Настоящая личность

Мне очень сильно защемило грудь. Я судорожно вздохнула и уткнулась в свои коленки, крепко их прижимая к себе. Я так боялась плакать — всю свою жизнь. «Плачешь, как девчонка!» Казалось, что обращались не ко мне, но меня это всегда так стыдило. Девчонка. Я сжала кулаки, пытаясь не заплакать. Мои глаза предательски заслезились. Я даже не могла объяснить, почему в моей душе бушевал ураган. Я не могла опознать собственные эмоции, и от этого было ещё дерьмовее. «Зачем плакать, если можно взять всё в свои руки и начать решать проблемы?» Мои же слова. Чёрт, как же я была не права, говоря такое! Сейчас я действительно не могла контролировать свои эмоции, но мне всё равно что-то не давало испустить из себя душу. Не хочу плакать. Не сейчас. Не в этот раз. «А чего ревёшь-то? Себя жалко стало?» Да, стало. Мне казалось, что я начала задыхаться, однако поспешила утереть нашедшие слёзы. Нельзя. «Думаешь, что тебе одной плохо? Пока ты здесь плачешь, у многих проблемы и похуже. Не стыдно себя жалкой выставлять?» Я знаю. Не надо мне говорить и напоминать об этом несколько раз. Я никогда не просила меня жалеть. Не надо меня жалеть. Ненавижу жалость. Я шмыгнула носом. Нет, мне нельзя плакать. Это так стыдно и неправильно. Я понимаю, если бы у меня кто-то умер, но ведь никто не уходил на тот свет. Почему я так сильно хочу заплакать? Почему я не могу себе позволить сделать это даже в одиночестве? Я стиснула зубы, чувствуя, как к глазам вновь поступают слёзы. К чёрту! По моим щекам скатились слёзы. Я заплакала. Это было так непривычно и до сих пор до безумия стыдно, будто я нарушила какой-то закон. Мои кончики пальцев покалывали от странного удовлетворения, но в то же время дикого страха. Я закрыла глаза и громко всхлипнула. Ветер унёс мой всхлип на просторы вересковых полей, пока вода обжигала мои ноги своей прохладой. У озера, на удивление, тихо и спокойно — лучшее место для слёз. Меня здесь никто не заметит. Я хотела в это верить, ведь я так ненавижу показывать свою слабину. Грудь по-прежнему разрывало, и я только больше довела себя до слёз. Мне казалось, что я схожу с ума. Это чувство было мне настолько незнакомым, что мне даже показалось, что мои мысли принадлежали не мне — кому-то другому. Я с яростью зарылась в рукава толстовки, растирая свои слёзы и сопли. Чёрт, я, наверное, сейчас так ужасно выгляжу. Резко стало так холодно, что я даже вздрогнула и крепче обняла себя, вновь всхлипывая. Я так ненавижу боль. Я так её боюсь, что меня из-за этого выворачивает наизнанку. Мне сейчас так безумно больно, что мне казалось, словно в моей груди образовалась глубокая дыра, затягивающая в себя только самое плохое. Одиночество — такое холодное и ужасное чувство, которое мне одновременно приносило и удовольствие, и страх. В моей груди порой обитала нескончаемая пустота. В такие моменты мне хотелось разорвать себя на кусочки или выпасть из реальности — слушать музыку, читать, писать, спать все дни напролёт. Я так долго убегала от настоящей жизни, что совершенно забыла о том, что во мне накопилось за это время. Я знаю причины, но не могу рассказать. Я не умею. Всё, что мне остаётся — это тихо плакать у озера в окружении вересковых полей и стыдить себя за это. Внезапная тяжесть на моих плечах заставила меня вздрогнуть и несмело поднять голову. На моих плечах покоился знакомый тёплый пиджак, а позади меня возвышалась высокая фигура. Чёрт, он не должен был этого видеть. Я торопливо утёрла слёзы, пока нежданный гость молчаливо уселся рядом со мной, подобрав под себя ноги, чтобы не окунуться в озеро. Тишина. Меня душил стыд, и я отвернулась в противоположную сторону, пытаясь заставить себя больше не реветь, однако я больше не могла остановиться. Я вновь всхлипнула. — Здесь красиво, — тихо произнёс Кирилл, словно совершенно не замечал моих слёз. Я угрюмо кивнула. — Кира испекла брауни. Она зовёт тебя их попробовать. Хочет, чтобы ты первая распробовала их вкус, — спокойно, словно они вели повседневную беседу, сказал Кирилл, даже не смотря на меня. Меня резко отпустило. Моё желание реветь куда-то внезапно испарилось. Я смотрела на Кирилла с любопытством. Странное чувство. — А ещё сегодня я и Кира убрались в библиотеке. Знаешь, что мы нашли? Твои старые записи, — продолжал Кирилл. — В них ты писала не так профессионально, как сейчас. Хочешь посмотреть, насколько увеличился твой прогресс? Наконец-то он взглянул на меня, и я смотрела ему прямо в глаза, дёргаясь от недавнего плача. Я почему-то улыбнулась и несмело кивнула, натягивая на свою толстовку пиджак Кирилла, потому что замёрзла. — Всё не так плохо, правда? — спросил Кирилл и придвинулся ко мне ближе, но так аккуратно и осторожно, словно я его укушу. Я немного не поняла суть его вопроса, вопросительно разглядывая его лицо. В его глазах было ровно ничего — пустые и безжизненные стёкла, однако в их глубине я смогла разглядеть не свойственный ему огонёк беспокойства. Я взволнованно отпрянула от него. — Прошу прощения, — тихо произнёс он, опуская глаза вниз, словно провинился. Я отпрянула, потому что испугалась. Кирилл редко оказывал знаки внимания, особенно кого-либо успокаивал. Я, завидев его переживания за меня, просто не могла принять, что ему действительно не всё равно. — Кира нас ждёт, — вспомнил Кирилл. — Или ты хочешь побыть одна? — Я могу... тебя обнять? — Что? Резко мне захотелось вернуть свои слова назад. Выражение лица Кирилла внезапно изменилось на презрительное и отвращённое, словно я его попросила невозможное. Я такая глупая, раз надеялась, что Кириллу на меня не всё равно. Скорее всего, он сделал это чисто для галочки. Я виновато помотала головой. — Ничего, — пролепетала я. Я вдвойне опозорилась. — Нет, повтори. Я нахмурилась. Зачем мне это повторять, если я уже и так знаю, что Кирилл будет против? Он хочет потешить своё эго? Он выбрал для этого не тот момент. Я чувствовала себя просто ужасно, и мне не хотелось, чтобы этот ублюдок сделал мне только хуже. Кирилл смотрел на меня серьёзно, и я всё-таки сдалась: — Я... могу ли я... обнять тебя? Он смотрел на меня мучительно долго, словно не верил в мои слова, однако то презрительное выражение лица сразу же спало, стоило мне повторить вопрос. Я всё равно уже опозорилась перед ним. Мне всё равно, что он выдаст на это в ответ. Однако он ничего не сказал. Он собственнически прижал меня к своей груди, и я уткнулась в его белую рубашку, снова глупо и безобразно разрыдавшись. Мне уже почему-то не страшно.

***

— Как тебе? — спросила Кира. — Это вкусно, — с улыбкой ответила я, тщательно пробуя на вкус брауни. Стоит признать, что Кира и выпечка — одно целое. Такое же одно целое, как она и рисование. Запах шоколадных кексов окончательно вынес все мои печали в открытое окошко на кухне, из-за чего я почувствовала себя намного легче. Кирилл, зайдя в особняк, ничего не сказал, и мне было неловко перед ним. Наши отношения нельзя было назвать дружескими, ведь мы часто ссорились, хотя порой у нас завязывались общие темы. С Кирой было всё по-другому. С Кирой было проще, — она отзывчивая и дружелюбная, всегда готова выслушать и поддержать. Может быть, я бы могла хоть раз в жизни рассказать ей о своих переживаниях, но я продолжала молчать, потому что прекрасно знала, что Кира и без меня знала о том, что творилось у меня внутри. Кирилл тоже знал. Именно поэтому они вдвоём никогда ни о чём не спрашивали. Однако стыд из-за слёз до сих пор меня преследовал. — Как думаешь, когда пройдёт это пасмурное настроение? — аккуратно поинтересовалась Кира. — Не знаю, — пожала плечами я. — Всем людям порой бывает грустно. Это же не может длиться бесконечно, верно? — Конечно, я понимаю, — кивнула Кира, — однако это не уменьшает мои опасения насчёт неё. Я так всё чётко чувствую. Только сейчас я заметила, что узкие плечи Киры с самого утра ещё больше опустились, а настроение, как оказалось, у неё тоже было одно не из самых лучших. Кажется, это затронуло не только меня, однако это следовало ожидать. Может быть, поэтому Кирилл оказался таким отзывчивым? — Ты уже говорила на эту тему с Кириллом? Кира вопросительно взглянула на меня, а потом взяла брауни в руки и подбросила его, ловко поймав. Когда Кира задумывалась — она выдавала себя. Ей всегда нужно было что-то подбросить или потрясти с помощью рук. — Говорила. Ещё вчера, — ответила Кира. — И? — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — Что он сказал по поводу этого? — Тебе не легче самой с ним поговорить на эту тему? Я бы запросто с ним поговорила, однако мне было неловко и стыдно из-за того, что он увидел меня в том постыдном состоянии. Я до сих пор удивляюсь тому, как я в каком-то порыве эмоций попросила у него разрешения обнять его. Где в тот момент была моя голова? Видимо, не со мной. — Ты же знаешь, как Кирилл не любит такие темы, — попыталась придумать отговорку я. Кажется, сработало. — Думаю, ты права. Он легко раздражается, если мы говорим об общих проблемах несколько раз на дню, — хмыкнула Кира. — Так, что он сказал? — А что он скажет? Ничего, — спокойно ответила Кира. — Мы ничего не можем сделать для неё, поэтому нам остаётся лишь сидеть и ждать, а тебе, как главной в нашей команде, меньше переживать. Меня и Кирилла это тоже касается. — Как это относится к нашей ситуации? — непонимающе спросила я, приподнимая бровь. Кира закатила глаза. — Она, кажется, очень сильно по какой-то причине переживает. Она разочарована в чём-то, — ответила она. — Если ты не забыла, мы связаны с ней. Если плохо ей — плохо нам. Если плохо нам — плохо ей. Если мы возьмём себя в руки, может быть, у нас получится хотя бы немного переубедить её в обратном. — Но мы сами не знаем, чем она разочарована, что её тревожит, — заметила я. — Именно, — кивнула Кира, — это и есть главная проблема. Даже мы не можем опознать то, что она чувствует. Однако это явно что-то нехорошее. — Это заметно. — Поэтому нам остаётся только ждать, — вздохнула Кира, заканчивая этот разговор. Брауни резко стал горьким на моём языке.