Пустоцвет

—Не туда, Саша, —мягкий голос над ухом, указывающий на ошибку. —Да, так лучше. Отлично, —бдительно застрявший надо мной физик наконец доволен моими усердными трудами, поэтому позволил себе отойти подальше, а не тереться об мое плечо. —Не твое это — оптика, да? Не то чтобы мне нравилось, что об меня кто-то обтирается, как об траву пытается шаркнуть грязным ботинком. Просто, когда близко подходит физик, это не ощущается мерзко или приятно. Мурашки не бегут, сердце не ёкает, кончик носа не обносит раздражённым холодом, в лопатках не щемит. Не ощущается вообще никак. Удивительное его свойство. Как будто щёлкнули выключателем, и вся шумящая аппаратура, свет, электричество, всё отрубилось. И стало тихо. —Да ладно, —отмахиваюсь, подкручивая пластину на штативе, —у меня с этой оптикой всё чудесно. Просто систему лабораторной разрабатывали какие-то у… роды. То ли дело дистилляция спирта, —на мой воодушевленный тон мужчина сбоку заразительно смеётся. У него всегда смех громкий, басистый, послушав который, невольно хочешь улыбнуться в ответ. Может, даже не столько из юмора, сколько из уважения. Просто в мире есть люди, которых нравится уважать. —Да-а, уж в самогонных делах ты у нас отличилась. —Талант не пропьёшь. Шутливо прилетело папкой бумаг по голове, что заставило меня ухмыльнуться. Криво, конечно, но тепло (насколько это было возможно). Александр Андреич с самого начала казался приятным. Ненавязчивый, не пафосный, не занудливый. Прикольный. Может, потому что он физик? Физики все классные. Физики все занимательные. С ними даже рядом постоять хочется порой, просто постоять и помолчать. Для душевного спокойствия. Впрочем, главное, что негатив он не вызывал у меня никаким образом. Верно подмечал плохое настроение и умел его подавить, отнести на второй план. Позволял посещать лабораторную во внеурочное время и всегда был готов посодействовать в моих начинаниях, которые казались уже окончанием всего. Похоже, даже троечники его любили. Какой-то подозрительно хороший человек, но он рождал уверенность в том, что это по-настоящему. Самую малость, но разбавлял концентрированное скептическое подозрение. Этот без двух минут сорокалетний дядечка был моим истинным фаворитом из всех педагогов в новоиспеченной богадельне. А ещё мне нравилась его смешная фамилия. —Что у тебя там по пробникам кстати? —Двадцать три из двадцати четырех, —глянула на увлечённого заполнением списка дежурств Мучного, включая прожектор. Свет разлился по задёрнутым жалюзи и затёртым стенам, на что учитель с довольством кивнул и дал команду вырубать. —А за седьмой вариант все верные. Туплю только во влажности воздуха. Зато ядерка у меня на высоте. —Давай без инфантилизма, Цветаева. С тебя оптика ещё. Это все, между прочим, за восьмой класс, с чего вдруг сложности? А знаете, у меня по жизни сложностей — хоть обожрись. —Да мы когда проходили-то, конечно я эту «фи» не вспомню. Александр Андреич, давайте лучше олимпиадники помучаем, вдруг и в это болото затянет. —Можно, конечно, —задумчиво пробубнил, убирая журнал в тумбу. Недолго скользнул взглядом по собирающей инвентарь мне, сдвинул жалюзи, пролив немного уличного света в кабинет. —Хотя лучше б тебе хоть немного остановиться в наборах новых заданий. Давай в пятницу, а до тех пор старое повторишь. Невольно нахмурилась, громко хлопая крышкой коробки, отчего линзы внутри наверняка едва ли не стали треснутыми, поймала на себе укоризненный взгляд. Пришлось взметнуть ладони в мирном жесте. Верно, бюджет школы мои гневные попытки к порче имущества не предусматривает, прошу прощения. —Кстати, хотите анекдот про ложку? Он очень применим к моим пробникам. Он бубнит что-то из разряда «я, кажется, знаю концовку, там точно есть зажигалка». Получаю одобрительный кивок и не успеваю с энтузиазмом открыть рот, как стук в кабинет останавливает, заставляя досадливо заглянуть за плечо физика и увидеть возникшую на пороге Милену Николаевну. Нашу географичку, а по совместительству и куратора класса, которая попала под эту участь по чистой жеребьевке. Типичная молодая училка. Скромная, тихая, пышущая робостью и неуверенностью. Наверное, при желании её заткнёт любой старшеклассник, так она ещё и виноватой себя почувствует перед ним. Такой типаж мне никогда не нравился. Тебе хоть один типаж людей нравится? Милена, завидев за мужчиной мой силуэт, расслабленно вздохнула. —Саша, слава богу, как знала, что ты здесь, —она приветственно кивнула Мучному, который учтиво отступил в сторону. По-моему, если я кому-то пригождаюсь, все заведомо бегут к физику: мое околачивание рядом с ним — уже константа. —Здравствуйте. —Сильно занята? —больше для галочки поинтересовалась она, оглядывая остатки убираемого мной инвентаря и вызывая подозрительный прищур. Мотаю головой, на что та счастливо расплывается в улыбке. —Отлично. Александр Андреевич, не будете против, если я её заберу? —Я в очередной раз замечаю, что у неё некрасиво скашивается рот, когда она говорит что-то с улыбкой, буквально секундно. Прежде, чем Мучной успевает незаискивающе кивнуть, резко встреваю: —Куда? Хотя уже кажется, что висок давно прострелен очевидным ответом. Когда все узлы успевают заплестись вокруг него? —К Кравцову, он передал, что тебе нужно подойти к нему в актовый, —одна его фамилия уже обрубила часть связи с реальностью. Я едва расслышала полноценную фразу. Сухо сглотнула, нахмурившись. Господи, он уже и классуху припряг к своим посягательствам на мой здравый рассудок, реально. —Только это? —Ну да, сказал, что вы с ним как раз после восьмого урока договаривались встретиться, —пожала плечами классная, будто говоря о чём-то совершенно незначительном, и тем не менее задумчиво вгляделась в моё лицо в каком-то сомнении. Она весь год глядит на моё лицо в сомнении. После каждого моего свободного похода к директору, после каждого занятия, когда я сверлю её просветы плеч из рукавов воздушного платья взглядом, а теперь, когда нас с В.Н. упоминают в одном предложении. Я ей, видимо, тоже не особо-то нравлюсь. —Или нет? Ах, ну да, его любимые ежедневные отработки. —Да нет, всё правильно, просто… —с мольбой скосилась на мужчину. Он заинтересованно тянет «ого-о», заслышав фамилию литератора, и я уже понадеялась на спасение. Ну же, пожалуйста, спаси. Я не хочу, не буду, не пойду. Просто скажи, что тебе необходимо меня задержать. Вы же видетесь в учительской, разве нет? Разве ты не знаешь, какой он мудень? Но блять, но физик... —Ладно уж, отпускаю, —ошалело разворачиваюсь к Мучному, яростно взметнув брови. Куда ты меня отпускаешь? Даже не смей! Почему вообще спрашивают тебя?! Андреич, заметив претензионную ауру, непонимающе переводит взгляд, но к тому моменту мою руку уже ломает географичка и тащит в коридор. Не хватает только трагично протянуть раскрытую ладонь к преподавателю, но театрального искусства сейчас хватит в актовом зале. —Спасибо Вам огромное! —под аккомпанемент захлопнувшейся двери. Да, блять, спасибо. От души нахуй. Дайте мне слово, и я загляну в лабораторную, заявив, что Мучной — предатель, каких поискать. Бог за что-то меня явно невзлюбил. Пока меня за шкирку волочат по второму этажу, в голову закрадывается мысль, что, когда Милена меня отпустит идти самой и побежит по своим делам, то я без зазрений совести рвану к выходу. Но меня тащат аж к самым дверям самостоятельно. Обрывая все пути к побегу. Черт возьми, это настоящая измена Родине, Милена Николаевна. Конвой до эшафота не должен быть таким радостным. —Ну, всё, иди. Саш, нормально всё? —обеспокоенно вьётся девушка, когда я застываю у огромных дверей. Метаю в неё молнии взглядом. Господи, святая простота! Я, по её мнению, свободна двадцать четыре часа в сутки и падка на какую-то выносящую мозг бурду в актовом?! В актовом! Кто вообще после восьмого урока попрётся в долбанный актовый? Но это же Милена. У неё, по-моему, к Кравцову так вообще даже излишняя «приязнь», поскольку девушкины глаза взволнованно и вопросительно цепляются за вход в зал. Наше новоиспечённое место встречи, видимо, не на шутку её заинтересовало. —Чудесно. Просто чудесно. Полутона она читает плохо. Растерянно кивает, в последний раз окинув взором меня, сжимающую свои вещи в кулаках, и благодарит не пойми за что, уносясь дальше по коридору. Летнее платье на ней развевается из стороны в сторону с каждым лёгким шажком. В право, в лево. Громко вздыхаю, хватаясь за ручку. —Почему Вы теперь зовёте меня сюда? —без приветствия, да. В конец охренела. Потому что этот вопрос мучает две последних отработки подряд. Кравцов, снова купающийся в своем хуевом фонтане солнечного холода, отвлёкся от проверки чьей-то тетради и задержал взгляд на каком-то незримом предмете впереди себя. Чё, сегодня не оборачиваемся? На меня не хочешь посмотреть, проверить, до чего бы додолбиться сегодня? У нас ведь это уже обычай, нет? У тебя дежурный режим по умолчанию — прикапываться. А у меня — огрызаться. Пободаемся снова? —Цветаева, —для констатации, что не мерещится. —Проходите, —снова вернулся к работе, не повернув голову в мою сторону ни на градус. Видимо, бодаться не будем. Проходите. Хоть в окно. Он и до этого со мной не разговаривал, а теперь начал говорить ещё меньше, да и не то чтобы я жаловалась. Слышь я в надбавку его нескончаемые речи каждый день, точно бы не выдержала. И так каждый урок с ним — сплошное мучение. Что уж говорить об отработках, где батрачить приходится только сильнее, да ещё и быть один-на-один. К Кравцому спиной лучше не поворачиваться, особенно, когда поблизости нет свидетелей. Уставляюсь в отстранённое выражение мужчины, по которому мечутся и дрожат блики солнца из створки окна. По тонкому носу белеет линия света, вспышкой загораясь на самом кончике. Он сам-то не слепнет? С трудом отдираю от пола ноги, сросшиеся с порогом, и тихо тяну на себя скрипящую дверь. Насчёт моего резкого ухода в тот раз Кравцов не проронил и слова. Теперь в актовом за кулисами стоит парта со стулом — надо же, не поленился притащить из другого кабинета, — которые он выдвигает на половицы сцены, ставит рядом с роялем, садится рядом на кушетку подле меня, и так проходят девятые уроки. Теперь лишь изредка мы остаёмся в его розовом кабинете и всё чаще приходится спускаться четырьмя этажами ниже. Теперь отработки ещё больше походят на пытки. Теперь даже Шкурник констатирует, что я конкретно нарвалась. И, думаю, неспроста. В.Н. стремится надавить на меня больше. Хотя, казалось, куда сильнее-то, я и так полностью вжата в землю. Видимо, есть куда. И ведь это по-настоящему давит. На третьей такой отработке закрепляется мысль о том, что петь действительно куда легче. Хочу, как в началке на уроках музыки — встать в рядок по росту и пооткрывать рот. А в серых глазах так и блестит: он именно таких мыслей и добивался. Добился. Сука. Какая же он сука. Взгляд с сочинения иногда претензионно скашивается на стоически спокойную фигуру литератора, который проверяет тетрадки, складируя их на крышку инструмента, и жуёт жвачку с неприятным запахом мяты, от которого я раздражённо цокаю. Из-под руки ломано сочатся буквы текста, где вода на воде, за которую мне снова поставят трояк. Напишите на триста пятьдесят слов, конечно. Всегда готова. А В.Н. молчит, молчит, тянет свою жвачку, как тянет меня за воротник в свой кабинет и припечатывает к стулу. Садись, пиши. Ой, не так. Садитесь, пишите. Ты ж у нас ебать интеллигент. В.Н. теперь вообще не смотрит на меня, как будто никакой «мёртвой души» вообще здесь нет, никогда не было. Ну, не то чтобы это неправда. Чтобы ты подавился там уже наконец, сколько можно жевать? —У Вас много логических ошибок, —холодит воздух где-то недалеко, но я не могу оторвать стеклянного взгляда от складок на кулисных шторах. Они странно топорщатся внизу рваными нитками, перпендикулярно вниз опираясь на пол, как будто несут на своём горбу массу Земли. А мне кажется, что эта масса виснет в воздухе всякий раз, что рядом литератор. Мне кажется, что я слышу эту хуйню уже восьмисотый раз. Она вдавливает перепонки внутрь и отплёвывается безразличием на кровь, которая уже заливает мозг. Сколько ещё это будет продолжаться? Я знаю В.Н. едва ли две недели, но уже сформированное чувство, что мы с ним скребёмся друг перед другом в омерзении несколько лет кряду. Ебучий, запутанный, надменный. Этого достаточно для того, чтобы худо-бедно его знать. А дальше вообще лезть не хочется. Уже не хочется даже возражать этим тройкам, потому что просто устаёшь мазаться во всём этом дерьме. Киваешь, киваешь, киваешь, как болванчик, материшь его себе под нос и раздражаешься тому, что не хочется понимать его закидоны, а лёгкие противно корчит в боли, когда понимаешь, что не понимаешь его ни на долю. И так ничего, ничего, ничего не понимаешь. Что за чёрт. Его длинные пальцы изредка проскальзывают парочку сантиметров по ровной крышке фортепиано, оставляют на глянцевом покрытии лёгкий след, и замирают, пока он что-то болтает. Даже не стучат, будто бы это не в его стиле. Уж кому, а ему тут беспокоиться явно не в тему. Тварские аккуратные пальцы, будто их выбивал на мраморе какой-нибудь Микеланджело. Светлые, аристократические, пахнут дороговизной. Настолько красивые, что зрению не за что зацепиться, нет никакого изъяна и странной детали. Нет писательской мозоли, неровного ногтя, не знаю там, лишней складочки на сгибе, где сходятся фаланги. Только еле обозначенная родинка на мизинце. Не присмотришься — даже не заметишь. Интересно, он играет? —…Вы меня слушаете? —его подушечки пальцев чуть заметно давят на инструмент, я отнимаюсь от тупого глядения на мужские руки. В ушах звенит, как после удара чем-то тяжёлым по затылку, и я бесполезно касаюсь бокового шва на джинсах. Нет, ни капли не интересно. Не интересно, слышишь. —Да. Преподаватель наконец — наконец! — скользит по мне взглядом с явным отблеском скептизма. Естественно, я не слушаю, что за вопросы? Серые льдинки цепляются за толстовку, как за рыболовный крючок, изодравший весь рот. Потому что на его «застегните рубашку» я делаю так, чтобы нечего было застёгивать. Теперь выгляжу ещё больше из ряда вон в его глазах. В глазах всех. Потому что, если Цветаева надевает короткие — уж по сравнению в форменными точно — юбки и водолазки, пока все, как в тюрьме, ходят в идиотской синей форме, это ещё терпимо. Но когда Цветаева заявляется в джинсах и толстовке, то начинает отчётливо казаться, что она путает берега. А ещё, что она слишком тесно связана с директором. Какого хуя она тесно связана с директором? А Кравцову не нравится не офисный стиль. Не нравятся не-балетки, не-юбки-по-колено, не-рубашки. Не-кристально-чистое-лицо. Не-отличницы, не-подлизы, которые готовы ходить на его уроки и что-то отвечать. Заметь, запомни, спроси ещё. Поставь пятёрку бонусом. Сомневаюсь, что он помнит хоть кого-то. Ему, наверное, все так или иначе, самую малость, но не нравятся. И ему вообще не нравится эта грёбаная девочка без формы. У него всё зациклено на внешнем виде? —Вам не надоело? —подпирает щеку, стреляя глазами, как пулеметом, чётко мне в рожу. С таким отвратительно-самодовольным прищуром, что плечо выламывает куда-то назад. Хочется спросить: что? Но, если честно, без разницы, потому что надоело всё, связанное с ним. Молча отвожу взгляд в прикрытое шторами окошко наверху и вздыхаю. Просто вздыхаю, без подтекстов. Люди так вздыхают, когда в лёгких скапливается слишком много воздуха, и его приходится куда-то сплюнуть. Прикрываю веки — да вообще делаю что угодно, лишь бы отогнать от себя мысли, что надо ответить, — и вспоминаю, что давно надо съездить в квартиру — квартиру. Хотя бы убраться, хотя бы проверить, нормально ли всё с входной дверью, которая всю жизнь заедает. Затем всплывает мысль про деда. Что мне сегодня нужно на смену, потому что он как обычно не может нормально работать по расписанию. И не отвечает на телефон, словно притворяется, что не слышит. Он не может реально не слышать — я упрямо в это верю. Что стоит привезти ему что-нибудь пожрать — старик едва ли накрутит миску салата. Его максимум — заглянуть в кафешку, где работает Паша, и заказать какую-нибудь сытную бурду, на переработке организмом которой можно держаться ещё полнедели. Мне бы такой постоянный вес с подобным-то режимом питания. Смотрю на свои расставленные ноги, чуть обтянутые джинсами, несколько секунд. Какие-то совершенно дебильные ноги. Серый костюм шуршит над головой, скрипит банкетка. Замерши впиваюсь взором в плотную чёрную ткань, настороженно выпрямляя плечи. Чистая привычка. Совсем рядом прожужжала открывающаяся молния, видимо, его портфеля. Сейчас он достанет нож и всадит мне прямо в горло. Или топор. Что ему там ближе по литературному вкусу? Перед лицом мелькнуло нечто белое, заставив вздрогнуть и найти рассредоточенными зрачками два листка нот, которые литератор протянул на расстоянии полной вытянутой руки, вложив прямиком в ладони, и убрал свои прежде, чем я успела сообразить, что он мне впихивает. Беззвучный шаг ближе. Слышен лёгкий удар мужского колена о сиденье, наклон. —Я всё ещё предоставляю Вам выбор. Вы вольны делать этот выбор сейчас, Цветаева. Негромкий. Размеренный. Ненавязчивый. Будто не он долбит мне мозги своим пением. Будто не он выводит из себя одним своим видом. Одним фактом своего существования. На бедра следом опустился листок с жирными красными пометками, увенчанными вычурным трояком. Урод. Мужчина даже не глянул на меня напоследок, изначально встретился лишь затылок, вставший между нами стеной. Самая главная стена — его взгляд не сюда. Ты умеешь вовремя отвернуться, В.Н. Настолько похуй? Тогда что эти ноты делают в моих руках? Выбор? Оно и видно, только способы предоставления этого выбора какие-то совсем уж дикие, если позволите. Обречённо опустила голову обратно, одними губами читая название. Первая мысль: ха-ха. Вторая мысль: полный зашквар. —Я не хочу петь, —выходит как-то совсем тихо — с таким отчаянием, будто мне дают последнее слово перед казнью, а никто из толпы зевак даже не вслушивается в него — и сипло, приходится откашляться. И вплоть до поднятия на ноги першение в горле не отступает. Острый угол его плеч в пиджаке чёткой линией отпечатался в сетчатке. Он не двинулся ни частичкой тела, как будто давно был наготове. Наготове в ожидании моего «не хочу». И вот вид его лица, глухо ударившийся о затылочную стенку черепной коробки, бесчувственный, в котором что-то еле заметное таки было. Что-то, говорящее о том, что он до последнего надеялся эту фразу не услышать. Надеялся? Пф-ф-ф. Ему всё равно, заткнусь или не заткнусь. А мне не все равно? Нет. Нет, нет. Да хрена с два я заткнусь. Орать надо, пока есть голос. Всегда надо орать. Я не хочу петь, Кравцов. Не. хо. чу. Право, сколько мне ещё это повторять? Чтобы ты понял. Чтобы ты элементарно услышал. Лёд мерзко катнулся по подбородку, раздавливая кости, вминая челюсть. Руки зачесались, захотелось резко подставить их под кран и смыть с себя его взгляд. Его самоуверенный сухой взгляд, въедливый, как он сам. —Знаю, —наклонил голову, подставляя темные волосы полоске морозного света. Те загорелись, ослепили, и тут же угасли, когда литератор сдвинулся в сторону, дотрагиваясь до крышки фортепиано. Словно вот-вот начнёт играть. На крышке, блять? —Я уже это слышал. Здорово. Здорово. Классно, мать твою. Рада, что ты меня якобы слушаешь. —Тогда заберите это обратно, —о боже, это можно было сказать ещё жалостливее? —Иной раз скажу, я не вижу никакой причины отказываться. У меня есть выбор. Есть выбор, Цветаева, есть. Надо иметь смелость его отстоять и не отступить. —То, что Вы её не видите, не означает, что её нет, —голос против воли становится громче, насмешливее, и холодные стены тут же толкают его обратно, звоном отдаваясь в ушах. И это лучше, чем показывать, какого чёрта творится у меня на душе. Там ничего и одновременно всё и сразу. На лице литератора еле-еле прорезается недоулыбка. Совсем неискренняя. На правой щеке у самых губ появляется болезненная складочка. В.Н. резким поворотом головы обращается ко мне, расслабленно приподнимая брови и делая широкий шаг. И ещё один. Заставляя напрячься в спине, немного унося корпус назад, когда чужое лицо слегка опускается. Ближе. Так, чтобы услышать неровный выдох. Какого хера? А затем в подбородок впивается рука, приподнимающая, давящая, словно пресс на добрую тонну. С вырвавшимся шипением гляжу в бесцветные радужки, возмущённо цедя: —Отойдите. —Цветаева, я не собираюсь рыться в Вашей голове, ладно? —что? Смаргиваю, вдыхая носом нарочито бесшумно, и в бронхи врезается запах приторной мяты, закладывающий уши. Руки сжимаются на листке бумаги, и я умоляю своё тело не двигаться. Не поддаться соблазну шагнуть назад, шандарахнуться в сторону двери, как под электрическим током. Стой. Стой, дура, не смей. К лицу тянется рука. Костлявая, с длинными угловатыми пальцами, между которыми полосками сочится свет уличного фонаря. Желтеющие худые руки, которые вот-вот сожмут плечи. Сожмут навсегда и потянут. Глубоко вниз, в самые, самые, самые далёкие низины, туда, где сгоришь дотла, не успев даже помыслить. Самые родные руки, которые на секунду кажутся ужаснейшими в мире. Тело рефлекторно выдёргивается из удушающей тени, которая промазывает, через мгновение черпая густой воздух после проливного дождя. Сначала не верят глаза, потом мозг. Ровно до тех пор, пока лицо не пронзает тёмным внимательным взглядом. —Мама… Моя мама. Самая сложная женщина. Самый сложный человек. Она переводит настороженный взгляд на свои сжавшиеся пальцы, которые тут же вытягивает вдоль корпуса. И шею пробивает, как об стену: ты от неё увернулась. Ты. Увернулась. От собственной. Матери. Дура. И женщина видит — всегда видит — невольный ступор в моём выражении. Медленно поднимает брови и подбородок. Она всегда была высокой, а сейчас кажется мне выше любой Эйфелевой башни. Настолько высокой, что уличный фонарь слепит. Мимо проносится ровный ряд продлёнки, и на них прикрикивает физкультурница, которая уже плетётся в нашу сторону. Школьный двор разносит звонкие крикливые голоса. Чай-чай, выручай! Чай-чай, выручай! Заходит под навес, где я всегда сижу на прогулке, и да, мама намного выше. Она выше всех. —Добрый вечер, Вы за Сашей? Сегодня не дедушка забирает? —свежая и активная, как все учителя ритмики и физкультуры. Которая постоянно смеётся о чём-то с дедом, который является за мной почти последним из всех родителей. Как будто забывает. Наталья Геннадьевна едва ли достает матери до шеи. — Да, —отстранённо протягивает в сторону, где бегают дети. Не глядя предлагает раскрытую ладонь мне, очевидно, не намереваясь задерживаться надолго. Даже несмотря на то, что в лице физкультурницы так и пышет желание поговорить. О том, что Саша очень тихая и дети с ней почти не общаются. О том, что у Саши можно не проверять домашние работы, и так всё всегда верно. О том, что Саша не соглашается играть в игры с одногруппниками. О том, что она всегда очень Вас ждёт. Мать никогда не даст ей разговориться. Никому не даст выплёскивать информацию сверх меры, особенно на саму себя. На это попросту нет времени. Поэтому я виновато цепляюсь за протянутую нить, которая очень редко доводит до дома. Без которой по лесу идти почти что страшно. Под грязными мысками школьных туфель роются дождевые черви, неспешно и нехотя уворачивающиеся от желания раздавить их. Чай-чай, выручай! Тяжелое ощущение присутствия этой женщины с желтыми руками давит почти физически. Хочется заорать детям в ответ: выручай! Всего на секунду. Потому что ту же понимаешь, что бежать некуда, и все вокруг воды. А ты просто существо, застрявшее на месте. Таковы правила игры. Можно рвать глотку, но не двигаться. —Мы пойдем. Попрощайся с Натальей Геннадьевной. Резвый кивок в сторону учительницы заставляет мозги встать на место. И губы растягиваются почти в непроизвольной улыбке. Мама пришла забрать меня. Задирает моё лицо выше, возвращая в реальность. —Мне всё равно на Ваши причины. Уживайтесь со своими тараканами в голове самостоятельно. Опции «трындеть» у Вас нет, —почти прорычал, и сердце, больно стукнувшее в подкорке грудины, сжалось, и сразу же судорожно забилось. Так, словно разучилось работать за несколько секунд. Опция. Опция. —Я Вам не прибор, чтобы иметь опции. Катитесь к чёрту со своим… —договорить не дали пальцы, намертво вцепившиеся в кость нижней челюсти. И резкий голос в лицо: —Цветаева, повторюсь, —его медленно двигающиеся губы замерли на ужасно малом расстоянии от моих. Это можно было почувствовать только дыханием, ударяющимся в щёки, и увидеть из-под опущенных ресниц. Мужские пальцы на лице дрогнули так, будто сам факт того, к чему они прикасаются, вызывал в нём ярость и неприязнь. И тем не менее, в глазах, куда метнулись мои почти с недоумением, была ровная водная гладь. Ни единой полосочки ряби. Титаническое спокойствие, бьющее по затылку. Кравцов всё так же вкрадчиво произносил слова: —Разбирайтесь со своими мыслями и хотелками сами, а ко мне придите с готовым выбором: да или нет. Это у меня-то хотелки? Мои хотелки. Просто охренеть. —Вы ничего не спутали? По-моему, это у Вас тут главная хотелка, в которую Вы меня впутываете. Я. Не. Хочу. А Вы просто-напросто не можете адекватно это принять, —вздёргивая саднящим подбородком, как уликой. —Только Вы здесь спутали, где находитесь и с кем. Я Вам не мамочка и не подружка, чтобы печься о Ваших проблемах и подростковых всплесках гормонов. И раз Вы, Александра, так упорно пытаетесь мне что-то доказать, докажите вот что, —его кончик носа вздёрнулся и опустился в одну секунду. Судорога из переплетений бешенства и высокомерия. —Что в Вас есть хоть капля здравомыслия помимо глупого пафоса и отвратительного воспитания. Слова на пару с мыслями то разбредались по мозговой коре, то пытались собраться в такую кучу, которая вдавила шею до отчётливого хруста. Кончики пальцев покалывало, как после удара. Так хотелось проехаться по его щеке. Бледной и ровной. Ощутить, как размазывается кожа под костяшками, увидеть краснеющий след. Выбить из этой башки всё спокойствие. Так, чтобы оно провалилось под пол. Чёртова вылизанная кожа. Чёртов вылизанный с ног до головы литератор. Зубы вбились друг в друга до скрипа. И, готовясь прорычать что-то едва ли осмысленное, я успела приподнять только один-единственный угол губ, когда в ушах звякнула стеклянная стенка. Цветаева, зачем? Что ты хочешь сказать? Кому, Кравцову? Вот этому Кравцову? Ты вообще отдаёшь себе отчёт в том, что происходит? Здесь, сейчас. А что здесь происходит? Фраза застряла в ротовой полости, стоило просто сморгнуть застлавшую голову пелену. Опустить взгляд туда, где сходились концы воротника под продетой в петлю пуговицей. Выглаженной. Чистой. Леденящие пальцы на секунду показались на лице привычными, как и глухая боль в позвоночнике, прогнутом под него. Прогнутом под Кравцова, который просто дышал. Тяжело и с почти сипеньем, цепляющимся за волосы порывами. Между мной и мужчиной едва ли найдется шаг. Подозрительно знакомое расстояние. Запах пота, спёртого воздуха, давление со спины в вагоне электрички. Поясница, оказывается, уперлась в острый край фортепиано. Кравцов, блять, тебя прижал. Кравцов прижал тебя, Цветаева! Очнись! —Если Вы думаете, что Вам всё дозволено, то постарайтесь включить, наконец, мозг, —мята. Всё лицо обволокло мятным свежим дыханием, врезавшимся в гланды одновременно с отзвуком глухого полуудара — в десяти сантиметрах от моего бедра на инструмент опустилась холодная рука, вжавшая пальцы в поверхность до скрипа. —Что? Это я себе много позволяю? —челюсти катнуло под его пальцами острой болью, как от вывиха. Внутри треснули искры и разгорелись моментально. Тело по инерции двинулось вперёд, и это касание — моей грудной клетки о его, горячую даже через множество слоев одежды — расплавило в голове все нечёткие мысли к херам. Вдох, выдох. —Для начала уберите от меня свои руки, а уже потом раскидывайтесь заявлениями. Холодные глаза замерли, будто не поверили. И тут же опустились ниже, туда, где смыкались пальцы и рябили мои губы. Голова, всё ещё напряжённая, вывернулась из хватки почти машинально, и в тот же миг тело выдернуло из оцепенения. Вынесло на шесть шагов, судорожно отдавшихся в мозгу сотрясающими ударами. И нет, это не я вырвалась. Меня отшвырнули, словно клеща, вцепившегося в рукав. Словно самую противную и ненужную вещь во Вселенной. И эта пауза, долгая, тяжело оттянувшая ворот назад, так, чтобы он впился в горло. В руке что-то трескуче зарокотало, проминаясь под дёрганным сжатием. Её трясло, как будто внутри расходились литосферные плиты. Кишки скрутило от одних серых глаз, бессмысленно проследивших траекторию, почти дугу по направлению к двери. —Меня вообще не трогает, какими способами и с кем Вы добирались до статуса отличницы, —хрипло. Тело знобит и колотит. С усилием втягивается воздух через нос, так, что можно подумать, эти вздохи последние в этой тупой жизни. —но здесь так не выйдет, —показательный тычок в пол красивым грубым пальцем. Идеальным пальцем. —Поэтому можете оставить всю свою театральность за пределами зала. Ко мне с ней можете даже не мечтать приблизиться. Последний вдох застревает — до кашля. Я чувствую слишком отчётливо, как лицо краснеет. Унижение, как пощечина. Что он сказал? Что он посмел сказать? —Да что Вы знаете. Удар почти забытой фразы о череп. «Я Вам не мамочка». Ему, видите ли, не понравилось моё воспитание, да? Мамочка. Да какого хера ты можешь себе позволить упомянуть её хоть как-то, мудак? —Не смейте. Ни хрена не зная, попробуйте сказать мне подобное! И не смейте. Ко мне. Прикасаться. Ещё хоть раз приблизьтесь, ясно? —на грани прикоптившейся глубоко внутри истерики, кольнувшей глаза. Какая же ты жалкая, Аля. Жалакаяжалкаяжалкая. Локоть оттянули лямки тяжёлого, примагниченного к полу рюкзака. И туда же примагнитилось сердце, когда… Его губ коснулась острая, как холодное лезвие, ухмылка. И она попала аккурат по вене. —Да не дай бог снова приблизиться к такому. В лицо полетел холодный воздух от его чеканных широких шагов. Сердце остановилось, когда плечо В.Н. пронеслось на уровне глаз совсем сбоку. Два сантиметра вправо — и это плечо к хуям снесло бы мне башку. Вдох, выдох. Хотелось верить, что это он проигравший, он бежит, с позором капитулирует. Ни хлопка двери, ничего. Просто шаги далеко по коридору. Из груди вырвался рваный выдох, задыхающийся, царапающийся. Потому что проигравшей и оставившей свою горящую империю за спиной в итоге была я.