа, желания. Его трясёт. Он раздвигает ноги и молит: — Хён, пожалуйста. Пожалуйста, я хочу тебя в себе. Всего. Сейчас. Прошу… — Малыш… — выдыхает заторможенно Чимин и гладит его по румяной щеке, будто пытаясь забрать всю дрожь и беспокойство, но по итогу подзаряжается сам. Через кончики пальцев. Под кожей вспыхивает пламя и голодными языками облизывает всё тело. Густые и чёрные, как бушующие волны, волосы, разметавшись по белым простыням, липнут к лицу Чонгука. Он облизывает покрасневшие губы и повторяет: — П-пожалуйста… Мы достаточно насладились прелюдией. Ты нужен мне сейчас же… — Тише-тише. Я здесь, детка. Чувствуешь, — воркует Чимин, осыпая мелкими поцелуями щёки, нос, подбородок и шею. И прикрывший глаза Чонгук обмякает. Дрожь покидает его скованное тело, пока Чимин, зарытый пылающим лицом в его шею, вдыхает аромат пионов и отпечатывает в памяти каждую убегающую от него секунду. Это мгновение. Оно не повторится вновь. Ни через час, ни завтра, ни через год, ни когда-либо вообще. Чимин думает: мы не будем больше этими Чонгуком и Чимином, несущимися столь дико навстречу друг другу, что сносит голову; не будем желающими слиться в одно целое так неистово, что задыхаемся в предвкушении. Жизнь невозможно прожить заново. Не важно, что они уже вкусили тела друг друга в разных позах. Не так важно, что Чонгук, едва ли что соображающий, уже побывал в Чимине. Сейчас всё иначе. Чонгук кончиками пальцев скользит по гладкой, как шёлковое полотно, спине, рассыпая за собой мурашки. Его нос зарывается в растрёпанные светлые волосы и нарочито медленно втягивает тёплый аромат малины, который уже отчего-то кажется родным. Так хорошо. Спокойно. Тепло. Он льнёт — обнимает крепче, и его ослабшие ноги распрямляются по простыням. — Прости, я… — шепчет он, но Чимин, приподнявшись на руках, устанавливает с ним зрительный контакт, заставляя замолчать. Отчего-то сейчас Чонгук вспоминает его взгляд: тогда, в тёмном парке, когда ещё не распустилась вишня и Чимин прибежал к нему, как дурак, с букетом цветов. Окрылённый. Полный глупых надежд, что ему под силу успокоить Чонгука и унять боль предательства, подарив… пионы. Чтобы в ответ получить шквал оскорблений. В это мгновение Чонгуку опять становится стыдно. Меж рёбер щемит. Горло сдавливает. Хочется вымолвить тысячу слов извинений. Оправдаться тем, что не в состоянии был понять тогда то, что понимает сейчас. Чимин молчит. Но взгляд его светлых глаз, в которых мерцает его отражение, говорит громче слов — источает тепло и нежность. И Чонгук подаёт голос: — Ты тоже особенный для меня. И глаза Чимина распахиваются шире. Сердце, пропустив удар, начинает стучать, как сумасшедшее, сотрясая ударами грудь, руки, шею, голову и ноги. Во рту пересыхает. Меж лопаток облизывает огнём. Чимин спрашивает тихо: — Что?.. — Ты особенный, — шёпотом повторяет Чонгук, метаясь влажными взглядом по его лицу. — Я чувствую, что ты тоже особенный для меня. Возможно, об этом рано говорить. Сейчас Чонгук неожиданно осознаёт, что влюблён. До беспамятства, вообще-то. Никогда прежде ему не доводилось испытывать так много… всего. Но вот в отличии от прямого признания фраза «ты особенный для меня» ничего не обещает, но говорит о том, что их сердца ни к кому до этого не испытывали. Особенных мало. А влюбляться за жизнь можно сотни раз. У Чимина пропадают все слова и мысли. Его грудь распирает настолько, что хочется либо заорать, либо тяжело выдохнуть. Но он забывает, как дышать, во все глаза смотря на разомлевшего, робко ему улыбающегося Чонгука, который шепчет, обняв его щеку ладонью: — Так и будем любоваться друг другом? — А я влюблён, — внезапно даже для самого себя признаётся Чимин и, заметив мелькнувшую тень паники на лице Чонгука, пальцем убирает волнистую прядь с его лба. Мягко улыбается и выдыхает: — Мои слова ни к чему не обязывают. Не бойся моих чувств. Ты ничего не должен мне. Но именно сейчас я чувствую это. И хочу, чтобы ты знал, а не читал по моим глазам. Ты ведь и так знаешь, да? — Он соприкасается с его лбом своим и коротко целует в уголок рта, а затем чувствует, как тёплые ладони Чонгука скользят по спине и надавливают, побуждая опуститься на него всем телом. Сердце Чонгука тоже быстро стучит, и его удары Чимин чувствует своей грудной клеткой. — Да, — тихо отвечает он. — Знаю. И затем Чимин, так и не отсоединив их лбы друг от друга, задерживает дыхание, открывает глаза и, установив зрительный контакт, прижимается головкой к его влажному входу. — Я сейчас войду, — с ухмылкой говорит он, будто предупреждая. Будто после у Чонгука обратного пути уже не будет. — Я тебя ударю, если ты передумаешь, — так же нервно усмехается Чонгук, оставляя за собой лёгкий шлейф недосказанности: если Чимин передумает войти или передумает насчёт своих чувств. Не столь важно. Ведь Чимин ни в одном из случаев не смеет передумать. Он вжимается. Толчок. Нежные края прохода покорно расступаются, и головка проникает внутрь. И этот первый контакт ощущается умопомрачительно: совершенно иначе, чем всё то, что было между ними «до». С их губ одновременно слетает рваный вздох, а затем Чимин медленно погружает твёрдую плоть в обволакивающий жар тела. За окном продолжает шипеть дождь. Громыхать гром, сотрясая скрежетом густые тучи. Вот только больше не мелькает молния. Не воет ветер. А брови Чонгука трогательно надламываются, и с его губ слетает тонкий стон, когда Чимин оказывается полностью в нём. Широкие зрачки подрагивают. Дрожит и дыхание, и пальцы рук и ног. Дрожь раскатом простреливает позвоночник, и Чимин, боясь оторвать от Чонгука глаза, делает первый глубокий и твёрдый толчок. — Боже… — скулит Чонгук, прикрыв веки. Его длинные ресницы трепещут. На лице выступает сладостная истома, и Чимин её творец. — Так? — тихо спрашивает он, кончиком носа потираясь о румяную щёку. — Д-да… Ещё, — выдыхает Чонгук, обнимая его ногами. Прижав губы к его скуле, Чимин повторяет движение — и раздаётся новый стон. Он пронзает острым наконечником само сердце. То начинает гореть и метаться словно в лихорадке, пробивая грудь ударами. Больно. Перед глазами лопаются звёзды, а аромат феромонов проникает через поры под кожу до самых костей и заставляет пылать — запекаться заживо. — В тебе так горячо, малыш, — судорожно выдыхает Чимин, прикрыв в наслаждении глаза. Потому что кроме разноцветных искр больше он ничего не видит. Его ладони скользят по напряжённым бёдрам, которые Чонгук для него покорно раздвигает шире, и сминают мягкость кожи. Толчок. Чонгук хаотично начинает цепляться за его руки, плечи, спину, шею. Зарывается ослабшими пальцами в пепельные волосы. И судорожно всхлипывает, словно от переизбытка ощущений и чувств не может выдавить из себя большего. Он выдыхает, как в бреду: — Ммм… Чимин… Ещё… Чимин. А у Чимина мир рушится в одночасье. Чонгук принимает его. Чонгук стонет его имя. Чонгук сдавливает стенками его каменную плоть, будто не желая отпускать из своих нежных оков. Стоны тонут в тяжёлом дыхании, когда Чимин напористо вбивается в абсолютно верном направлении: таком, что перед глазами потолок рябит белой крапинкой, и закладывает уши. Он медленен. Как и предполагал Чонгук. Чимин тот, кто доводит тягучим темпом до исступления и шепчет на ухо: — Моей омеге хорошо? — уложив одну ладонь на горло, а другой оттягивая ягодицу, чтобы проникнуть глубже. И Чонгуку так хорошо, как никогда не было. Внутренности скручивает от острого желания кончить — ощутить больше, ещё, сильнее, быстрее. И всего становится столь много, что горит огнём каждый участок кожи, будто по венам растекается раскалённая лава. — Да… Мне очень мх-х… ах-хорошо… хорошо с тобой, Чимин, — сбито выдыхает Чонгук, притянув его за плечи ближе и уткнувшись лбом в его острую ключицу. Кожа сладко пахнет. На ощупь как бархат. В каждом прикосновении скрыто ощущение неземной нежности, от которой застывает дыхание и сдавливает грудь. Напряжённая плоть скользит по измученному нутру, и Чонгук, ощущая её пульсацию, кусает губы и хмурится. Чёрт. Это совершенно иная степень удовольствия. Нерасторопная, тягучая, медленная и чувственная, наполняющая теплом каждую клетку тела. Жарко. Душно. Но дышится полной грудью, наконец освобождённой от оков. Приоткрыв глаза, Чонгук бросает на Чимина взгляд из-под ресниц и надламывает брови, когда тот задевает внутри нужную точку. — Ах… Да-да-да… — выпаливает он, подаваясь на встречу. Их лбы соприкасаются, и следом — новый толчок. Затем — ещё и ещё. Набирая скорость, Чимин вдыхает пленительный аромат пионов и чувствует, как Чонгук, горячо обволакивая длину члена, тяжело дышит, разбиваясь под ним на осколки. Из его приоткрытого рта вылетают тихие стоны и с каждым твёрдым движением становятся громче — пронзительнее и чище. Под потолком пляшут звёзды. Они, когда Чонгук прикрывает в наслаждении глаза, взрываются и на обратной стороне век. Распирающая заполненность заставляет обильно течь, гореть и плавиться, побуждая раздвигать ноги шире, чтобы впустить Чимина глубже в стремлении слиться с ним воедино. Сладкий аромат малины, проникая через поры под кожу, впитывается в кровь, и та, закипая в венах, сладким ядом проносится по телу — жалит, топит в пучине удовольствия. Задушенные всхлипы и тяжёлые стоны наполняют спальню, растворяясь в шуме дождя и мокрых шлепках голой кожи. Их руки — везде. Сжимают плечи, бёдра, шею, бока и спину. Впиваются короткими ногтями, оставляя алые следы полумесяцев. Чимин ускоряется, целуя влажную шею, щёки и подбородок. Его язык ласково скользит по мягкому языку Чонгука, а затем зубы прикусывают нижнюю губу. Раздаётся тонкий хнык. Его шею сжимают. Заставляют углубить поцелуй. Сейчас Чонгук — его. И только. В этом мгновение они полностью принадлежат друг другу, и Чимин до дрожи в костях желает, чтобы время замерло, застыло для них. Навсегда. Чтобы Чонгук, сладко стонущий, распалённый, растрёпанный, румяный, разбитый и мокрый от пота, был только его. Сжав пальцы на шее Чимина, тот опускает свободную ладонь себе на живот и, задыхаясь от интенсивных фрикций, выпаливает: — Чим-мин… в меня… прошу, кончи в меня. Хочу… тебя в себе. Мх- Будто ему недостаточно — недостаточно, даже когда Чимин увеличивает амплитуду и скорость проникновения, вбиваясь под нужным углом и подбрасывая его на мятых простынях. Хотя, признаться, самому Чимину никогда не будет достаточно их. Он в Чонгуке тонет с головой. А за окном — город в обрушившемся ливне. Схватив его под коленями, Чимин опускает взгляд и чувствует, как в груди разрастается пламя. Нежно-розовый проход, покорно растягиваясь на члене, принимает в себя толчок за толчком. Кожа вокруг мерцает в прозрачной смазке. Та, мягко чавкая, растягивается тонкими нитями, когда Чимин выскальзывает, и, стекая по ягодицам, пачкает постель и пах, когда он вжимается в стремлении проникнуть глубже. Завораживающее зрелище. С Чонгуком творится полный хаос, и Чимин — причина всему этому. Чимин, который только в мокрых снах мог представлять себе подобное. Осознание, как острая игла, вонзается меж рёбер в само сердце, и дышать становится невозможно: сдавливает грудь, сжигает лёгкие в пепел. Чимину почти физически больно понимать, что всё происходящее — реально. Он никогда не сможет этого забыть. — Моя омега течёт для меня… Так хорошо меня принимает, да? — надломлено хрипит он. В горле как в пустыне. И брошенный взгляд, тяжёлый, влажный и горячий, не сулит ничего хорошего. Чонгук грязно стонет и выдыхает чувственное: — Мх. Да… Для тебя… А затем закусывает губу и, обняв тяжёлую плоть ладонью, проводит по длине. Но Чимин отталкивает руку. Он кончит так. Без прикосновений к своему члену. Выскользнув из жаркого тела, Чимин игриво проводит головкой по раскрытому проходу, размазывая сок, и, закусив губы, пристально наблюдает за реакцией. Когда пирсинг задевает чувствительные края, Чонгук закидывает голову и жмурится до белых пятен. Ещё. — Вижу, ты в восторге от него, да? — сладко мурчит Чимин, подразнивая пирсингом нежную кожу вокруг. Чонгук часто кивает и отвечает честно: — Да… очень-очень. — Моя детка, — ухмыляется Чимин и, склонившись над ним, целует в распахнутый рот. И тот отвечает мгновенно и пылко, зарываясь в его волосы пальцами, сжимая шею, с упоением сплетаясь языками и смакуя поочерёдно упругость пышных губ. Такой открытый, оголенный, как нерв, доступный, решительный и смелый в своих желаниях. Он — тот самый Чонгук, которого Чимин разглядел сразу: в первую их встречу. Самая прекрасная омега на свете. И она взывает к омеге Чимина. — Тебе хорошо? — разорвав поцелуй, спрашивает он, будто не видит. Но дело в другом. Чимину жизненно необходимо слышать, как он делает Чонгуку хорошо. И тот, поняв с полуслова, не скупится на правду: — Очень. Очень… мне. Мх-х… — он запинается, когда Чимин плавно проникает внутрь и начинает медленно толкаться. — Мне так хорошо с тобой. Никогда и не с кем так не было… — выдыхает Чонгук и, оперевшись на локти, запрокидывает голову, открывая доступ к своей шее. Чимин тут же атакует её, целует, лижет, прикусывает, заклиная себе не оставлять следов. Однажды. Однажды он тоже беспрепятственно разукрасит её своими поцелуями. — Секс с оме- — Не секс, — прерывает Чонгук и бросает томный взгляд из-под ресниц. — С тобой лучше, чем просто секс. Из-за сказанных слов давление бьёт в голову. И та начинает кружиться. Грудь распирает, и сердце, заметавшись по ней, подлетает к самому горлу, а затем падает вниз и врезается в рёбра, грузными ударами отдавая во все конечности. Кажется, его пульсация ощущается и в висках, и в пальцах, и в пятках, и в члене. Чонгук ненамеренно сжимается, и Чимин сгребает его в охапку, прижимает за голову к своему плечу и с дрожью шепчет: — Что ты творишь со мной, Чонгук? И впрямь что? Как после этого Чимину жить дальше? Не стоит забывать, что порой Чонгук говорит не то, что думает, а то, что от него желают слышать. И если все слова неправда… — Я не вру, — будто прочитав его мысли, выдыхает Чонгук и крепко обнимает. — Так хорошо, что я вижу на твоём потолке звёзды. Звёзды. Звёзды — то, что всегда искал Чимин, глядя на ночное небо. То, что он нашёл в глазах Чонгука, и влюбился. В ту февральскую ночь, промозглую, одинокую, ничем не отличающуюся от всех ночей его жизни, Чимин увидел целый млечный путь в мокрых глазах Чонгука, и так низко прикрыл своё первое «ту-дум» похабным: — Ах, какая охуенная задница! Знаешь, его омежьи соки наверняка на вкус нежные и сладкие в противовес мерзкому характеру. Видел этот надменный взгляд? Готов поспорить, если бы в его рту оказался мой член, то он продолжал бы смотреть на меня свысока, — усмехается Чимин своим рассуждениям. Ведь по возрасту не положено обращать внимания на сбившийся ритм сердца из-за каких-то… Отпрянув, Чимин смотрит на Чонгука, а тот, превозмогая жаркую истому, улыбается опьянённо и нежно, едва держа глаза открытыми. Ему слишком хорошо, чтобы что-то вспоминать и о чём-то думать. И… факт: Чонгук умеет быть горячим, милым и очаровательным одновременно. — Ты такой красивый, — заворожённо выдыхает Чимин, переместив пальцы на тонкий овал лица. И затем хаотично целует: кончик носа, щёку, губы, родинку под ними, подбородок и шею, возобновляя движения, пока Чонгук, схватив подушку над головой, раздаётся тонкими стонами. Его тело дрожит. За окном раскатом гремит гром, сотрясая грузно нависшие над Сеулом тучи. Влажные шлепки голой кожи, мокрые звуки сочащихся выделений, сбитое дыхание и их стоны, сплетённые воедино, заполняют спальню. Мир перед взором смазывается в зыбкие пятна, но ощущается столь ярко и чётко, что Чимин чувствует стук его сердца, шелест дыхания, тепло, обволакивающее всё естество. Воздух, став плотным, натягивается точно струна и готовится лопнуть — разорваться, как нить, и пролиться желанием. Чимин чувствует весь мир в своих руках, сжимая в них Чонгука, врываясь в податливый жар его тела, целуя его ароматную кожу, вылизывая жадно горло, ключицы, плечи и грудь. А тот, крепко сжимаясь на нём и пульсируя, не может поднять потяжелевших век и мычит сквозь сжатые зубы в темноту: — Ах-х– быстрее-быстрее… пожалуйста. Я близ-зко… очень– очень близко… Внемля мольбе, Чимин поддаётся и увеличивает напор, растворяясь в ощущениях. Мысли рассыпаются в разные стороны, и нега мерещится агонией, облизывающей кипящим огнём меж лопаток и рёбер, голову и пах. Каждая клетка тела пробуждается, словно оживая. И мир вокруг расплывается, как бывает, когда остаёшься с собой наедине, поглощая каждый миг и вкус чувств. Ладони скользят по влажной коже, сминая в пальцах её бархат. Перед глазами вспыхивают искры, а с распахнутых губ слетают стоны и всхлипы. Внизу обжигает огнём. И становится так душно, что невозможно вдохнуть раскалённый до предела воздух. К щекам приливает жар. Захлебнувшись стоном, Чонгук невидящим взором впивается в потолок и взрывается. Разбиваясь на атомы, превращается в пыль. Мощный оргазм накрывает, точно волна цунами, снося всё на своём пути. Внутри разливается долгожданное тепло. Оно, вязкое и пламенное, наполняет до краёв, и оглушенный Чонгук не сразу понимает столь знакомое чувство внутри, пока Чимин не раздаётся сладким, мягким и тонким стоном ему на ухо, вдавив весом своего тела в постель. Он кончает в Чонгука, как тот того и хотел. Твёрдо толкаясь на глубине, Чимин сгребает его, ослабшего, в охапку и, прижав к груди, продолжает кончать, орошая горячим семенем чувствительные стенки. Пока Чонгук, обняв в ответ, с наслаждением принимает всё до последней капли, не в силах сфокусировать поплывший взор хоть на чем-либо. Расширенные зрачки дрожат. И Чимин, обмякнув, зарывается лицом в его шею и полной грудью вдыхает аромат пионов с запаховой железы, набираясь сил. Нежное касание ладоней, скользящих по его спине, успокаивает и забирает внутреннюю дрожь. Он прижимается губами к тому месту, где обычно ставится метка, и тяжело выдыхает. Однажды. Возможно. Сладкая нега, окутав тела, покачивает на мягких волнах, утягивая в сон, но Чимин приподнимается на ослабших руках и целует так, словно у него ещё полно сил. Время замедляется. Постепенно шум в ушах стихает, и становится слышен барабанящий в окно крап дождя, пока их сердца, сотрясая биением грудь, рвутся наружу — навстречу друг другу. Чимин разрывает поцелуй первый. Но только чтобы взглянуть на Чонгука. На то, как волосы его, разметавшись по белоснежной постели, обрамляют непослушными кудрями влажное лицо. Как глаза, уже прояснившиеся от поволоки истомы, сонно моргают и мерцают привычным блеском. Как горит румянец на его щеках. Как пылают истерзанные от многочисленных укусов губы. Красивый. Очаровательный Чонгук. — Ты точно реальный? — выдыхает Чимин, убирая непослушную прядь с его лица. А Чонгук, вновь позабыв, как дышать от сказанных слов, от тона, от взгляда, обнимает за плечи, притягивает к себе и поочерёдно мягко обхватывает его губы. Воздушные, как подушечки зефира, и вкусные. Боже, Чонгук такой идиот: он уже считает их своими. И вообще всего Чимина: глаза, волосы, аккуратный нос, кончиком которого Чимин ласково проводит по его переносице, продолжая оставаться в нём. Так привычно. Чонгук считает своими — шею, жадно им зацелованную; хрупкие ключицы и плечи; горячую грудь, через которую к нему в трепетном биении рвётся его сердце; узкую омежью талию и даже впадинку вдоль позвоночника, а ещё — все пять фаз лун, которые он, едва касаясь, обводит пальцами, скользя выше. И родинка на тыльной стороне шее — тоже его. А ещё… Ещё ямочки Венеры и упругие, наливные ягодицы. И, видимо, сосредоточенность слишком ярко проступает на его лице, пока он познает собственную территорию. Чимин ухмыляется, заглядывая в его глаза, и, боднув носом в щёку, тихо спрашивает: — Ты чего? — Я думал о том, что ты мой… — выпаливает Чонгук прежде, чем успевает обдумать смысл сказанного. Его глаза испуганно расширяются, когда Чимин замирает. — Нет… — шепчет он. — То есть, я не то… — Ты прав, Бэмби, — перебивает Чимин с мягкой улыбкой и прижимается к его губам своими, чтобы не позволить забрать слова обратно. — Я твой. Твой, слышишь? В конце концов, сегодня Чимин и правда душой, сердцем и телом — его. Только его. Они нежатся в объятиях и поцелуях друг друга, пока за окном льёт дождь. Чонгук просит не выходить из него ещё немного и полежать вот так, и счастливый Чимин, перевернув их, укладывает его кудрявую голову на своё плечо и накрывает остывающие тела одеялом. Над Сеулом сгущаются сумерки, проникая мягкой тенью в каждый угол небольшой, но самой уютной на планете квартиры, в которой Чонгук ощущает себя как дома. Где-то по ней бродят ленивые коты, ещё не успевшие познакомиться с гостем. В гостиной остались раскиданы их вещи, и в стороны — сдвинуты кресла и журнальный столик с нежно-розовыми пионами в стеклянной вазе. В тёмном холле на полу небрежно валяется скинутая кожаная куртка с заклёпками, а рядом с ней — чёрное пальто, в кармане которого дребезжит телефон. Дисплей потухает. Затем загорается вновь. И на бледном экране высвечивается контакт, оставивший за сегодня множество пропущенных звонков: Муж.