Пустоцвет

С проклятого вечера субботы дождь не отступал ни на минуту. Теперь улицу перманентно заволокло серой пеленой, словно лёгким туманом, и жара немного отступила. По-прежнему душно, а теперь и отвратительно влажно. Зато ветер стал ощутимее, потому с длинным рукавом в последние дни предпочитают ходить все, а не одна я, как последняя дура. Коллективизм развивается медленно, но верно.     В школе все сонные и уставшие, тянущиеся по улицам редкие прохожие с зонтиками — тоже. Налитое красками начало апреля резко стало серым и неприятным. Окончив смену в субботу, я так и не вернулась в антикварный ни разу за всё это время, взяв три дня на то, чтобы меня отпустило. В общем-то, в надежде, чтобы отпустило. И это время ощущается как вечность, хотя прошло всего двое суток с того момента, как я отказалась от излишних проводов Паши, вышла из поезда на своей станции одна и добрела до дома отца промокнув до нитки. Несколько возмущённо-переживательных возгласов от отцовской жены, удивлённый взгляд от него самого и ничего не выражающий — от их сыночка перед тем, как я хлопнула дверью комнаты, закрывшись до следующего утра. Бессонная ночь в размышлениях и один бессмысленно потерянный день. А затем — самая обычная рутина. С учителями, одноклассниками, подготовкой к экзаменам. И Кравцовым. Непременно с ним.     А ещё, в качестве бонуса к погоде и настроению, с простудой.     От деда ни признака жизни (как это и бывает обычно), а все звонки Паши после того вечера не поднимается рука взять. И последние дни всякий раз, что я смотрю в телефон, сверяясь со временем или переключая музыку в наушниках, надпись «17 пропущенных» посередине экрана неизбежно цепляет глаза. На сердце от этого тревожно и погано. Я прекрасно знаю, что в подобные моменты Шкурник часто переживает. Но осознаю, что, увы, успокоить его особо нечем.     —О, —сзади раздаётся знакомый голос, заставляющий оторваться от созерцания шумящей улицы за открытым нараспашку окном. Можно протянуть руку и коснуться ледяных капель, срывающихся с подоконников верхних этажей.     Неспешно поворачиваю голову к возникшей в проходе Лосевой с её вечным спутником. Вечно забываю, как его зовут. Володя? Их еле видно в темноте узкого помещения, сплошь и рядом заваленного полусгнившими коробками. Парень морщится и как будто бы щурится. Наверняка из-за резкой смены освещения: с мягкого желтого коридора на тенистую темную коморку.     —Я уж думала, ты сегодня не придёшь.     Наташа как всегда одета тепло, и это отчего-то по-настоящему приятно оседает в сердце. Она в своих извечных больших и мешковатых кофтах выглядит очень… комфортной что ли.     Странная встреча, которую я мысленно откладывала на десять минут, вплоть до начала очередной глупой репетиции в этом хоре. Сказать, что я прижилась в коллективе будет глупо, потому что вижу ребят я третий раз в жизни. Из пятнадцати человек больше двух реплик за один раз в мой адрес говорила только Наташа, хотя вернее будет сказать, что она и вовсе говорила практически непрерывно. Остальные разве что наблюдали за мной с тем же настороженным видом, что и я за ними. В целом атмосфера чувствовалась так, словно в воду налили подсолнечного масла. Как усиленно ни мешай, но однородной консистенция не станет. Да и в этом не было никакой необходимости. За мной имеется четкий срок пребывания в их среде, после которого все контакты будут совсем ненужными. Нарушила некий очевидный барьер одна-единственная Лосева, видимо, что, будучи довольно дружелюбной и общительной, кратко и ясно ввела меня в общий круг дел. Я была кратко осведомлена о главном, а именно: что Ника Ростовцева — высокомерная визжалка, в каждый разговор вставляющая свои амбиции и очень ревностная к «месту под солнцем» на сцене, Гоша Кучин — просто странный тип, с которым редко общаются, поэтому всё, что о нём известно, — так это то, что он обалденный бас и что со зрением минус пять Гоша почти ничего не видит, а Лёня Чернышёв (тот парень в водолазке с подоконника) — предводитель хейтеров Кравцова и его главное доверенное лицо. С которым, возможно, мне вскоре придётся потягаться относительно первого пункта. И который, выполняя свою официальную должность, добавил меня в общий чат хора, откуда теперь едва не каждый день прилетает одно-два сообщения от Кравцова. В «тайный» же чат с названием «Жизнь за тирана» я попала не сразу. Оттуда уведомлений прилетало в сотню раз больше и много более разнообразными текстами.     Остальных ребят я пока что с горем пополам пыталась запомнить по именам.     —Тут можно курить?   Девушка обводит глазами комнату с сомнением, но в голосе звучит исключительно любопытство: никакого упрёка или осуждения. Помещение и вправду выглядит достаточно странным в качестве пристанища для перекура. И сомневаюсь, что они ожидали меня здесь увидеть, потому что место, мягко говоря, не проходное. Да и меня тут наверняка не должно было оказаться в принципе.     —Думаю, вам виднее. Но, судя по всему, да, —демонстративно подцепляю тяжёлую стеклянную пепельницу, в которой возвышается над краем большая горка сора, переполненная ещё до моего прихода. Стекло настолько грязное, что после касания до него на пальцах остаётся чёрный след. Пытаюсь обтереть его о кисть другой руки, но только размазываю по коже.     Она усмехается:      —Видимо, хорошо прятали. Обычно мы разве что доширак завариваем, —улыбчивая Наташа подходит чуть ближе ко мне, выглядывая в окно. Затем добавляет: —Хористы, я имею в виду, —её друг так и остаётся возле порога, с запозданием кивая мне в качестве приветствия, когда я задерживаю на нём внимательный взгляд.     Володя самый обычный парень со своей классикой: белая футболка и чёрные штаны. Один из тех людей, у которых из всего гардероба — пятнадцать одинаковых футболок в шкафу. Ничуть не стеснительный, но и не лезущий во все и сразу. Тихий, простой. За те несколько дней, что мы знакомы, он не заговорил со мной ни разу, только молчал и изучал на визуальном уровне. Это одновременно не обременяло, но и не давало расслабиться в полной мере. Да и то, стоит учитывать, что Володя находился где-то неподалеку только из-за Наташи, которая оказалась неожиданно приветливой ко мне. В целом выглядело так, будто я не слишком ему приятна. И на это так фиолетово…     —Ты сама нашла это место?     Может, ему не нравилось, что Наташа уделяет мне столько времени и внимания, потому что буквально каждый перерыв она старалась сцепиться со мной хотя бы несколькими фразами. И, помимо этого, на станке мы стояли по соседству, поэтому большинство её забавных реплик шёпотом доставалось именно моей персоне.     Не то чтобы я добивалась Наташиного расположения или чего-то ещё. Лосева была удачно попавшимся прямиком в руки кладезем информации. А бонусом приятным собеседником на два обременительных месяца здесь. Было бы нелепо её отталкивать.     —Да, у меня радар на неофициальные курилки, —пытаюсь отшутиться, хотя едва ли говорю не всерьёз. Коморка находится в лабиринтах ДК в самом непримечательном закутке. Закрашенную в цвет стен дверь не видно вплоть до момента, пока не облокотишься на неё и не нащупаешь отверстие для отсутствующей ручки. Сама ручка нашлась под отошедшим ламинатом, ключ с проблесками ржавчины — в вентиляции. Очевидно, комнату кто-то прятал, но регулярно в ней появлялся. Похоже, радар и вправду имел место быть. Брожение по зданию оказалось не таким уж бессмысленным занятием. —Часто тут люди появляются?     —Не особо, о нём почти никто не знает. Я, Володя, Лёня, Катя… кто-то ещё из наших, несколько девчонок-народниц — правда они в последнее время вообще не приходят, —загибая пальцы, перечисляла девушка. Потом мотнула головой: —В общем, если и появляются, то свои. И ты теперь.     Здорово.     Приятно находить тайные места в самом обычном здании в самый обычный день. Это почти то же самое, что в детстве с друзьями найти небольшую пещеру в лесу и облагородить под «секретный штаб». Только жаль, что в обоих случаях я нахожу эти укромные уголки в одиночку.     Повторяю вслух:      —Здорово.     Делаю последнюю затяжку, чувствуя, как жар у самого фильтра ластится к пальцам и обжигает. Тушу бычок об подошву, оставляя в пепельнице и убирая на высокую полку стеллажа, где та была изначально.     —Никто же не будет против, если я буду сюда периодически приходить?     Лосева отвечает расслабленно и уверенно:     —Конечно, кто ж запретит. Ручку и ключ ты сама нашла, так что туда и убирай, когда будешь уходить. Электрический чайник в коробке Б-3, вон в той, розетки тут две, одна за угловым стеллажом, другая у двери. Окна перед уходом тоже лучше закрывать. Перед преподами комнату не палим, среди ребят тоже не распространяемся — кому нужно, тот о ней знает. Ну, или узнаёт самостоятельно, —с хитринкой подмигивает, на что я понимающе киваю. Губы невольно приподнимаются в уголках. Создаётся забавное ощущение, будто мы обсуждаем, куда прячем клад. Сотка на то, что Лосева с детства истинная кладоискательница. Одна из тех, с которыми я никогда не могла подружиться. —А, Володь, долго ведь стоим. Ничего страшного? —только что опомнившись, девушка оборачивается к приятелю с недоговоренным вопросом и долей чего-то, напоминающего беспокойство. Он отмахивается:     —Да всё равно.     Сдвигаю брови, непонимающе переводя взгляд с одной на другого, но не слишком требуя пояснения этому короткому диалогу. Не хочу лезть в чужие внутряки. Не хочу становиться частью всего, творящегося в стенах Дворца культуры.     Однако парень опережает разговорчивую подругу, впервые обращаясь ко мне:     —У меня астма.     Астма…     В задумчивости прокашливаюсь. Из-за простуды всё доходит до меня с заметной задержкой.     —Что? Астма? —озадаченно опускаю глаза на остывающий окурок и спиной чувствую ветер, забивающий запах табака в помещение. Окоченевший мозг колет осознанием собственной бестактности. Вроде и наплевать, а вроде и совестно. Стоит извиниться? —Прости, я не знала.     —Тут не за что просить прощения, —мирное поднятие ладоней. Точь-в-точь такое, как любит показывать отцовский сын. За секунду по спине пробегается табун мерзких мурашек. —Я могу спокойно стоять рядом с курящими, не парься. У меня все в семье дымят, это уже привычное дело.     Напряжённо молчу в размышлениях, всё-таки вздёргивая плечами.     —Ладно, —наблюдая за всё же несколько предостерегающим выражением Володи. В принципе, не то чтобы его болезнь сильно повлияла на мое желание освоить это место под собственные нужды. Да и если он говорит, что всё нормального, значит, причин корить себя нет.     Больше меня смущает…     —А как в душном зале так долго петь с заболеванием лёгких? —несвойственное мне любопытство, но самое что ни на есть искреннее. Потому что я уже уверена, что сегодня лично мои лёгкие непременно подведут. —Да и вообще петь.     —Один бог знает, —Наташа вновь вырывает законную главную роль говоруна, пока они загадочно улыбаются и переглядываются. —Кравцов как ингалятор — наорал, так снова дышишь, как ни в чём не бывало.     —Почему-то в моём случае работает наоборот, —бурчу себе под нос, вызывая у девушки смех. Хотя это и не претендовало на звание шутки.     Слишком задержавшись глазами на парне, таки отворачиваюсь к стенке у самого шва потолка, где ползёт смоляной медлительный таракан. Завораживающе долго передвигает ножки, спускаясь ниже. Как будто вот-вот сорвётся и рухнет кому-то из нас на голову. Меня передёргивает настолько резко, что к горлу подступает тошнота. Нервозно накидываю на голову капюшон, вздрагивая от вновь раздавшегося расслабленного голоса Лосевой:     —Да, кстати, Саш, тебя Кравцов искал. Спрашивал, есть ли ты сегодня. Похоже, что-то важное, —вскидывает брови на мой моментально ставший хмурым вид, отчего приходится отрицательно помотать головой, мол, всё нормально. Просто хмурюсь, как обычно. Ничего не случилось. Наташа говорит самым непринужденным тоном. Её, наверное, единственную из всего хора не смущает ничего в отношении меня. Все спросили, все посмотрели, как на иноземное существо, все шепнулись за углом. И только она глядит открыто и безразлично. Ну или слишком хорошо скрывает любопытство. И именно Наташина реакция кажется самой естественной и правильной из всех. —Он, наверное, в зале, ещё восемь минут до начала репетиции, —нехотя поднимаюсь, отряхивая джинсы от налипшей пыли и грязи. Руки из-за неё тут же становятся серыми и сухими.     —Спасибо, что предупредили. Закроете?     Она подготавливает руки, разворачивая ладонями ко мне. Запоздало подкидываю ключ, и Лосева ловит его аккурат кончиками мизинцев.     —Да, да. Выходи аккуратнее, —приободряюще касается моего плеча совсем невесомо, что ничуть не отталкивает. Странно, если учитывать, что прикосновения чужих людей мне не слишком приятны. А Лосева для меня человек как раз-таки чужой и едва узнаваемый в лицо. Парень сторонится от дверного проема, когда я подхожу и, замедленно прислушавшись к тишине за стенкой, толкаю дверь.     Коридор пустынной линией тянется множественными поворотами, изредка в закутке стен попадается кулер без воды или без стаканов, по жёлтым облупленными стенам развешаны флажки, чьи-то грамоты в рамках, объявления о фестивалях, конкурсах, концертах. В самом конце, у больших окон виднеется скопление горшков с большими зелёными растениями. А за стеклом темно, как глубоким вечером — обманчиво затянутый чёрными тучами день. Неприятный свет ламп, под которым только чаще мерещится живность в виде тараканов, когда вглядываешься в стыки стен, полов и потолков. Хочется блевать. Я бреду размеренно и тихо, зная, что скоро нужная дверь всплывет перед глазами. То за одной, то за другой стенкой слышатся различные звуки, образующие дикую какофонию, от которой гудит в голове. Зал народных танцев находится на первом этаже в противоположной части здания, но их топот и громкая музыка добираются даже досюда.     Атмосфера всех Дворцов культуры удручает примерно одинаково, ещё начиная с названия. Дворец. Обшарпанное грязное здание шестидесятых без ремонта. Соответствие с чином откровенно нулевое. Подумать только, и как Кравцов в своих роскошных костюмах осмеливается заходить в эту помойку?     И на черта он меня искал?     По статистике последней недели «тебя искал Кравцов» из раза в раз заканчивается какой-то немыслимой дикостью. Искал. Искал. Как же ужасно и настораживающе звучит это слово. Особенно в контексте с этим мужиком.     Предварительно скидываю с головы капюшон, несколько раз стучу в шатающуюся приоткрытую дверь, толкая её. Однако не успеваю даже переступить порог, когда, даже не видя ни единого лица, чувствую на себе груз внимания. Забылась, что мы не в школе, и тупанула. Постучалась. Ничего нового.     Похуй. Разве не все приличные люди стучатся, прежде чем войти? Гляньте на меня, приличие из ушей льётся.     —Здравствуйте, Александра, —немного поворачиваю голову, замечая его неожиданно близко. Будто поджидал у самых дверей с топором в руках. Первый шаг — пробитый череп.     Кравцов в чёрном костюме, причудливая ткань которого как-то особенно красиво переливается на свету. Из-под застёгнутого пиджака виднеется бордовый уголок — жилетка, скрывающая нижние пуговицы белоснежной рубашки. Господи, какой же он вылизанный. Эти уложенные волосы. Тонкий прямой нос. Гладко выбритый подбородок. Даже туфли как новые. Никогда чистота и красота не казались мне такими мерзкими.     Мрачно киваю:     —Здравствуйте, —зачем ты подошёл?     Все отворачиваются практически моментально, потому что ничего интересного не происходит. Впрочем, зная Кравцова, это он может изменить по щелчку пальцев. Только недалеко стоящий от Виктора Николаевича Чернышёв коротко салютует мне, отвлёкшись от папок с множеством листов. Он копошится, раскладывая все попадающиеся под руку листы по файлам. Действительно доверенное лицо. Отвечаю ему скованным кивком — никак не могу привыкнуть к новым лицам в своём окружении, — но тут же встречаюсь с пристальными глазами литератора. Между нами повисает напряжённая тишина, потому что в его серых радужках я снова теряюсь, особенно стоя настолько близко. Отсюда они кажутся ядовитыми и неживыми, словно в тебя смотрят протезы.     Выдавливаю:     —Что-то не так?     Медленно выдыхаю ему в лицо, пытаясь немного отодвинуться, как вдруг Кравцов улыбается своим холодным отстранённым выражением, делая глубокий вдох. Доходит спустя пару панически некомфортных секунд. Читаю по предосудительному выражению литератора, как по книжке: он учуял запах табака. Вполне очевидно, что в хоре курение не в почёте. Мой и без того хрипящий от кашля голос выдаёт всё с головой.     Стискиваю челюсти от раздражения. Если он сейчас хоть слово скажет…     Литератора никак не касается мое курение. Хватит и того, каким образом он притащил меня в свою шарагу. Разве могут быть ещё какие-то требования? Застегни рубашку, не втягивай живот, для коллекции этого «перестань курить» прямо-таки не хватает. Пускай заранее идёт в пизду со своими закидонами.     —Ничего.     Ещё бы ты мне что-то сказал.     Мудило.     —Ладно, —и вновь пауза. И вновь его проникающая под кости улыбка. —Вы меня искали?..     —Да, —Виктор Николаевич делает шаг назад, протягивая руку к тумбе, где стоит его кофе в стаканчике. На душе становится чуточку легче от вновь образовавшейся дистанции, хотя в ноздри всё ещё забивается аромат, в душном зале концентрирующийся в гораздо большем радиусе относительно литератора. Приятный аромат. Интересно, это стиральный порошок или парфюм? —Девятнадцатого числа, —говорит тихо и низко. С насмешкой наблюдая, как мне приходится снова подойти на то же расстояние. Подставляясь под неожиданный запах мяты, опять. Тварь. Надеюсь, это кофе ты на себя прольёшь, —мы выезжаем на концерт. Как раз один из тех, о которых я Вас предупреждал.     Девятнадцатого?     —До него ведь осталась неделя.     На моё недоумение мужчина отвечает пародией. Медленно отпивает кофеин. Затем мягко поднимает брови, играясь с интонацией:     —И?     —Я не успею ничего выучить за неделю.     —Успеете.     И это не прозвучало как заверение. Скорее, как приказ.     Руки машинально скрещиваются на груди, и это оказывается наиболее удобной позицией, чтобы меня не сдуло с ног одним его взглядом, крадущимся куда-то вниз. Оценивающим. Виски давит от комка эмоций, доведённого внутри до кипения. Вдох-выдох. Счёт до трех.                                  Как будто это хоть раз помогало.     —Смею напомнить, —искусственное спокойствие в голосе еле слышно дрожит, —что хорошо спеть на концерте — не моя сфера интересов. Я зашла в это здание, и этого уже достаточно для моей части уговора. Так что, кажется, Вам гораздо нужнее, чтобы я знала текст и технику пения. Разве нет?     Смотрит.     —Так вот, недели мало.     Смотрит.     Смотрит.     Улыбается. И эта улыбка полосует по лёгким, как лезвие. У Кравцова, наверное…     Мужская рука неожиданно протягивается ко мне. Настолько резко и одновременно плавно, что я с замедлением соображаю, что он творит. Обхватывает сзади за шею, надавливая пальцами и тем самым принуждая шагнуть ближе. Казалось бы, куда больше сокращать дистанцию? В ступоре пялюсь в его зрачки, боясь потерять их из виду, потому что чувствую, как в нас упёрлось сразу несколько взглядов со стороны остальных ребят. Но, что важнее, он титанически спокоен. Прямо как когда-то в зале, сжимавший в руках мою челюсть.     Литератор наклоняется, и уровень наших глаз выравнивается почти без отклонений.     Какого чёрта он делает?     —Александра, я не помню, чтобы давал Вам право выбирать, куда идти, а куда нет, —почти шёпотом, от которого скрежещет в затылке. Голос спокойный, с расстановкой. Словно самая обычная беседа. И могла бы быть — но только не с Кравцовым, — однако его ледяные пальцы разъедают кожу за ухом слишком ощутимо, чтобы думать, что всё в порядке вещей. Один мгновенно соскальзывает вниз, под ворот, упираясь в седьмой позвонок.     Каждый раз, что Кравцов приближается ко мне на то невероятно короткое расстояние, заставляющее задерживать дыхание, внутри поселяется странное чувство. Приходящее. Даже, возможно, прибегающее. Смесь испуга, отвращения и чего-то ещё. Схожее с сонным параличом: ты можешь бесконечно наблюдать, чувствовать, как сердце пропускает удары, как в замирании дрожат все внутренние органы, но двигаться не получается. Только чёрный экран и чистые серые глаза. И, вдобавок к этому, холодно, как нигде и никогда.     —Мне кажется, Вы и так пользуетесь большим количеством поблажек с моей стороны. Причём не только здесь, но и в школе. Поэтому Вы едете вместе со всем хором. А что касается подготовки, —всё вокруг становится серым, потому что его радужки видны везде. На стенах, на тумбе, в качестве содержимого оставленного на рояль пластикового стаканчика. В подкорке мозга. Я даже не уверена, удается ли мне отвести от мужчины взгляд. Ебучая Медуза Горгона. —Не сомневайтесь, ей мы займемся с особенно большим усилием, чтобы выступить достойно. Без слабого звена. Вы меня услышали?     Маньяк.     Готова поклясться, что это не мой кулак влетает под его ключицу. Не от него слышится хруст. Не от него взгляд Кравцова мрачнеет на десяток оттенков — никогда бы не подумала, что у серого цвета их так много. Но под костяшками вибрируют чужие рёбра, и, я вижу, слегка мнётся белоснежная рубашка, где отпечатывается маленькое серое пятнышко — оставшаяся на ладонях грязь из пепельницы. Внутри кто-то ликует. Маленький чертёнок, которому полюбилось портить литераторские рубашки. А снаружи кто-то находится на грани между тем, чтобы задохнуться от накатывающего страха и вгрызться в его зацепившуюся за меня мёртвой хваткой конечность.     Кто там говорил, что Кравцов — заменитель ингалятора?     —Следите за руками, —его кожа жгуче холодная. Как будто опускаешь ладонь в жидкий азот. И через неимоверную боль держишь, лишь бы отодрать его пальцы от краснеющей шеи.     Мужчина поддаётся. Слишком очевидно, чтобы считать, что моей силы хватит, дабы сдвинуть с места хотя бы его мизинец.     Воздух царапает горло.     —Это совет. Пока что.     Мнёт челюстями, уводя подбородок в сторону. Ровно так, чтобы дыхание коснулось мочки уха с той же успешностью, что и по-скрытному тихое:     —Ваш язык пострашнее моих рук. Давайте ему меньше воли.     Выпрямляется. А я до сих пор чувствую его совсем рядом, когда уложенные волосы щекочут кончик носа. Сейчас он отдалённо напоминает кого-то. Тень. Худую, высокую, костлявую. Выкуренная несколько минут назад сигарета уже никак не спасает. Щелчки в голове и озноб возвращаются на свои законные места, словно никуда не девались.     —И это тоже совет.     Все видят его уверенно вздёрнутый подбородок. Холодный мрачный взгляд. Острый изгиб бровей.     И мои блядски трясущиеся руки, бессильно повисшие вдоль корпуса.     —Мне нужен будет номер Ваших родителей.     Первые три секунды мысли крутятся только возле настороженно глядящих в нашу сторону хористов. Планета будто остановилась, и с их стороны не раздаётся ни малейшего движения, ни единого звука. Шороха. Народники на первом этаже вырубили колонку с музыкой, хотя всю жизнь казалось, что их ничем в этом мире не заткнуть. Наступит конец света, но их дурацкая музыка продолжит звучать как самый отвратительный реквием. Даже стучащий за окнами дождь на время уступает место кладбищенской тишине.     Им всем хватает единственного пробега глаз от Виктора Николаевича. Словно это команда: «продолжаем». И каждый продолжает заниматься своими делами: ныряет глазами в телефон, переговаривается, встревоженно листает ноты, выходит из двери, как планировал пару минут назад. Будто ничего не было.     Вот оно, управление Вселенной.     Натыкаюсь на литераторское лицо исподлобья. Он глядит с таким ожиданием, будто пришёл в театр, а спектакль никак не начинается. Господи-боже, позовите буфетчицу, пускай нальёт ему пятьдесят грамм крысиной отравы.     —Что?     —Номер Ваших родителей.     Кого?..     —Родителей? Зачем?     —Я обязан уведомить их, кто, куда и когда Вас повезёт, —очевидное невероятное. Лишний повод выставить себя не шибко мозговитой перед этим надменным козлом.     Висну пару мгновений. Натужно киваю.     Мразь.     Оглядываю его безмятежное выражение, надеясь, что это последний раз за сегодня.     У Кравцова, наверное, самая стрёмная улыбка из всех.   * * *     Этот вечер удивительно мерзкий. Возможно, потому что дождь закончился только пару часов назад, а после него на город напал жуткий морской ветер, теперь кажущийся особенно холодным. А возможно потому, что в очередной раз абсолютно всё казалось странным и неправильным. Или причиной тому был Кравцов, вычерпавший из меня последние остатки сил. Снова трехчасовая спевка. Снова взгляды, вздохи, замечания, издевательские тона, вопросы от других хористов.     Буквально в первом же перерыве на меня едва не накинулись люди, насытившиеся зрелищами и требующие на этот раз объяснений. И когда Чернышёв первый подвёл меня к кругу ребят с вопросом «что это было?», я до сих пор сама не понимала, каков ответ.     Кравцов всегда уходил в перерывах. Почти выбегал. Хлопок в ладони — и дверь уже открыта, а его и след простыл. Как будто мы все были так неприятны ему, что преподаватель не выносил и лишней минуты в нашем обществе. Его Величество так тяготилось этими криво поющими малолетками, которые смотрели в ответ с не меньшим недовольством. Поэтому всеобщее оцепенение улетучивалось из зала вместе с Виктором Николаевичем. Мы начинали носиться и шуршать, как тараканы при выключенном свете. Даже в этих его обычаях находилось место для моего чувства невероятного унижения.     Я до последнего пыталась спрятать свою потерянность, оглядывая всё ещё не слишком знакомые лица, сконцентрированные рядом.     —Он мудак, —вышло почти через ком в горле. —Ничего нового, —находя долю фундаментальной поддержки в глазах Наташи, узнавшей о странностях у входа только с чужих слов, и Лёни. Он следил за мной с особо заметной внимательностью. Стоявший ближе всех, видевший лучше всех и, очевидно, что-то да слышавший. Парень поймал мой ответный долгий взгляд с напряжением. Почему-то кивнул. Как будто понял больше, чем я пыталась дать понять.     —Почему он к тебе так цепляется? —не помню, как звали девочку. Из всей внешности определительными чертами были только кудрявые черные волосы и родинка над верхней губой. Она стояла в первом ряду на станке, в левом углу. Счастливица, через которую почти никогда не проходит взгляд литератора.     —К слову, да. Каким бы Кравцов ни был приебистым, он никогда не делал… —очередное не отпечатавшееся в сознании лицо, —так.     Слева началось отдельное бурное обсуждение. Меня настойчиво тянули в другое.     —Очевидно же, что он на голову повёрнутый. Вы не забыли, как он в прошлом году наседал на Колю? Помните парня того? Кравцов ведь его через неделю выжал.     —Да этот Коля, извини меня, пришёл никаким.     Дверь в зал немного пошатывало из стороны в сторону. Она мерно скрипела на слабом ветру, фланирующем по длинным коридорам. Лёгкие тут же почувствовали, как в них поступил свежий воздух. Голосов вокруг стало больше, и все перемешивались между собой. Виски начинало потихоньку сдавливать болью, пускай я даже не пыталась вычленять из окружающего гвалта хотя бы некоторые слова. Никогда не думала, что буду скорее ждать продолжения нашего нескладного писка на репетиции, чем перерыва.     Лёнин голос неожиданно чётко врезался в лицо. Казалось, после него все внезапно приумолкли, несмотря на то, что заговорил он довольно низким тоном.     —Странно, да? Хоть ты и только пришла, но такое ощущение, что вы с Кравцовым знакомы намного дольше.     Остро. Слишком острый вопрос.     И в его лице была абсолютная серьёзность. Намеренная обдуманная фраза. Зачем?     —Чего?     Моя резкость здесь, конечно, излишняя. Что ни шаг, то трясина.     Экспертно подкивнула девчонка возле окон:     —А он вообще проводит прослушивания весной? Я ни разу не слышала.     —Мы вроде в августе приходили.     —Я слышала, что кто-то в декабре пытался.     Слишком много людей. Слишком душно. И совсем нечего ответить.     Бессмысленно отрицать, что в любом случае, как ни изверни, выглядит ненормально. Конец года, из ниоткуда взявшаяся я, к которой слишком часто обращается, слишком часто упоминают (для трёх дней знакомства уж явно), с которой странно общаются. И которая теперь не может ответить внятно ни на один вопрос. Просто мне непонятен этот активный интерес. Допросы. Шёпот за спиной и в лицо. Почему всех так это волнует?     С первого дня здесь меня одолевает смутное некомфортное ощущение. Наверняка так происходит с каждым новичком в хоре Кравцова. Постоянное чувство, что за тобой наблюдают и обсуждают, даже если ты ничего не делаешь. Рыбка в аквариуме, на которую дети не могут насмотреться. А потом, осмеливаясь, норовят опустить руку в воду и ткнуть в рыбку пальцем.     Достаточно похоже на стиль самого литератора.     Наташа фактически спасает. Она загребает меня рукой за плечи, выводя из окружения, и это не берёт у неё практически никаких усилий. От неожиданности почти скидываю девичью руку, но та, как ни в чём не бывало, остаётся в районе локтя, как рыболовный крючок.                                  Не слишком ли много параллелей с водной фауной?     —Эти любопытства уже скорее к самому Кравцову. Что важнее ваших следственных допросов, Саша мне сейчас нужна. Ну-ка, покажешь мне сейчас один момент в полифонии.     Со спины накатывает раздражение. Мне не нужно было всё это. Я не хотела, чтобы кто-то пытался меня спасать. Не от чего, Наташ. На кой чёрт?     Я думаю: какая неумелая ложь.     Разве что не подстава, потому что лучше меня самой уже никто не выставит Александру Цветаеву конченной и подозрительной.     Но она реально берёт в руки нужные листки с нашей ступеньки, неопрятно разглаживает сгибы, спрашивает, как правильно вытянуть ноту, когда на неё не хватает воздуха к концу такта. Как будто я знаю. Как будто это действительно было стоящей причиной. Чего она хочет? Зачем идёт на контакт с упорством ледокола?     И она обо всём этом молчит. Этим Лосева немного похожа на Яну.     Однако, что самое важное, от меня действительно отстают, хотя бы на время. До конца репетиции никто не стремится подойти лишний раз, кто-то и вовсе забывает о моём скромном существовании. А Наташа в моих глазах обретает новую полезную черту.     Даже спустя несколько часов я до сих пор слабо понимаю, что сегодня произошло. Почему взбесился Кравцов? Почему повел себя именно так? Где маска либерального «Вы вольны делать свой выбор»? Где та плавность и последовательность, с которой он ходит по классу и докапывается до каждого встречного и поперечного? Где лакированное изящество?     Промаргиваюсь, когда одна из капель срывается с крыши козырька прямо мне на нос.     Внутри образуется неприятный осадок. В литераторе есть что-то колоссально противоречивое. Выглаженные до идеального вещи, чистые ботинки, аккуратная прическа, недешёвые часы, но — хаос в розовом кабинете в школе, грязный старый зал для репетиций, скачки в поведении. Привычная невозмутимость, но почему-то иногда — взрыв с выдержанной уверенностью и покоем в глазах. Вот только до такой степени, чтобы вкогтиться в чужого человека.     «Да не дай бог снова приблизиться к такому».     Кажется, что эта фраза выгравировалась в памяти навечно.     Порыв вцепиться в челюсть или шею собеседника — явно не из разряда адекватного. Однако если тогда в злополучном школьном актовом это было похоже на зарождающееся бешенство, то сегодня впечатление не слишком похожее. Скорее расчёт. Нематематический, таинственный расчёт самого Кравцова. Перед всем своим хором, как бы ни был зол, я уверена, но Кравцов бы сдержался. Он сделал это специально. На виду у всех, слишком близко. Другой вопрос — зачем ему это нужно?     Выставить меня дурой в урон собственной репутации — сомнительная затея.     Звон колокольчика над дверьми раздаётся откуда-то извне, когда я осознаю, что бездумно пялюсь на тёмные витрины нашего антикварного чересчур долго. Свет там не горит, а на дверном стекле табличка повернута на улицу стороной «закрыто». Дед не открывал магазин сегодня, возможно, даже не спускался из квартиры. И к лучшему. Поворачиваю голову на главный объект своего пришествия, который лениво спускается по ступенькам, глядя в телефон. Не дойдя до меня шага, Паша поднимает глаза, полные удивления и настороженности. Выглядит немного загруженным, но самым привычным. Джинсы, мастерка, немного взъерошенные волосы. Хоть что-то сегодня не кажется непредсказуемым.     —Ждать тебя — занятие не из приятных.     До этого у Шкурника было недоверчивое лицо. Сейчас, чтобы его описать, не подойдёт ни один эпитет.     —Мы теперь даже начинаем разговор с наездов?     —Мы всегда и начинали.     Хмыканье сродни усмешки.     —Да, точно, —делает последний шаг и сходит со ступенек окончательно, потому что моя голова даже так не закрывает обзор на антикварную лавку напротив. Напряжённо мажет по ней, уже сделав какой-то вывод. Затем снова возвращается ко мне и словно убеждается в правоте собственных мыслей. —Как я мог забыть.     У него несколько обиженный вид: сведённые в непривычном изгибе брови и сжатые губы. На считанные секунды Пашино внимание привлекает собственный телефон, зажатый в руке, как будто мгновение назад там было что-то важное. Однако парень убирает его в карман. Когда я подношу к губам сигарету, оказывается, что она давно дотлела. Приходится полезть в рюкзак за новой, тоже некогда настрелянной на улице. Надо бы купить новую пачку, чтобы перестать опустошать запасы на чёрный день. Хотя чёрные дни уже давно начались.     —Что случилось?     Выжидательный тон.     Почему-то не привычное «что-то случилось?». Именно «что».     —Ничего.     —Когда ничего не случается, ты не ждёшь меня с подработки, особенно в будни.     Киваю в сторону дороги синхронно с щелчком зажигалки. Через секунду к моим шагам присоединяются его, и мокрая от дождя плитка оживает, противно хлюпая и цокая под подошвой.     Ветер не слишком удачно уносит табачный дым вперёд, и нам обоим приходится проходить через него. Я знаю, что Паше никогда не нравилось мое курение, хотя сам он ходил с пачкой, сколько я его помню. К счастью, все нравоучения остались далеко в прошлом, поэтому по нынешний день даже грустные обречённые взгляды-вздохи со стороны друга сократились до минимума. Почему-то при мне он перестал курить несколько месяцев назад. Возможно, пытался бросить. Зато сигареты всегда успокаивали меня, сейчас это позволяло бесстрастно говорить «ничего» и не думать о хоре, деде, школе.     —Кравцов?     Плечи самовольно вздрагивают. Исключительно из-за неожиданности.     Изо рта вырывается истерическая усмешка. Когда он стал первой темой во всех наших диалогах?     —Нет. Говорю же, ничего не произошло.     —Почему ты не брала трубку? Я звонил семнадцать раз. Цветаева, неужели нельзя было написать хоть одно сообщение? Даже сейчас. Что, если бы сегодня меня не было на смене — ты ждала бы до ночи?     —Я позвонила Яне и спросила, где ты.     Мимо пронёсся незадачливый велосипедист с расшатанным рулём. Была всего пара секунд, чтобы сместиться на узкой дорожке и не стать жертвой виляющего ездока. Паша удивительно быстро среагировал, за локоть потянув меня к себе, ближе к бордюру. Ручка руля невесомо коснулась спины, но, честно говоря, это были цветочки по сравнению с тёплой ладонью, прижавшейся к руке. Короткое мгновение, чтобы убедиться, что меня не заденут и я сама не дёрнусь под колеса — обыкновенный пустяк, но этого хватило, чтобы стыд, консервировавшийся с субботнего вечера, вылился наружу. Пускай я задержалась перед Пашей дольше необходимого, препятствуя продолжению пути, тот мягко подтолкнул вперёд, словно ничего не заметив, ядовито усмехаясь:     —Ага, вот как. То есть сестре моей ты звонишь, а мне — нет. Хотя вы и в школе виделись уже.     Пепел ссыпается на джинсы, но их и так давно пора стирать. Ни пыль из ДК, ни табак их уже не испортят.     В голове, помимо стыдного рева в Шкурниково плечо, крутятся варианты ответа. Но всё сводится к тому, что мне в итоге неловко звонить Паше. Брать трубку у Паши. Печатать ему дежурные сообщения. Да вообще всё, связанное с ним. Почему в тот день именно Шкурник оказался в магазине…     —Не знаю, —с другой стороны, если бы не он, произойти могло бы что угодно. Сколько всего невысказанного могло вырваться из меня. Насколько бы хватило этой слепой ярости.     К счастью, Паша оставил всех нас в неведении.     —Извини.     Так и не находилось сил и слов, чтобы поблагодарить.     Парень глубоко вздохнул. Потом ещё раз. Вызывая у меня непроизвольную полуулыбку сквозь очередную затяжку.     —Ну ты же хочешь курить.     И издевательский дым вероломно ударяет его по мигом напрягшемуся лицу.     —Нет.     —Паша, это самовнушение. Зачем бросать, если уже начал?     —Предпочитаю дожить хотя бы до сорока лет, а не окочуриться в двадцать пять где-нибудь за гаражами или от туберкулеза.     —Воу, —не сдерживаюсь, вмазывая ладонью между его лопаток, отчего друг охает, сгибаясь пополам. Взгляд не сулит ничего хорошего, но это не отгоняет резкого веселья. —быстро ты переобуваешься. Года два назад ты едва ли не каждый день торопился окочуриться где-нибудь за гаражами.     Хмуро перекатывает челюстями, отворачиваясь. Вдалеке, но уже в зоне видимости гудит электричка, бросающая огромную серую тень на платформу. Именно за ней Паша наблюдает с каким-то завороженным видом, как будто ищет везде повод, чтобы не смотреть на меня. Как только жар от огонька достигает пальцев, уже пятая сигарета за сегодня летит в сторону ближайшей мусорки. Бьётся об обод, отскакивая в бак. Точность никогда мне не изменяет.     Почему-то смотря на такого Шкурника: мрачноватого от вида всей улицы и ужасной погоды, задумчивого и немного обиженного на меня, — очень хочется потрепать его по и так взъерошенным волосам. И я в непривычном порыве так и делаю, хотя приходится на ходу вытянуться вверх, приподнявшись на носочках. Выражение друга цепенеет. Сильно выступают желваки и нижняя челюсть. Только ноги продолжают двигаться, как точный механизм с железной гарантией. Внимательно наблюдаю за медленно вздымающимися крыльями носа. Не слишком ровного. С еле заметным шрамом возле переносицы. С несколькими забавными веснушками, которые идут ему и не идут одновременно.     Совсем не идеальным.     —Прекрати.     Чуть не спотыкаюсь, смаргивая накатившие размышления.     —Что?     —Не порть мне прическу.     Отнимаю руку всего на секунду, и то скорее от шока, чем от его просьбы сквозь зубы и с непрямым взглядом. Вспрыскиваю:     —Какая прическа? Вид твоей шевелюры испортить может только если пролысина.     У Паши действительно мягкие, приятные на ощупь волосы. Достаточно короткие, а потому иногда колющие ладони.     Интересно, У Кравцова они противоположно жёсткие?     Так, стоп. Что?     Аля, блять…     —Какая же ты… —виски оказываются в цепком захвате двух рук, мигом зарывающихся в волосы. Теряю все слова и смешки, от неожиданности даже опуская руки, пока он реально портит мне прическу. Около шести секунду обзор намертво перекрывается, после чего мой лоб едва не врезается в грудную клетку парня. —невыносимая, —рукой заводя за уши передние пряди, которые изначально лежали на лице. В исступлении гляжу на посветлевшее строгое лицо Паши. На лбу появилась складка, в уголки глаз и рта закрались морщинки. Будто… будто он вот-вот заржёт.     Нащупываю свои волосы, пытаясь понять, насколько ужасно они теперь лежат на голове.     —Ах ты парикмахер недоделанный.     Теперь он и вправду откинул голову назад в громком смехе. Чересчур заразительном смехе.     —Паша, это не по-пацански, —сквозь сдерживаемый хохот.     —Ты теперь как Зверев.     —Чего?! Я тебя прикончу.     Мимо по улице проползла старушка, держащая клетчатый зонт над головой, хотя с неба уже ничего не падало. Она охнула с чем-то обыкновенным по типу «ну и шпана», свернув у первой же булочной. Шкурник неловко начал приглаживать мои волосы, пытаясь восстановить разрушенную линию пробора, но с учётом, что меня в смехе почти согнуло вдовое, делать это ему было непросто, тем более на нашем плавном ходу.     Мини истерика прекратилась у самой станции, когда нужно было проходить через терминал и связывать слова перед работницей за кассой. Пока она лениво пробивала билеты, под нос ругаясь на заевший аппарат, я разглядывала станцию. Хоть и была на ней в тысячный раз, всё равно не могла наглядеться на скромную, но симпатичную платформу. Аккуратно уложенная плитка, колонны в холле, старые часы в черной литой оправе, большие окна, угол со всевозможной растительностью перед главным входом, покрашенные ровные лавочки. По сравнению со всеми остальными станциями на маршруте электрички, эта, у Старого города, была наиболее красивой. Сразу было видно, за какими частями города ухаживают.     Пробив мой билет, женщина всучила его с резким «держите», принимаясь бухтеть над аппаратом теперь для Шкурника. Тот никогда не соглашался, чтобы я платила за него, да и настаивать не приходилось. Личный бюджет редко позволял быть щедрой.     Паша теперь степенно молчал и смотрел на меня с каким-то неясным вдумчивым выражением. Это неприятно давило, потому что я совсем не находила нужную эмоцию в нём. До хоть какую-нибудь чёткую эмоцию.     —Что с тобой?     —Приятно видеть тебя спокойной.     После этих слов лицо парня приняло ещё более радостное выражение, и я совершенно потерялась, едва не упав с лавки в вагоне. Отвернулась, пытаясь найти в окне напротив своё отражение. Спокойной. Если подумать, действительно редкое зрелище.     —А если серьёзно, почему ты сегодня пришла? Ты ведь в итоге не заходила к дедушке.     Исправная наблюдательность.     Даже пугает, насколько Шкурник меня изучил, что смог понять это за одну секунду, стоя на крыльце.     —М-м... Да нет, ничего. По-обычному уродский день, —колко усмехаясь в глубину пустого и слабоосвещённого салона. Электричка неспешно тронулась с места, за окнами замелькали тёмные сырые деревья и старые здания. Даже странно, что в поезде почти никого нет в рабочий день: несколько стариков и уставших взрослых людей, разместившихся в соседних вагонах. Наш умиротворённо тих и одинок. —Кравцов опять чудит. И на концерт меня свой собирается тащить. Девятнадцатого апреля — просто абсурд. Это ж надо было такое число подобрать.     —А что с числом?     —Девятнадцатого умер Циолковский. И Паскаль. А двадцатого родился Гитлер. Ничего хорошего в эти дни ждать не стоит.     Шкурник вновь засмеялся, слегка задевая своим коленом моё. И тут же отводя в сторону.     Концерт… Не думала, что всё это вернётся в мою жизнь всего через год, да ещё и так бесцеремонно. Уже напрочь стёрлось из памяти это ощущение сцены, когда только ты и зал. Кому-то легче представлять, что зрители без одежды, чтобы чувствовать себя увереннее, кому-то представлять, что зрителей нет. Я не нашла для себя успокоения. Главное — просто не искать ничего глазами. Ни родителей, ни преподавателей, ни знакомых, ни самых скучающих. Просто не видеть лиц. Вот и вся формула. К счастью, на моих концертах с самого детства никого искать и не приходилось.     —А, кстати. Кравцову нужен номер моего отца. Можно я дам твой?     Брови Шкурника съезжаются так плавно, что его резкий поворот головы в мою сторону становится неожиданностью. Снова лицо, полное непонимания и усилия сдержать смех.     —С чего вдруг?     А я ждала шутки «хочешь, чтобы я побыл твоим папочкой?».     —Ну…     На секунду в голове рождается картинка, где литератор звонит отцу. Алло, здравствуйте, я мудак из хора, куда ходит Ваша дочь. Мне надо, чтобы Ваша дочь поехала со мной в тартарары, потому что Ваша дочь должна быть на моём концерте. Кстати, а Вы не знали, где Ваша дочь пропадала на моих уроках почти весь учебный год?     Вашадочьвашадочьвашадочь.     Аж тошнит.     А потом этот отвратительный мудак-номер-два, в доме которого я частично обитаю, пытается выпилить мне мозги в очередной раз. Как будто ему звонил не руководитель хора, а рокер-наркоман, с которым я жмусь по вечерам в гаражах. Лишние хлопоты и нервы.     —Не хочу, чтобы они созванивались. Наверное, случится атомный взрыв от передоза ублюдочности, если эти двое начнут разговор друг с другом, —под конец простуда снова даёт о себе знать: в горле першит. Откашливаюсь в сторону, заглушая объявление станции из трескучих динамиков. В салон заходит пара лет сорока: он в оранжевом дурацком свитере, она в малиновом плаще. Глазам становится больно от таких ярких красок, приходится отвернуться почти сразу же обратно, к задумчиво-расслабленному Паше. Он чуть сполз вниз, уложив затылок на спинку лавки, где она соприкасалась с пластиковой рамой окна. Откуда-то из-за туч на пару секунд показалось блёклое солнце, пробежавшись по взъерошенным волосам и лбу близ линии бровей. На душе отчего-то стало ещё спокойнее.     —А отец тебя не потеряет? —по тону понятно, что Шкурнику абсолютно неважно, кто и где меня потеряет, когда речь заходит об отце. Дежурная фраза перед тем, чтобы очевидно ответить на мою просьбу «да». Потому что просьба тоже достаточно дежурная.     —Как видишь, теряя, он явно не ищет.     Ломаный оскал. Максимум, что я могу из себя выжать.     —Как хочешь.     Наверное, если я попрошу его ограбить банк вместе со мной и взять всю вину на себя, он согласится так же незамедлительно и ласково.     Паша смотрит из-под прикрытых век слишком пристально и долго. Пробегается по всему лицу, снова что-то проверяя в своей голове.     —Ты собираешься в старую квартиру сейчас.     И это взаправду жутко.     Обречённо поджимаю губы и отвечаю другу сосредоточенным выражением. Они с сестрой любят копаться в чужих душах, потрошить до последней крошки. В моей у Паши получается ориентироваться так хорошо, как не умеет никто больше. Отнюдь не рентгеновский взгляд, не из ниоткуда взявшиеся данные, как это происходит с кое-кем другим. Скорее изучение до мышечной памяти. По-особенному некомфортные навыки.     Даже сейчас он подгадывает время вопроса под момент, когда электричка тормозит на привычном месте — станции недалеко от рынка. Грёбанные чуткие Шкурники.     —Да.     Устало поднимаюсь на ноги, хотя никаких моральных и физических сил дойти до дома никак не нахожу. Особенно под жалеюще-суровыми глазами парня.     Боже, не надо смотреть на меня именно так…     Отвернись.     —Я могу прово…     —Не нужно. Правда, это лишнее. Спасибо за компанию, ехать было не так скучно, как в одиночку.     Выпрямившаяся спина, упор локтями в колени. Испытующий взор, прокат челюстей. Вымученный кивок. Такой же вид, который привычен с давних пор, который вызывает подобие потерянной улыбки — что-то в этой жизни постоянно.     Не успеваю я развернуться к разъехавшимся дверям, позади слышится скрип сиденья, а затем по плечу что-то лёгкое ударяется с шуршанием, после чего Паша вкладывает мне в руку плоскую сине-красную коробочку. Озадаченно разворачиваю её названием к себе. АнвиМакс. Лимонный.     Ух, чёрт…     —Выходи уже, двери скоро закроются, —на тёплом выдохе в самый висок. Очень бодряще. Ноги мгновенно отмирают, и совсем скоро за спиной закрываются старые заедающие двери вагона. Через окно кидаю Шкурнику последний взмах рукой, встречая затаённую улыбку и мирный кивок.     Лимонный АнвиМакс, хотя мы не виделись два дня.     Губы глупо растягиваются в ухмылке, когда я вновь читаю название.     Что я сотворила с этим парнем…