Пустоцвет

—Александра, у Вас бывают галлюцинации?   Громко хлопает крышка фортепиано.   Что?   Перевожу на него недоумевающий взгляд исподлобья, первоначально цепляясь за долбанное Александра. Задрал. Задрал со своим выканьем, александраньем, цветаеваньем. Просто задолбал говорить, как последний, чёрт возьми, придурок, а не как нормальный человек.   А теперь это: у вас бывают галлюцинации?   Господи, что я тут делаю.   —Что? —Произвольный что-ты-несёшь взгляд и громкое клацанье зубами. —Нет.   У Кравцова легко шевелится рука, занесённая над заглохшими клавишами. Он опускает её на край сиденья, туда, где торчат занозчатые стёсы на дереве, обтянутом мягкой обивкой. Это видно отсюда. За километр. Видно занозы, но не видно, что блещет в его радужках в примеси с раздражением и безучастностью, когда он едва ли поворачивает ко мне голову. Смотрит снизу-вверх на мои стиснутые челюсти, невольно стиснутые руки впереди корпуса. Так, словно я не достойна даже этого, стрёмного и неясного, совершенно отстранённого взгляда. Он бы так же смотрел, будь я дерьмом, прилипшим к подошве новых ботинок.   —Тогда не понимаю, с чего Вы взяли, что я сказал Вам остановиться. Пойте, —снова стучит крышкой, на этот раз открывая её. Хочу с разбега плюнуть ему в рожу и установить мировой рекорд.   Закатываю глаза настолько усердно, что меня саму начинает вести в сторону. Долбанное доремифасольляси звучит уже раз в сотый. Песни. Музыка. Фортепиано. Звучат, как будто из прошлой жизни. И в голове бьёт клавишами. Бам, бам, бам. Начинаем с баса и каждый раз поднимаемся. То, что из горла вырывается хоть какой-то звук — чистая случайность. Почти не помню, что умела петь. Но петь не так, как ему надо. Я ничего не понимаю, потому что в башке слишком много всего крутится из разряда «нахуя» и «блять-зачем». И это настоящий удар под дых. Не знала, что можно бить себя же так сильно.   Похоже на прослушивание — Вы что, хотите сказать, мне в Ваш хор нужно ещё и пробиться? Тогда зачем было трахать мой мозг две недели, чтобы иметь возможность в конце концов сказать: «нет, девчуль, поёшь отвратно, адьос»?   Раздражение сжимает связки всё сильнее. В зале элементарно нет воздуха — большой репетиционный зал ДК, в который он притащил меня, как котёнка за шкирку, полупустой и душный. Бросил себе под педаль фортепиано и давит, давит, давит, тем, что мы снова здесь одни, тем, как на меня посмотрел охранник, выдавший ключи, и как на меня претензионно смотрят здешние стены. Не та, не там. Зачем вообще было переться в ДК? Ехать эти две остановки от школы, показавшиеся в его обществе куском бесконечности. Я потратила сорок рублей лишний раз. Он не с миллионершей возится, между прочим.   Машинально поднимаюсь на октаву вместе с Кравцовым, бегая глазами от стены к его рукам. Лишь бы не в лицо и не в глаза. Потому что падать навзничь, как долбанное бревно, я не могу. Не хочу. Нельзя. А как только посмотрю — упаду моментально. Кравцов действительно умеет играть. Не то чтобы это прямо новость, да и не то чтобы по сопровождению для распевки можно было об этом судить, но по всему его чинному виду это заметно. Мужские пальцы двигаются так плавно и незамысловато, так легко касаются клавиш, что я почему-то уверена — там нет мозолей. У меня их тоже уже почти не осталось. А у литератора просто никогда не было, потому что от таких нежных прикосновений к инструменту они не появятся даже на симфониях Рахманинова. На эти мраморные кисти смотреть можно вечно. Это всё так тупо. Поддаться ему так легко, но до сих пор считать, что держу вызов. Конечно, я держу… Просто ничего непонятно, и это напрягает куда сильнее, чем если бы открылось, что под скрипучим старым полом заложена бомба. И она тикает у меня в мозгах.   Да, мне понравилась песня на две страницы, впихнутая им насильно. Просто смешно, что моя преподша по спецу не смогла найти её тогда, перед очередным весенним фестивалем, а мы очень хотели её взять. Перерыли все архивы — дело тщетное и бесполезное. Подбирали на звук по старой граммофоновой пластинке — вышло ещё хуже. А я очень хотела с ней выступить, потому что матери эта песня нравилась. И мне тоже.   И вдруг вот она, у Кравцова. С чистого, ещё тёплого от принтера листка, смотря в который, я даже могу воспроизвести мелодию в голове. И ноты совпадают.   Чёртов мошенник.   Следовало порвать эти ноты не глядя. И не стояла бы сейчас здесь.   Резко сбиваюсь, когда литератор, глянув на меня секундно — пробив моментальным холодом сквозную дырку, — ускоряет темп. Слетаю с ритма, ломано подстраиваюсь, не отрывая от него невольно удивлённого взгляда. Он — наконец-то — смотрит в ответ, ещё сильнее загоняя и поднимаясь, как будто это не пение, а конные скачки. Неотрывно. Не смотрит в ноты — конечно, на распевках никто не смотрит в ноты. А всё же хочется, чтобы он уставился в грёбаный листок, а не сверлил во мне дыру с этим азартом. Ладони холодеют и становятся мокрыми. Щёки напрягаются вместе со лбом, когда он опускает глаза ниже. На шею, на грудь, на живот, на мои побелевшие кисти, снова на живот. Останавливается на нём, жмёт губы, и я только сейчас замечаю, что они вырисовываются в слишком идеальную линию. Из лёгких прорывается случайный вздох не вовремя, поэтому льдины смещаются снова на лицо, как будто что-то высмотрел в конце концов там, внизу. Тик-так. Тиктактиктактиктак. Да с такой скоростью невозможно петь.   Не успеваю вздыхать и следить за тонами. Испуганно расширяю глаза, отрицательно мотая головой, и он лишь кивает отрешённо, дескать, не пизди, сможешь. Осевший голос затыкается от задушенного проката сухости по глотке. Бац.   —Стоп! —как по щелчку подкатывает ком, и я откашливаюсь, будто кровью. Веки дёргаются от резкости его голоса и громыхнувшей крышки. —Куда Вы переходите на целый тон, когда у нас полутона?   Заебало.   Потолок ловит мой отчаянный вздох и удар тазовой костью о балетный станок. В этом зале стоит просто всё, что только могло стоять. И рояль, и балетный станок, и хоровой, и куча пыльных коробок, набитых настолько, что картон потрескался и вздулся, и какого-то гимнастического инвентаря, и банок строительной краски. Как будто зал уже давно никому не нужен.   Меня и литератора разделяет шагов семь, забилась подальше от него, восседающего за инструментом, как чёртова модель — в чёрном костюме с красным галстуком, резко контрастирующим на ткани тёмной рубашки, у которой воротник выглажен настолько сильно, что, кажется, одно лишнее движение головой — и его угол вопьётся в мужскую шею мёртвым уколом. Потирает друг о друга ладони, категорически сцепляя пальцы в замок.   —Что ж, Цветаева, Вы действительно не умеете петь, —ох, сколько превосходства и пафоса. И сколько насмешки во взгляде из-под смоляных ресниц.   Всплескиваю руками едва ли не истерично:   —Да Вы что. Наконец-то до Вас дошёл смысл моих слов.   И всё же внутри что-то покрывается коптильной плёнкой. Да в хоре в музыкалке я была одной из лучших.                                Всего лишь одной из.   Заткнись.                                Это были твои слова.   Просто заткнись. Исчезни. Не лезь в мои мысли.   —Во-первых, Вы не умеете считать. Даже странно, с учётом Ваших выдающихся математических способностей, —сквозит по-настоящему оскорбительным сарказмом. Напряжённо задерживаю дыхание и замираю, когда он толкается пятками и с рокотом ножек банкетки о паркет отодвигается назад, как будто принимая расслабленную позу. И даже не как будто. Плечи под пиджаком перекатываются и уже не выглядят такими острыми. Блестящие на свету мыски туфель раздвигаются от педалей, а замок рук опускается на уровень ремня, от которого я моментально отнимаю глаза, снова вспоминая о его лице. Чёрт-возьми-красивом лице. —И теряетесь в тонах, похоже.   —Слишком быстрый темп.   —Это была только разминка.   Снисходительная полуулыбка. В переводе: заткнись, я не договорил.   Движение взметнувшимся пальцем. Но не средним — указательным, к себе, заставляя недоумённо потоптаться на месте и поднять брови.   —Что?   —Подойдите, —говорит загадочно и тихо, почти по слогам, заставляя мерзляво пошатнуться. Сказать себе «чё? нет, ни за что» и тут же шагнуть. Почти против воли, потому что ноги сами понесли вперёд. Просто не думай, делай. Четыре шага, но Кравцов смотрит с досадой: —Ближе, —с нажимом, под которым прогибаются колени, теперь почти касающиеся его сиденья. И от этого ощущения кожу покалывает. Мужчина кивает с призывом, мол, повторяй: —До-ре-ми-фа… —и опускает свои блядские глаза, заставляя снова вцепиться пальцами в кожу, чувствуя, как короткие ногти оставляют следы. В ужасе сглатываю и настороженно протягиваю указанные ноты, видя, как он поднимает руку и… тыльной стороной бьёт меня по животу через водолазку. Отшатнуться — равносильно оставлению своей погорелой клетки на поле. Заведомо проигрышная позиция, однако даже её нельзя бросать, потому что за каждой пешкой стоит король. От разряда, пронёсшегося по лопаткам, затыкаюсь и окончательно перестаю понимать, что, блять… —Во время пения не нужно втягивать живот, Вы же не на подиуме. Чтобы профессионально и глубоко петь, нужно дышать животом, а не диафрагмой. Попробуйте.   Скользяще холодные пальцы сквозь ткань. Тик-так. Мой по-обычному хмурый взгляд в окно, но от него не скрывается мерное движение и чувство, как В.Н. сжимает ладонь в кулак. Приставляет к моему телу, словно сейчас спустит курок.   Да лучше б ты застрелил меня с первого урока.   —Идите на мой кулак.   Без вопросов.   До-ре   Пресс вновь собирается против воли, и я только сейчас понимаю, что без аккомпанемента фортепиано трудно петь. Талии касается другая рука, настойчиво тянущая вперёд, заставляя снова напороться на его костяшки и тяжёлый взор. Огромная рука, прикосновения которой ложатся на нижние ряды рёбер. А где-то под их сеткой тарабанит сердце. Аля, стоп, откуда эта реакция на Кравцова?   «Да не дай бог снова приблизиться к такому».   Оно и видно.   С каждым вдохом давление на живот усиливается, грудина начинает ходить ходуном.   Ми   Почти с дрожью в голосе, потому что по ощущениям я скорее в глубинах ледяной пещеры, чем на холодном Эвересте. Знобит и колет. От этих рук. Растерянное:   Фа   Мужчине в лицо, ощущая свежесть. У него аристократичные черты. Тонкий нос, квадратная сильная челюсть, угол скул, отчётливо видный в полутени зала сейчас. И лезвия-глаза. Смотреть в них — почти самоубийство, а я не то чтобы была падка на это, но… смотрю. Пытаюсь найти в них хоть намёк на цвет, на что-то помимо этой однотонной серости. Интересно, что он так усиленно пытается высмотреть в моих?   На боку сжимается левая ладонь, снова толкая, снова на гребень костей, и я от неожиданности тянусь к нему, приближаясь к лицу на жалкие пару-тройку опрометчивых сантиметров, однако этого вполне достаточно, чтобы резко отпрянуть, выпрямиться по струнке и почувствовать, как тик-так лихорадочно заходится почти в монотонный звук. Завязанные в морской узел напряжённые руки только что мазнули по складкам его рубашки.   О чём ты, сука, думаешь? Неровное и спешное:   Солясидо.   Колотый быстрый взгляд из тех, которые вылетают рефлекторно: доволен?   Со спины тут же соскальзывает вязкое чувство чьего-то присутствия, он опускает руки, подтягивая одну ногу под стул.   —Ну, допустим, —открывает свой буквально материализовавшийся в руках ежедневник, долистывая до нужной страницы, исписанной и перечёркнутой вдоль и поперёк. —Как думаете, какой у Вас голос?   —Ну, меццо-сопрано.   Слова выходят не задумываясь. Как давно заученные строчки «Скажи-ка, дядя, ведь недаром», к примеру.   Мужчина улыбнулся едва не хитро. По-настоящему хитро, без показательного величия, томно моргнув и взявшись за длинный грифель заложенного меж страниц карандаша. Ох, нет… Я что, снова объебалась? Ещё и сказала так, будто это нечто очевидное. Цветаева, почему ты такая тупая? Надо было сказать какую-нибудь фигню. Типа «классный». Была бы и то умнее.   —Верно, у Вас меццо-сопрано. Сопрано тоже тянете неплохо, —делая размашистую заметку на жёлтых страницах, добавляя хаоса общему виду записей. Невольно вытянулась в шее, пытаясь заглянуть в книжку в его руках. Что он там пишет?   Но обложка тут же мелькнула, захлопываясь.   Чёрный костюм зашуршал, когда литератор поднялся на ноги, дежурно отряхивая рукава и протягивая руку к портфелю.   —Понедельник, среда, четверг, воскресение. Будние в шесть часов вечера, воскресенье в одиннадцать часов утра. В основном в этом зале, —мраморная рука взлетела вверх, с ленцой обводя стены лёгким жестом. —Об изменениях сообщаю заранее. До нашей следующей встречи здесь ознакомьтесь с нотами, что я дал. И да, Вы будете обязаны выезжать на концерты и фестивали с хором, увы, поэтому будьте готовы к по крайней мере двум выездам.   Ну охереть теперь. Ещё и увы, это точно.   —Я прошу прощения, конечно, —втискиваю фразу в расщелину между понятиями грубости и обходительности. Получается на удивление неплохо, —но Вы, похоже, не берёте в расчёт, что у меня скоро экзамены, —засушенный взгляд останавливается на прядях его черных волос, небрежно упавших на высокий лоб. Одна из них пересекла линию изогнувшейся брови. Только сейчас стало заметно его расслабленное мудацкое выражение. Вернувшееся. Уже почти прижившееся в сознании. —Каким образом я должна ездить с хором, когда это временя отведено на подготовку?   —Вы же выигрывали олимпиаду, —улыбается натянуто и вежливо обращается глазами в мою мигом затихшую сторону. И говорит об этом с такой уверенностью и нажимом, что на секунду становится не по себе. И на следующую секунду тоже. Откуда ты, блять, всё это знаешь? —Кажется, с поступлением у Вас не должно возникнуть никаких проблем, Александра. Или я ошибаюсь?   По хребту пробегаются мурашки.   Кравцов знает о моей олимпиаде, о моём музыкальном образовании, о моём голосе. Что ещё? И откуда?   Только если он не отлично блефует, хуй знает, сколько у него там образований. Может, завалялась и актёрская вышка. Или же кто-то ему рассказывал. Кто? Усмехаюсь против воли и выдаю свою нервозность этим действом с потрохами. У В.Н. лицо просто рвётся от превосходства.   —Видимо, не ошибаюсь. Тогда будем считать этот вопрос решённым. Ну конечно. Сквозь сжатые зубы вылетает только мрачное:   —Угу.   —Не забудьте про следующее наше занятие. Не советую опаздывать.   Оправляет пиджак, захватывая ключи от зала и направляясь к дверям. Выражением лица подгоняет и меня собирать манатки и уебывать поскорее.   —Угу.   —Цветаева, —выжидательно замирает в проходе, перекрывая его плечами, так и не продолжает. Отрываюсь от шуршания в рюкзаке, нехотя поднимаясь зрачками к его фигуре. Наклоняет голову и плавным движением скользит по узлу галстука пальцами. Как-то завораживающе. Как-то слишком, чтобы не обратить на это внимание. Будто бы намеренно. На еле видной из-под рубашки шее проступает вена и кадык. —Это самая обычная ответственность за свои поступки. Примите её.   Глухо киваю головой. Тик-так.   —Угу. * * *   —Ну, и? —у Яны всегда такой осторожный голос. Как будто она пытается захлопнуть клетку за птичкой, которая сомневается, стоит ли перейти порожек. Яна никогда не навязывается. Интересуется. И почти непонятно, к чему этот интерес. Правда ли её волнует, или это простая формальность, простая я-не-знаю-о-чём-нам-поговорить мысль, заброшенная на отъебись. Пустой крючок, где уже пофигу, клюнет, не клюнет. Сейчас в её глазах сомнение. И внимательность. Вкупе похожие на искренность. Кажется, именно таким должно быть лицо человека, готового захлопнуть капкан.   —Чего?   Выходит с огрызанием. Не то чтобы неконтролируемым, просто... привычным.   Девушка никак не реагирует. Только поднимает и опускает плечи едва заметно, отводит глаза, созерцая теперь отдалённую обсерваторию, затопленную зеленью раскиданных по территории деревьев и кустов. Там, у самого входа, скапливается сонный строй девятиклашек, которые изредка оборачиваются, то ли ожидая Мучного, то ли ненароком цепляясь за нас. Как будто тут с минуты на минуту произойдет какое-то шоу.   С Яной никогда не происходит шоу. Это точно.   А мне в глубине души всегда хотелось вывести её на эту сцену.   —Кравцов. Как вы с ним... на пении? Нормально?   Шкурник как будто неудобно об этом говорить, и её лицо на секунду обращается ко мне, проверяя. Тема такая обтекаемая. Две темы в одной. Обе спорные. Обе... Боже, да обе идиотские. Как они вообще могли со мной произойти?   —А как с Кравцовым вообще может быть нормально?   Смотря на Яну, ответ очевиден — как-то может. Наверное, у единственного человека на всю школу. И как ей только удаётся всё это…   Шкурник слишком хорошая, готова поспорить, у них это семейное. Там, в глубине этих ледяных руд, всегда теплится что-то, способное растопить и мозг, и сердце других людей. Магия какая-то. Просто магия, которая многим не дана и которую не приобрести. Она такая с первого нашего знакомства, может, с первого вздоха. Спокойная. Пуленепробиваемая. В неё хоть из детского водного пистолета, хоть из пушки — никакого внешнего эффекта. Сначала кажется, что она вообще ничего вокруг не воспринимает, просто игнорирует. Что в лоб, что по лбу. А потом, со временем, начинаешь понимать — Яна всё слышит, всё чувствует, всё запоминает. Выкручивает наизнанку, анализирует и приходит к выводам, просто всё это происходит с ней внутри, незримо для окружающих. Пока ты что-то делаешь, она следит. Пока ты говоришь, она запоминает. Пока дышишь, она чувствует. И коптит внутри себя, чтобы в конце концов знать, предугадывать, понимать. Это самое пугающее её качество.   Тихони делились на классы. И наши с ней классы значительно разнились. Тяжело думать, что меня вообще когда-либо так называли. Да и не уверена, что такое было.   Яна была просто непоправимой. Или наоборот — именно она всегда держалась на той грани, где можно вернуться назад, а можно и свалиться вниз. У неё много шансов по жизни.   Тишина со стороны подруги надавила на виски и принудила со вздохом усмириться.   —Ну... радует хоть то, что спевки не ежедневные. Один плюс.   Девушка слегка улыбнулась.   —А сам хор как?   —Никак, я никого пока не видела. Он меня проверял, прикинь. Сначала уламывал, а теперь вообще говорит: «Вы не умеете петь, Александра», —пародийный голос в кривляньях вышел поразительно похожим. —Да я ебала в рот.   —А мне Никифорова говорила, что ты у себя в группе лучшей была.   —Никифорова вообще много чего говорила. На фоне моей группы в музыкалке отлично пел бы и Паша.   Шкурник рассмеялась, прихватываясь за край лавки. Стайка воробьёв, рывшаяся в траве неподалёку, нервно сотрясла воздух крыльями. От её смеха всегда становилось легче дышать.   —Ради справедливости, для простого смертного поёт он очень даже.   —Кравцов бы не оценил.   —Это да, —она со вздохом вильнула головой, черпая ботинком облако пыли. —У тебя не такое уж плохое настроение после репетиции. Ты и на уроке только что была потише, чем обычно.   —М-м, неужели.   На уроке, закончившемся минут пять назад, у меня не было даже остатков сил, чтобы поднять на него глаза. Вот сегодня я в полной мере и начала осознавать, насколько стрёмно сидеть за первой партой. Сколько ни пытайся пялиться в стены, в окна, в пол, только бы не слушать Кравцова, тебе всё равно вещают прямо в ухо. В ручке, которой я рисовала какую-то абстракцию, чтобы отвлечься, закончились чернила прямо посреди урока. Просто издевательство. Можно было бы повернуться к Яне через весь ряд и попросить запасную — у неё всегда есть запас всего и на любой случай, — если бы она в этот момент не стояла у доски и не вычерчивала схему композиции. А В.Н. глядел на неё с места, где узоры вздутого пола переплетались, совсем недалеко от моей руки. Потянись всего немного — и дотронешься до его колена.   Пиздец, Цветаева, о чём речь?   Взгляд летит вверх прежде, чем я вспоминаю, что на него нет сил. И не без полнейшего ступора приходит осознание, с какой безмятежностью и довольством литератор глядит в спину подруги. Без раздражения, без разочарования. Просто так, будто весь мир прекратил вертеться.   Девушка дописывает, кладет мел под доску и оборачивается к нему с немым вопросом. Всё ли хорошо? Господи, Шкурник, а как у тебя может быть не всё хорошо. Ты ведь, к чёрту, безупречная.   —Вы молодец, Яна, —он важно кивает с мягкостью и благосклонностью. А глаза подруги ненароком скашиваются ко мне с чуть дёрнувшимся подбородком, мол, что-то не так? С опозданием веду головой вбок, туда, откуда толкается мыском Кравцов, предлагающий Яне присесть на место. У них и впрямь очень даже хорошие отношения. Ничуть не близкие, как, возможно, у меня с Мучным. Но взгляд. Её. Сюда. Говорит невпопад и слишком много и быстро, чтобы разобрать.   Задумайтесь, у Шкурник хорошие отношения с литератором, которого терпеть не может вся гребаная гимназия. Это либо волшебство, либо… По-хорошему в голову приходит только два человека, которые могли что-то рассказать Кравцову: это директор и...                               Вот так и приходит паранойя, девочка.   Подруга снова говорит, обрывая поток моих мыслей:   —Трудно снова начинать… после всего? С музыкой. Ещё и с Кравцовым.   Настороженный взгляд. В этой теме она даже слишком обходительна. И молодец. —Я ничего и не начинаю. Это на два месяца, чтобы вытянуть аттестат. А потом он отвалит со своей хуйней от меня, вот и всё. Заминка. Кивок с тихим «ясно».   —Этот Кравцов, он просто ужасный, —голос по-убогому слабый, что заставляет с укоризненным цоканьем в свою же сторону откашляться. —Блять, я уверена, в этом хоре три калеки, которые просто не смогли отказать этому напыщенному ублюдку. Зал в Доме Культуры просто обблёванный. Никогда не думала, что у них там всё настолько плохо.   Яна кривится почти натурально, подавая голос с вытянутым вверх пальцем, перехватывая внимание.   —Между прочим, он востребованный. Даже несмотря на то, что это наш мелкий город, они выиграли несколько региональных конкурсов. Это очень, —она замолчала, осекаясь, будто подходящее слово могло пролететь где-то совсем рядом с её носом, —сильный хор. И поэтому для меня довольно удивительно, что Кравцов так настаивал на том, чтобы ты пела. Не в обиду, просто желающих там действительно должно быть навалом. Кравцов берёт лучших.   Берёт лучших. А худших, видимо, тянет силком?   —М-да, —оскал касается губ непроизвольно, —похоже, у твоего любимого литератора забарахлила фильтровка.   Любимого литератора. Меня саму раздражает то, что я произнесла. А вот подруга спокойна. Молчит. Это цепляет одну из мозговых извилин слишком сильно, поэтому вопрос срывается прежде, чем я успеваю его обдумать.   —Какого хуя мне кажется, что ты чего-то мне недоговорила на его счёт?   Бесы внутри просыпаются опять. Разевают рты и жадно глядят с намереньем вырваться. Поорать вдоволь.   —В каком смысле?   —В здравом. Что между вами? Шкурник в ступоре замирает зрачками на своих мысках, запылённых дорожкой. И отмирает раньше, чем я успеваю подумать: это уже считается за предательство?   —Мне казалось, тебе не особо нравятся «девчачьи секретики».   —Да при чём здесь это! —шорох, тишина, десяток глаз девятиклашек в нас. Блять, Мучной, шуруй сюда быстрее и заведи их уже в обсерваторию, ну пожалуйста. Титанически безмятежная Яна. Просто смотрящая с такой жалостью, с таким состраданием, что чешутся кулаки. Шкруник, научись злиться. Научись орать. Научись махать своими скрипачными руками у брата. Научись уже реагировать на меня как следует, а не вот этим — пониманием. Ты ни черта не понимаешь. И он тоже.   Наклоняясь ниже и левее, чтобы подлезть под острый подбородок хоть на долю, чтобы при желании она смогла мигом выколоть мне им глаз. Давай, я даю тебе шанс прицелиться хорошенько.   —Мне просто надо знать.   Мне надо знать, предала ли ты меня. Как я предала тебя, Пашу, Алису, свою мать.   Кивок.   —Хорошо. Да, Кравцов мне нравится. Как преподаватель. Абсолютно безупречный преподаватель.   Это даже не выстрел. Перезарядка и отложенный на тумбу травмат.   Поэтому из всех возможных чувств я только ощущаю, как подползает наверх бровь. Какие-то херовые у тебя шутки.   —Да? Серьёзно? Он? Ещё и как преподаватель.   Девушка вздёргивает плечом, хмыкая и отворачиваясь. Обратно к своим коленям, на которые ложатся её ладони.   —Ну. —Пиздец, даже не как мужчина? Шкурник, как преподаватель?! Да он же гандонизм в кубе, алё.   —Ну а для меня он лучший литератор, которого я только встречала, —сдержанно закатывает глаза с такой уступчивостью, словно перед ней девятилетняя девочка, которая не может выучить таблицу умножения. —И почему он мне должен вдруг нравиться как мужчина, раз он гандонизм в кубе. Во-первых, я топлю за дедов, столько раз уже говорила, а ты будто не слушаешь, —остро прищуривается.   Челюсти так и замирают в болезненном полурасслабленном состоянии, потому что мой мозг ещё не пришел к решению, как на все это реагировать. Так, ладно, я что ли ожидала услышать, что моя святая Яна течёт по нему как по мужчине? Бесспорно, бесовски привлекательному мужчине. Но не та Яна, которую я знаю.   —Да хрен разберёшь, шутишь ты или нет… Она смеётся.   —Может быть. Во-вторых, Кравцов, по-моему, женат.   Чё? У подруги такое лицо, словно это прописная истина. Начнем с того, что, блять, он женат? Ха-ха. Ха-ха, чего. Кто эта нахуй мега женщина, что его терпит.   —Женат? —голос давит зуд, подступающий к горлу. Не ржать, Аля. Это ни разу не смешная новость, с неё не должно так переть.   Девушка жмёт плечами — может быть, это её любимый жест, самый универсальный.   —Мне так кажется.   —Женская интуиция или что? Он даже кольцо не носит.   Мои слова отзываются в реакции Шкурник испытующей усмешкой и наклоном головы. Солнце играет в светлых волосах, заставляя невольно нахмуриться. И не только оно — все её выражение так и вопрошает весьма риторически: а ты прямо проверяла?   Жар заливает лицо. Что за, чего я стыжусь? Этой охуеть какой сенсационной новости? Того, что жёстко подставляю себя на факте, что пялюсь на его руки каждый день?                                Да там есть, на что пялиться.   —Кольцо на руке — несильный показатель брачного статуса в наше время.   Я вижу, как в её голове скачут озорные мысли: Аля пялится на руки Кравцова. Аля замечает, что он не носит кольцо.   —Пф, вау, какая прогрессивность, —уже всем тут всё равно на откровенную иронию. На мой запряжённый вид и упёршиеся в колени локти подруга легонько хлопает ладонью по плечу в мировом жесте. В жесте «хэй, всё будет нормально», «не парься», «я просто шучу». От этого жеста не легче ни на грамм.   —Если есть ещё вопросы — задавай.   Было очень много, целая туча вопросов, а мне хотелось и одновременно не хотелось спрашивать. Мне было интересно знать больше обо всём, что знала или могла знать Яна. Внутренне чувствовалось абсолютное право спросить, к тому же, Шкурник сама это позволяла. И загоняла этим в угол — я её одёргивала на каждой скользкой теме. Ну, то есть, примерно на каждой второй. Или первой.                                Вот тут стыд был бы уместен, не думаешь?   Честная поза и взгляд, заставляющие протереть ладонью испарину на лбу и нахмуриться. Предала ли она меня, что за ересь. Весь вид подруги так и кричит: вот она я, открытая перед тобой на все замки. Ровно на то число, на которое закрыта ты от меня. Спрашивай, что хочешь. Говори, что хочешь. Делай, что хочешь. Я ведь тут, прямо под носом. Ебашь, куда влезет. Ты, Шкурник, смиренная, как апостол. Мы уже давно не в раю, здесь так жить нельзя.                                А как можно? Как ты?   А что с моей жизнью не так?                                Сама знаешь, всё.   Ох, просто помолчи.   Яна отличница. Не только в школе — по жизни правильная. Никогда не соврет, не увильнет, не бросит. Наверное, Яна в этом мире самый близкий к понятию «идеал» человек. Не знаю, целовать или отрубить руки людям, которые вырастили её такой. В поддавки она, небось, выигрывает с детства у каждого всухую.   Взгляд скашивается к грёбаной толпе девятиклассников, к ним наконец подгребает физик, приветственно и совсем естественно махнувший рукой в сторону нашей лавки. Кажется, потерянно кивнули Мучному мы одновременно.   —Ну ладно, —со вздохом провела ладонями по бедрам, будто это могло успокоить хоть немного. Хотелось курить. Девушка с готовностью навострилась, встречаясь с моей глупой усталой улыбкой, —как его всё-таки, блять, зовут?